Содержание номера Архив Главная страница


Валерий ЛЕБЕДЕВ (Бостон)

БЛАЖЕН МУЖ, НЕ ИДУЩИЙ НА СОБРАНИЕ НЕЧЕСТИВЫХ

(Окончание. Начало см. Вестник #1(182))

29 декабря 1971 года на заседании правления московского отделения Союза писателей Галича из Союза исключили. Мужественная бабушка Агния Барто и еще трое посмели при голосовании воздержаться. Их пригласили на узкое совещание, где бывший генерал КГБ, а ныне секретарь союза Ильин, в содружестве с Арбузовым, Сурковым, Медниковым, Лесючевским, Грибачевым, быстро их переубедили. Повторное голосование дало превосходный результат: единогласно. По умению убеждать советские члены правления были лучшими в мире писателями. Более всего ярился довоенный руководитель студии Арбузов, в которой Саша Галич вместе с другими студийцами написал пьесу "Город на заре", утилизированную Арбузовым и выдаваемую им впоследствии за свое сочинение. Этот бывший учитель и друг орал: "Ты никогда не сидел, о чем ты поешь?! Ты присвоил себе чужую биографию!"

Я прилетел к Новому году в Москву, и мы встретились. Это было на следующий день после исключения. Александр Аркадьевич подробно рассказывал о процедуре аутодафе. Очень нежно оценил попытку Агнии Барто противостоять дикому нажиму. И, представьте себе, шутил! Песен тогда он не пел, я, соответственно, не включал магнитофон. Разговор восстанавливаю по памяти и по заметкам.

- Да, Валера, эти писатели владеют тайной писательского мастерства. Мастерства никакого, но это - большая тайна. Зато им удалось стереть грань между умственным и физическим трудом. Ибо всякая мысль требует для них огромных физических усилий, а всякое физическое усилие связано с такой затратой ума, что лучше уж полежать на даче. Так что, Валера, наш мозговой штурм они отбили лобовой атакой.

- Но при лобовой атаке, Александр Аркадьевич, обычно несут большие потери.

- Да, - вдруг печально согласился Галич. - Это все духовные мертвецы. Нельзя заниматься такими делами и сохранить живую душу.

- А что, - пытался развеять я подавленность, - может быть, написать заявление: "Прошу принять меня в члены партии и правительства?"

- Заявление прекрасное, - засмеялся Александр Аркадьевич, - но оно, кажется, написано слишком многими. А я не люблю стоять в очередях.

Обсудили с ним, какого типа письмо стоит написать в Союз писателей.

7 февраля 1972 года Галича заочно (он не пошел на это сборище) исключают из Союза кинематографистов.

Шутки шутками, но как жить? Все договора были тут же расторгнуты. Производство снимающихся фильмов ("Самый последний выстрел" и "Разные чудеса") остановлено. Из давно вышедших фильмов вымарали его имя как сценариста. Пьесы враз перестали идти.

Он начал распродавать книги. Стал "литературным негром" - улучшал чужие сценарии, дописывал сцены. Доброхоты устраивали ему домашние концерты, на которых собирали, кто сколько может дать. Жена академика В.Лебедева (мой однофамилец) Алиса Григорьевна Лебедева создала тайный фонд помощи бедствующим исключенным литераторам и анонимно посылала по сто рублей Галичу, Солженицыну, Войновичу, Дудинцеву.

Из всех благ оставалась поликлиника Литфонда. В ней работала моя старая знакомая, друг Ирина Филипповна Балычева. Желая во что бы то ни стало познакомится с Галичем, она в свое время отказалась от простого способа, который я ей предлагал, - представить ее кумиру. Нет, сама. Со сложностями, но устроилась в поликлинику Литфонда. И стала лечащим врачом Александра Аркадьевича. И его ангелом-хранителем. И вот настало время возобновить справку о состоянии здоровья Галича для того, чтобы он смог получать пенсию по инвалидности (у него было три инфаркта) - 54 рубля, смешные деньги, прожить нельзя, но все-таки хоть что-то. И вдруг звонок оттуда к заведующей: "К вам сегодня собирается обратиться Галич за справкой. Справку о состоянии здоровья для ВТЭКа не выдавать. Отвечаете головой. Подготовьте документы о его исключении из поликлиники Литфонда".

Та вызывает лечащего врача, Иру Балычеву, - такое вот дело. А Ира (это вообще необычный и яркий человек) говорит:

- А если я уже выписала эту справку вчера и сказала об этом Галичу?

- Действительно выписали?

- Да.

- Слава Богу. Если вчера, тогда с нас и взятки гладки.

Ира ушла и в своем кабинете тут же выписала справку вчерашним числом. Заведующая, добрая душа, подписала. Странно, что этот эпизод остался до сих пор неизвестным. Я о нем говорил на концертах, посвященных Галичу (это уже в 1988 году). А впрочем, не совсем странно. Ира Балычева всегда избегала публичности, воспоминания писать не стала, в концертах не участвовала... И опять вызов туда. Песни-то он продолжал и писать, и исполнять. А магнитофоны разносили их по всей стране.

- Что, Александр Аркадьевич? Севера и Дальнего Востока вам не выдержать. Про сердце свое помните? Давайте на юг, на Ближний Восток.

И полетел Александр Аркадьевич. Хоть по израильской визе (иначе не выпускали), но не на юг, а на север - в Норвегию.

За несколько дней до отлета мы снова собрались. К счастью, сохранился кусочек разговора. Последнее слово Галича:

- В отличие от некоторых моих соотечественников, которые считают, что я уезжаю, я ведь, в сущности, не уезжаю. Меня выгоняют. Это нужно абсолютно точно понимать. Добровольность этого отъезда - номинальна. Она - фиктивная добровольность. Она, по существу, вынужденная. Но все равно это земля, на которой я родился. Это мир, который я люблю больше всего на свете. Этот даже посадский, слободской мир, который я ненавижу лютой ненавистью, который все-таки мой мир, потому что я могу с ним разговаривать на одном языке. Это все равно то небо, тот клочок неба, большого неба, которое накрывает всю землю, но это тот клочок неба, который - мой клочок. И поэтому единственная моя мечта, надежда, вера, счастье и удовлетворение, что я все время буду возвращаться на эту землю. А уж мертвый я вернусь на нее наверняка.

Помолчали. Ира спрашивает:

- А в чем выход для нас, которым несколько больше тридцати или меньше?

- Вы, к счастью, представители профессии (присутствовало несколько врачей и медсестра Галича Лариса. - В. Л.), для которой нет выбора. Вам не нужно лгать.

В самом несчастном положении оказались люди моей профессии, то есть люди слова. А слово настолько уже разрушено в этой стране, что мы уже почти не понимаем, что они говорят. И они сами не понимают, что они говорят. "Все на выборы", "Вперед, к победе коммунизма", "Завершающий год пятилетки", "Досрочное перевыполнение плана бригадой коммунистического труда", "Повышенные встречные обязательства социалистического соревнования". Все это абсолютно ничего не значит - ни выборы, ни завершающий год, ни пятилетка вообще, ни тем более досрочное перевыполнение повышенных обязательств. Все эти слова не значат абсолютно ничего.

- Кстати, - продолжал Александр Аркадьевич, - я как-то видел лозунг: "Товарищ! Стой! Остановись и подумай, все ли ты сделал для перевыполнения соцобязательств, взятых нами с вами?" - он той же степени бессмысленности, как и не столь броские лозунги. Ну, возьмите такой: "Труд для народа - высшее счастье". Его можно понимать так, что когда народ трудится, то это для него высшее счастье, и чем больше трудится, тем больше счастья. А можно понимать так, что когда кто-то трудится вместо народа, а народ отдыхает, тогда народ счастлив. А можно считать, что когда трудится народ, то кто-то там, наверху, счастлив, а можно, что сами эти "кто-то" счастливы тогда, когда они трудятся для народа. А можно все это понимать как бессмысленный набор слов, что как раз и будет наиболее правильным. Гейне говорил, что пока живо слово, все можно поправить, но если и оно погибнет, то это конец стране, людям, народу.

Когда вы докладываете на пятиминутке, что у такого-то больного тахикардия, или такой-то пульс, или такое-то давление, то вы говорите правду. Вы носители конкретного добра. Пожалуй, единственные, кто могут говорить обо всем без риска обвинения в очернении, - это врачи. Вы делаете замечательное, непосредственно ничем не связанное с политикой дело. Хотя иногда оно с чем-то связано... Иногда. Но ведь это редкий случай, когда вы сказали, что у меня плохая кардиограмма, а вам приказали исключить меня из поликлиники. Это редчайший случай, случай уникальный и довольно отвратительный. А в сущности вам все равно, кто к вам приходит - Федин или какой-нибудь Медников. Или еще кто-нибудь. Вы знаете, что есть человек, которому нужно помочь. Поэтому вам сейчас не нужно угрызаться. Может быть, угрызаться придется потом. Но это придет лет через двадцать.

У Галича после изгнания была еще целая жизнь. Не по числу лет, их как раз оставалось мало. А по насыщенности. Концерты в Париже, Израиле, Америке, Франции, выход в свет книг стихов, пьес и воспоминаний ("Генеральная репетиция", "Матросская тишина"), выпуск грампластинок, работа над интересным фильмом "Беженцы ХХ века", выступление на радио "Свобода".

15 декабря 1977 года прибыла долгожданная посылка - принесли стереосистему, о которой он давно мечтал. Очень любил музыку (хорошо играл на рояле), очень нравились ему "Битлс", хотя воспитан он был на классике. Его жена, Ангелина Николаевна, пошла в булочную. Интересная была дама. В молодости - тонкая, изящная красавица, похожая, по воспоминаниям Юрия Нагибина, на "рентгеновский снимок борзой", по прозвищу "Фанера Милосская" (по случаю отсутствия третьего измерения). Александр Аркадьевич сказал: "Придешь, послушаем отличное звучание". Вернувшись через полчаса, она увидела Сашу лежащим на полу с проводами, зажатыми в руке. Удар током, больное сердце не выдержало. Он улыбался.

Ах, осыпались лапы елочьи,
Отзвенели его метели.

Последнее пристанище Александра Аркадьевича - на русском участке кладбища Сен Женевьев дю Буа под Парижем. Недалеко от могилы Бунина. Надпись на могиле гласит: "Блаженны изгнанные правды ради".

О причине смерти Александра Аркадьевича Галича ходит много слухов. Самый распространенный - агенты КГБ достали. Не думаю. Хотя бы потому, что после убийства Бандеры в 1959 году, наделавшего много шума, КГБ получил установку не применять более такого рода акций за границей. Во всяком случае, самим. Так пишет не только старый агент и организатор многих ликвидаций Павел Судоплатов, но и известный исследователь действий спецслужб Баррон в своих книгах "КГБ" и "КГБ сегодня". Это же подтверждает и генерал КГБ Олег Калугин.

И уж если об убийстве Маркова "болгарским зонтиком" стало довольно давно известно со слов таких информированных людей, как тот же генерал Калугин, то о Галиче уж не преминул бы поведать какой-нибудь специалист по мокрым делам, жаждущий геростратовой славы.

Имитация самоубийства... Версия самоубийства не имела сторонников. Но вот проницательный Юрий Нагибин, близко знавший Галича с молодых лет, полагает, что это так. В его "Дневниках" (Юрий Нагибин. Дневники. М., 1996) о Галиче написано нежно и с любовью:

"Оставить родину никому не легко, но никто, наверное, не уезжал так тяжело и надрывно, как Галич. На это были особые причины. Создавая свои горькие русские песни, Саша сросся с русским народом, с его бедой, смирением, непротивленчеством, всепрощением и естественно пришел к православию... Саша стал тепло верующим человеком. И я не понимаю, почему хорошие переделкинские люди смеялись над ним, когда на светлый Христов праздник он шел в церковь с белым чистым узелком в руке освятить кулич и пасху. Свою искренность он подтвердил Голгофой исхода. Может, стоит досказать здесь историю изгнанников. Аня (жена Галича Ангелина Николаевна) не обманулась в своих худших опасениях. После тихой (весьма относительно тихой, поскольку Аня уже познакомилась с клиникой) жизни в Норвегии они подались в Париж. Туда же последовала новая мюнхенская влюбленность Саши - мужняя жена, о которой я слышал два взаимоисключающих мнения: одно трогательно-рождественское, в духе байки о замерзающем у озаренных праздником барских окон маленьком нищем, другое - уничтожающее. Аня же застарожилилась в психиатрической больнице. Очень дорогой и комфортной - Саше пришлось подналечь на работу, чтобы содержать там Аню, - но все же и в минуты просветления не дающей радости существования. Ужасная и горестная жизнь, что там говорить. Саша разрывался между работой, концертами, бедной возлюбленной - мюнхенский муж громогласно объявил, что едет в Париж иступить хорошо наточенный резак: он был мясником по роду занятий и уголовником по той тьме, что заменяла ему душу. И на все это путаное, тягостное существование накладывалась гнетущая тоска по России, неотвязная, как зубная боль. Он свободно пел свои песни, печатал стихи, был признан, уважаем, любим, знал, что и дома его помнят, но ни один человек из тех, кого я расспрашивал о Саше, не сказал мне, что он был счастлив, весел, хотя бы покоен. Конечно, его угнетали Анина болезнь и вся нелепость обстоятельств, но главное было в том, что Саша не мог и не хотел перерезать пуповину, связывающую его с родиной. А это единственный способ смириться с жизнью в изгнании. Я не видел таких, кто бы вовсе не скучал по России, но видел многих, кто склонен был преувеличивать свои изгнаннические муки, это тоже входит в эмигрантский комплекс. Саша ничего не преувеличивал, не угнетал окружающих подавленностью, не жаловался, молчал и улыбался, но в стихах звучала лютая тоска.

Зигмунд Фрейд отвергал случайность в человеческом поведении: оговорки, обмолвки, неловкие жесты, спотыкания, он считал, что все детерминировано и перечисленное выше - проговоры подсознания. Ты зачем ушиб локоть? - испрашивал он ревущего от боли малыша, и выяснялось, что тот в чем-то проштрафился и сам себя наказал, ничуть, разумеется, об этом не догадываясь. Если б можно было спросить Сашу: Зачем ты коснулся обнаженного проводка проигрывателя? - ответ был бы один: так легко развязывались все узлы. Сознание человека - островершек айсберга, который скрыт в темной глубине. О подводную массу айсберга разбился Титаник. Все главное и роковое в нас творится в подсознании. Я уверен, оттуда последовал неслышный приказ красивой длиннопалой Сашиной руке: схватись за смерть. И никто не убедит меня в противном.

Остается сказать о судьбе Ани. Конец ее был нелеп и ужасен. После смерти Саши она бросила пить, очень подтянулась, стала заниматься общественной деятельностью, литературным наследством мужа. Затем пришла весть о скоропостижной смерти ее дочери Гали. Известие ее потрясло. Аня развязала. А тут, как на грех, приехала старая приятельница и бывшая собутыльница. Аня высоко зажгла свой костер. Однажды она заснула с непогашенной сигаретой в руке. Затлело ватное одеяло. Аня почти не обгорела, она задохнулась во сне.

Так бездарно кончилось то, что началось молодо и счастливо на гладильных досках в доме по улице Горького (там, в квартире Нагибина, Галич и Аня остались первый раз ночевать на ванне, накрытой гладильной доской. - В.Л.). А Саша вернулся в свою страну, в свою Москву, как и предсказывал, вернулся песнями, стихами, пьесами, фильмами, вернулся легендой, восторгом одних и кислой злобой других, вернулся громко, открыто, уверенно, как победитель".

В марте 1988 года театр "Третье направление" поставил спектакль по песням Галича "Когда я вернусь". Впечатление было велико. Когда шел номер со Сталиным ("Вижу бронзовый генералиссимус шутовскую ведет процессию... им бы, гипсовым, человечины, они вновь обретут величие"), в конце из-за трибуны появлялся Он и говорил в зал, что все было неплохо. Скоро Он еще вернется, и станет еще лучше. Весь зал сжался: было такое ощущение, что сейчас всех актеров вместе со зрителями отведут в ожидающий на улице "воронок". Но нет, нас, нескольких человек, сразу же после спектакля пригласили на обсуждение. Владимир Лукин, в то время заведующий отделом МИДа (потом посол в США, а ныне глава думского комитета по иностранным делам), отозвался о спектакле очень похвально.

Благодаря усилиям дочери Галича Алене и с моей помощью Александра Аркадьевича летом 1988 года восстановили в обоих союзах.

Что тут началось! Осенью 1988 года, по случаю 70-летия со дня рождения Галича, в Доме кино состоялся грандиозный вечер. На нем царили Рязанов и Окуджава. Правда, когда на сцену выскочил незапланированный оратор и начал почти кричать о важности песен Галича для политического пробуждения страны и о том, что братья-писатели и кинематографисты стояли в стороне от важного дела и от Галича, как до того стояли в стороне от Пастернака, Солженицына, Войновича или Владимова... его некто из-за кулис живо схватил в охапку и уволок.

4 октября 1988 года под председательством Булата Окуджавы была создана комиссия по литературному наследию Галича. По представлению Алены Галич я стал в этой комиссии зампредседателя.

Начался обвал вечеров памяти Галича. Выступали, рассказывали, пели...

Невольно вспоминаются слова Галича: "...поэтому единственная моя мечта, надежда, вера, счастье и удовлетворение, что я все время буду возвращаться на эту землю. А уж мертвый я вернусь на нее наверняка".


Содержание номера Архив Главная страница