Фильм я уже, конечно, подзабыла. В памяти остался монолог Афанасия о тоске по родине, буря на море и какие-то толстые индийские богачи, чинившие козни чужеземцу. Были там, конечно, и любимые народом восточные песни и танцы.
Политически недопустимая любовная история разыгралась за экраном.
Летом 1957 года съемочная группа, отсняв в Индии натуру, приехала работать в Москву. На "Мосфильме" возвели внушительные декорации. И тут переводчица Нина, осуществлявшая на английском языке творческую связь между индийцами и русскими, вдруг влюбилась в одного из индийцев и вышла за него замуж. При Сталине ее, разумеется, тут же отправили бы валить лес за связь с социально опасным элементом. Но в либеральные хрущевские времена ее всего-навсего молниеносно выгнали с работы. Брак, кстати, оказался неудачным и окончился разводом, а Нина стала известным лингвистом и спустя 20 лет прославилась переводом "Алисы в стране чудес".
Ответственная постановка осталась без переводчика, и тут весьма кстати подвернулась я.
Как было велено, наутро я поплелась к директору картины Глебу Димитричу. Это был опытный мосфильмовский работник. Мама, провожая меня, не дала мне никаких напутствий, только сказала про него бесстрастным голосом: "Кажется, из старых чекистов". Принял он меня радушно и дал подписать первый в моей жизни трудовой договор. Зарплата показалась мне царской - тысяча рублей в месяц, то есть сто доперестроечных. На прощанье он ласково сказал: "Если услышите, что индусы говорят между собой что-нибудь такое... интересное, зайдите ко мне, расскажите". К чести Глеба Димитрича, больше он о своем заманчивом предложении не вспоминал. Очевидно, просто произнес ритуальные слова - долг администратора, отвечавшего перед всевидящим оком за работу с иностранцами.
Группа работала, как обычно в кино: надрываясь с утра до вечера. Дома меня почти не видели. Отснимали один павильон за другим. "Мосфильм" денег не жалел. Особенно роскошной была декорация дворца. В ней снималась большая массовка, и ассистентка режиссера кричала: "Товарищи слуги раджи, все по местам!" Приехали две хорошенькие индийские танцовщицы с толстой суровой мамой, следившей за ними, как ястреб. Приехал актер Притхвирадж, отец Раджа Капура, игравший какого-то положительного властелина. Мне повезло - он пожелал пойти в театр Образцова, и меня отправили туда вместе с ним. Величественный старец в белом одеянии пришел в такой восторг от спектакля, что за кулисами поцеловал руку Образцову.
Наконец съемки закончились. Начался монтаж и озвучивание. Я подружилась с парнями и девочками из звукоцехов, которые почему-то заменяли все глаголы словом "лысеть". "Сейчас, - говорили они, - Ирка в магазин лысанет, так что давай лысей к нам, чайку полысеть, а там и смену отлысеем". Они разрешали мне вместе с ними озвучивать фильм шумами. Мы стучали самодельными копытами в такт беззвучно скачущим по экрану лошадям. Скрипели подошвами в ящике с песком, когда Афанасий брел по пустыне. Переливали воду из ведра в ведро в сцене морской бури.
В соответствии с законами планового социалистического хозяйства картина была закончена 31 декабря 1957 года. Это было обычным враньем. Сделали всего одну копию на языке хинди, чтобы индийцы могли увезти ее с собой. Предстояла еще большая работа по озвучиванию фильма на русский.
Я встретила 1958 год у друзей, где и осталась ночевать. Утром меня разыскали по телефону и велели к 6 часам явиться на студию. Намекнули на ответственное задание.
Незадолго до того на Воробьевых (Ленинских) горах, как раз напротив "Мосфильма", возвели длинную и толстую стену. За ней выстроили особняки для Хрущева и другого начальства. На студии этот городок сразу прозвали "Заветы Ильича". Вдоль стены днем и ночью гуляли мужчины в одинаковых пальто. В "Заветах Ильича", конечно, было все, в том числе и кинозал. Но без широкого экрана. Когда Хрущеву доложили, что готов первый советско-индийский фильм - цветной и широкоэкранный, - то для просмотра вождю пришлось совершить выезд на "Мосфильм". А поскольку все персонажи, в том числе и русские, объяснялись в индийской копии на хинди, то потребовался переводчик. Хинди я не знала, но за время работы давно выучила все диалоги наизусть и могла "переводить" просто по памяти.
Я ожидала, что возле студии будет дежурить взвод автоматчиков. Ничего подобного - ворота были широко распахнуты, в будке не было даже вохровца, обычно проверявшего пропуска. Может быть, спецохрана где-то искусно затаилась. Я в изумлении вошла на заснеженный двор, обогнула главное здание с темными окнами и направилась на тонстудию - там был самый большой широкий экран.
В огромном зале перед экраном, где обычно помещался оркестр для записи музыки, стояли столы. На белоснежных скатертях красовалась правительственная еда и питье. Это заранее постаралась хрущевская обслуга. По залу нервно ходили мосфильмовское начальство и режиссер Пронин. Индийцев, конечно, не позвали - дело было партийное, а потому тайное. Советские люди дрожали так, что было слышно, как стучат их кости.
Я пошла навести красоту в дамскую уборную. Когда я стояла у зеркала, дверь рывком, без стука, распахнули, и вошли два молодых человека с суровыми лицами. Не удостоив меня даже косого взгляда, они стали властно открывать по очереди двери кабинок. Мне показалось, что в поисках врага они заглядывали и в унитазы. Выполнив свой долг, молодые люди удалились, стуча сапогами. Я возблагодарила Бога, что они застали меня всего лишь за напудриванием носа, и вернулась в тонстудию.
Наконец высокие гости прибыли. Впереди шествовал толстенький Хрущев, за ним - мужчины в темных костюмах. Наверно, это были члены Политбюро. Единственной дамой была жена Хрущева, Нина Петровна. В полном молчании Хрущев стал обходить присутствующих и пожимать им руки. Царила гробовая тишина, нарушаемая лишь громким скрипом ботинок. Очередь дошла и до меня. Некстати вспомнив родительские уроки хороших манер, я, пожимая руку вождя, звонко произнесла: "С Новым Годом, Никита Сергеевич!"
Студийное начальство оцепенело от ужаса. Однако лидер словно не заметил моего неприличного поступка и так же молча проследовал далее. Шедшая за ним Нина Петровна вдруг безмолвно вручила мне конфету "Мишка на севере".
Засунув угощение за щеку, я села на свое место, напялила наушники и зажала в руке микрофон. Гости разместились в креслах. Погас свет, началось кино, а я стала лопотать свой "перевод" реплик.
Как оно им понравилось, не знаю. Вообще-то они втайне любили американский кинематограф. В Госкино на Гнездниковском переулке был особый отдел с особым начальником, где хранились заграничные фильмы специально для них. К особой двери по субботам подъезжали черные машины, и шоферы увозили на дачи безыдейные детективы и мюзиклы. Наша картина была идейно безупречна, но скучновата. Так что, может быть, они на ней и вздремнули. Но в прокат потом выпустили без всяких препон.
Через полтора часа "Афанасий Никитин" благополучно закончился, и руководство страны так же молча собралось восвояси. Режиссер трепетно пытался угадать свою судьбу по непроницаемым лицам. Мы выстроились в ряд у двери и по-восточному кланялись на прощанье.
И тут обет молчания нарушила уже не я, а какой-то здоровенный гость. Он неожиданно остановился прямо передо мной. По лицу было видно, что ему хочется мне что-то вымолвить, но не хватает словарного запаса. Все замерли в почтительном ожидании. Наконец, он поднапрягся, открыл рот и увесисто изрек всего два слова: "Хоррошая дикция!"
И гости последовали к выходу.
На другой день, выслушав мой рассказ, подруги стали допытываться: "Да кто похвалил-то? Какой из себя?" Я вяло отбивалась: "Да кто ж их упомнит... Все одинаковые... без особых примет..." Наконец вспомнила: "Ну, брови у него такие... мохнатые".
"Дуреха! - возопила любимая подруга. - Это же Брежнев! Квартиру надо было просить!"
Но было уже поздно.
| Содержание номера | Архив | Главная страница |