Содержание номера Архив Главная страница


Владимир НУЗОВ (Москва)

ИНТЕРВЬЮ С ГЕННАДИЕМ ХАЗАНОВЫМ

"Смешлив и смышлен" - это о Хазанове времен "кулинарного техникума". "Мне по душе строптивый норов артиста в силе..." - вспомнилось мне пастернаковское, когда я уходил с последнего концерта артиста, выступившего с новой программой в Театре эстрады. И этот путь им не пройден - он стремительно поднялся до вершин мастерства и продолжает набирать высоту.

* * *

- Геннадий Викторович, на одном из вечеров, где отмечали ваше 50-летие, вас назвали великим артистом. Каков эпитет?

- Ну что я могу сказать? (Следует большая пауза.)

- Но вы цену себе знаете?

- Знаю. Но определение "великий" все-таки какое-то не такое. Все дело во времени. У меня, надеюсь, какой-то отрезок жизни еще впереди; никто не знает, как я его проживу.

- Может, вы из "великого" превратитесь в "гениального"...

- Или наоброт, пойду вниз. Я стараюсь на восхваления не обращать внимания, как бы это ни ласкало самолюбие. Это - тяжелые гири.

- Не кажется ли вам, что юмор возвели в некий абсолют, чуть ли не в синоним порядочности. А вот, к примеру, у Льва Николаевича Толстого, по воспоминаниям современников, чуство юмора отсутствовало. Итак, вопрос: чувство юмора - желательно или обязательно для человека?

- Мне кажется, что без чувства юмора прожить жизнь иногда тяжелее, чем без зрения и слуха. Оно, это чувство, отличает человека от животного, потому что осязание, обоняние, зрение, слух - все это общее, а вот чувство юмора - эксклюзивное у человека. Я не верю, что у конкретного человека совсем нет чувства юмора. Просто оно бывает глубоко спрятано - значит, надо постараться докопаться до тайника. Оно, конечно, всегда индивидуально, но я не верю, что есть люди, просто совершенно лишенные этого чувства. А если это встречается, то это надо рассматривать как патологию. Вы спросили: желательно ли человеку иметь чувство юмора или обязательно. В двух словах ответ звучит так: желательно обязательно.

- У вас есть постоянные авторы. Как происходит работа над текстом: с ними вместе, вы читаете сами и т.п.?

- Все зависит от индивидуальности. Как правило, не приходится ничего поправлять у Михаила Городинского, у нового в моей жизни писателя, живущего в Томске, Евгения Шестакова. С Лионом Измайловым мы работаем на паритетных началах.

- Ну, а вообще, текстов хватает?

- Проблема текстов, как это ни парадоксально, существует всегда. С приходом Евгения Шестакова острота чуть притупилась.

- Может быть, эта нехватка текстов обусловлена и тем, что многие авторы сами читают свои сочинения?

- Как правило, я с этими авторами не сотрудничаю. Это писатели-артисты Жванецкий, Задорнов, Альтов. Хотя с Альтовым много работал раньше, но теперь он ушел на телевидение, и наше общение с ним - эпизодическое и не творческое.

- А сами вы сочиняете тексты своих выступлений?

- Нет. Тексты могли быть наговорены и не более того. Это, скажем, "Рассказ о юбилее Гречко", "Рассказ о юбилее Брежнева", что-то еще. Это устные рассказы, перешедшие потом на эстраду.

- Я вспомнил в этой связи устные рассказы Ираклия Андроникова. Они были замечательны, но в книге не читались.

- Может быть, потому, что это не есть предмет литературы.

- Ну, а книгу вы пишите?

- Да, я работаю над ней с 1992 года. Ее рабочее название "Монологи, не произнесенные вслух".

- Когда же вы думаете закончить книгу? Пятилетка миновала...

- А куда мне торопиться? Я могу написать за всю жизнь только одну книгу. Я не пишу никаких пособий по профессии, это книга о моей жизни и о той жизни, в которой я проживаю свою жизнь.

- Как вы впервые встретились с Аркадием Райкиным? О чем говорили?

- Ни о чем не говорили. Я плакал от счастья, смотрел на него - и все. Это произошло 1 декабря 1960 года на Большой Бронной, у Дома художественной самодеятельности. Я подошел к Райкину, очищавшему снег с машины.

- Он о вас уже слышал что-нибудь?

- Как же он мог обо мне слышать? Он же не в ЗАГСе работал, не в школе. Потом мы с ним регулярно встречались, и я был последним человеком на этой земле, который перед погребением великого артиста попрощался с ним. Я имею в виду прощальное слово.

- Кажется, в конце 70-х годов вы попали в опалу. Я помню даже, что ваш концерт в киноконцертном зале "Октябрь" был отменен. Чем вы проштрафились?

- К концу 70-х годов я стал очень раздражать московские власти. Гришин был человеком достаточно угрюмым; ему казалось, что я стал вольнодумцем, подрываю коммунистическую идеологию. Наверное, он был прав. Снятие концерта в зале "Октябрь" было связано со скандалом в Театре эстрады 13 декабря 1984 года. Я играл закрытый спектакль для комсомольского актива Октябрьского района. Этому концерту предшествовал звонок мне домой во время моего отсутствия в Москве. Некто просил обратить мое внимание на то, что это будет не заурядный концерт, а концерт для особой аудитории. Меня это сильно вывело из себя: я не понимал, что это за разделение аудитории на обычную и необычную: элитную или наоборот. Я не знаю, что имел в виду человек, который звонил, но меня это выбило из колеи. Это наложилось на неудачный ход спектакля, и когда он кончился, я этой самой "элитной" аудитории стал говорить о том телефонном звонке. Видимо, я был раздражен, агрессивен, так что претензии я предъявляю прежде всего к себе. А те, кто принимали репрессивные меры против меня, как теперь выясняется, принесли мне большую пользу: я стал взрослее после этого, ко многому стал относиться иначе. Стал на сцене думать о том, что моя авторитарность не что иное, как юношеские заблуждения, и что я не должен себе позволять всплесков эмоций, хотя по характеру я человек взрывной. Добиться полного контроля над собой мне было непросто; это был длительный процесс, даже не одного десятилетия.

- Вы могли бы коротко определить ваши отношения с теми властями?

- Это была партизанщина - с моей, конечно, стороны. Они были теми, кто партизана ловит и хочет наказать. Времена были уже не те, чтобы, поймав, повесить, сослать или устроить автомобильную катастрофу. Да и так серьезно власти ко мне не относились, скорее - как к сильно расшалившемуся юноше. Ставили меня в угол...

- А ваши взаимоотношения с нынешними властями?

- Я занимаюсь своим делом, они - своим, мне никто не мешает.

- Но в их адрес все-таки звучат критика, ирония...

- Ну и что? Они достаточно умны для того, чтобы реагировать по-другому. Они не запрещают материалов средств массовой информации, идущих на миллионы зрителей или читателей. Снятие, замена людей, отвечающих за СМИ была, есть и будет всегда, как бы ни назывался строй. Работодатели всегда будут охранять самих себя. И потом, если вы заметили, я практически ушел с поля политических разборок. Вульгарной социологии и политической конкретики у меня в программе нет. Это сделано абсолютно сознательно. Я сделал в этом плане все, что мог, и понял, что это - борьба с ветряными мельницами.

- Но ведь сравнительно недавно вы находились не вне, а внутри политической борьбы. Я имею в виду вашу поездку в Тулу, поддержку на выборах Александра Коржакова. Вы поддерживали его потому, что он выступил против властей?

- Абсолютно нет. Если бы Коржаков не выступал с критикой властей, а просто баллотировался в Государственную Думу, я все равно бы поехал в Тулу. Я поддерживал Коржакова, поскольку - я об этом неоднократно говорил - у нас хорошие человеческие отношения. А то, что президент сменил одно окружение на другое - это дело президента.

- Не хотите ли вы, Геннадий Викторович, сказать, что старое окружение лучше нынешнего?

- Вы знаете, я воздержусь от оценок, потому что свои эмоции надо в данном случае убирать. Как мудро сказал один военачальник, которого звали Наполеон, "сердце политика должно находиться в его голове". Поэтому воспринимать на уровне эмоций то, что делают политические деятели, - это удел людей, не задающих себе вопроса: что есть жизнь в политике. Политика действительно не очень чистое и, я бы сказал, не очень благородное дело.

- И тем не менее вы ведь дружите с Коржаковым-политиком?

- Так же, как определение "великий", определение "дружба" - эксклюзивное. Будем говорить так: мы - хорошие знакомые.

- А книжку его вы, конечно, прочитали?

- Да, прочел. Факт публикации... Право каждого человека - опубликовать сегодня в свободном обществе книгу. Все дело в том, что для меня открытий в книге практически не было, потому что, находясь на близком расстоянии от политического истеблишмента, я понимал, что не все так уж безоблачно в "Датском королевстве". Если бы я был редактором книги, я предложил бы автору какие-то формулировки опустить. Хотя еще раз говорю: в книге ведь очень много хорошего и сердечного написано о президенте. Очень много. И те, кто ждал, что на него будут вылиты ведра помоев, в данном случае разочарованы. А что касается приоткрытой завесы тайн двора... Во многочисленных воспоминаниях, интервью хранителей этих тайн мне всегда казалось, что их авторы что-то очень важное не договаривают. Или увидел своего бывшего патрона или соперника из сегодняшнего, уязвленного, кресла. Потому что, скажем, говоря о Горбачеве, вопрос о 19 августа будет стоять, покуда я буду жить. Что это было? Что произошло на самом деле? У меня не сходятся концы с концами. Противники Горбачева утверждают, что это делалось с его согласия. Но если это так, зачем было отключать спецсвязь? Зачем отправлять Плеханова в Москву? Туда же - президентский самолет? Ничего не понимаю! С другой стороны, отдаю себе отчет в том, что тайное желание обуздать рвущегося на самостоятельное политическое поле Ельцина и его коллег из союзных республик у Горбачева было очень сильное. Он понимал, что иначе управление страной уходит из его рук, и поэтому некие элементы "чрезвычайки" он, может быть и неосознанно, ввести желал. А может, и вполне осознанно. Но поскольку Михаил Сергеевич в этом смысле человек опытный, достаточно хорошо владевший политическим маневром, все остается до сих пор тайной. Мне не хватает искренности Горбачева. А книга Коржакова достаточно искренна, хотя и субъективна. Но иначе и не может быть. Вы знаете, по прочтении книги, меня посетила такая мысль: прочитав эту книгу, Борис Николаевич мог бы сделать следующий вывод: "Руководитель службы безопасности действительно получил от меня целый ряд полномочий, не входящих в его прерогативу". И в тот момент, когда президент это понял, он решил восстановить статус-кво. И освободил человека от функций, ему не свойственных. Поскольку стать снова просто телохранителем руководителя крупнейшей службы безопасности его уже не устраивало, возникла необходимость произвести замену и поставить на это место человека, который будет заниматься локальным делом: охраной первого лица государства. Ельцин мог сказать: "Да, я ошибся, я поправился". Все.

- Ну, вот, Геннадий Викторович, я задал маленький вопрос, а получил обстоятельный ответ. Вернемся к вашей программе. Я смеялся до слез, текло из глаз, из носа - так я давно не смеялся. Но, отсмеявшись, задумываешься. Мне кажется, с Лениным "покончили мы счеты", анекдоты о нем если не устарели, то вот-вот устареют. А вы считаете Ленина вечно живым - в плане анекдотов?

- Безусловно, потому что речь идет не о Ленине, а о нашей потаенной потребности создавать идола. В данном случае никаких претензий к самому вождю мирового пролетариата у меня быть не может, тем более, что фигура это сложная, неоднозначная. И - как бы сказать? - он все равно провоцировал те процессы, которые тайно или явно в мире уже разворачивались. Имею в виду фашизм: красный ли, коричневый.

- Но вот вашей дочери, наверное, все эти ленины, сталины, брежневы - как они говорят - "до фени"?

- Правильно. Но такой смеховой истерики, как у молодежи, этот материал не вызывает больше ни у кого. Я давно такого не видел и не слышал. Молодежь смеется над идолопоклонством, над ложными кумирами. А 18-20-летние больше воспринимают, я бы сказал, конструкцию смешного, абсурдность ситуации. Там могла быть другая фамилия, а вовсе не Ленина... Хотя по сей день на всем пространстве, которое раньше называлось СССР, рассеяны бюсты, бюстики, памятники Ленину. Только что я выступал в Запорожье. На сцене за моей спиной стояли два огромных бюста Владимира Ильича. Люди прекрасно знают: это вот о нем идет речь, о памятниках на каждом углу. Почему же до сих пор стоят памятники человеку, о котором всерьез и речи не идет? Это же абсурд, религия, придуманная большевиками: на место Иисуса Христа поставлен Ильич. Это же чистая бесовщина...

- Все. О политике ни слова. Как складывается карьера вашей дочери?

- Она оттанцевала в Большом пять сезонов, правда, один сезон провела в Нью-Йоркской школе современной хореографии, что ей очень сегодня кстати. Она помимо классической хореографии тяготеет и к современной. Я слышал из уст Владимира Васильева и Вячеслава Гордеева, что она хорошо овладела современной хореографией и может заниматься ею вполне самостоятельно и в рамках Большого театра, хотя я ретроград, и мне кажется, что Большой театр - это храм классической хореографии.

- Вы в хорошей физической форме. Вы плаваете, бегаете?

- Я не бегаю, я летаю. Скажу вот что: уже надо следить за весом. У моей жены такой принцип: дом должен быть ухоженным и сытым. И здесь начинаются разночтения: как же быть? Надо приготовить побольше вкусного, а съесть его не могут. (Смеется.)

- Вы счастливый человек?

- Конечно. Я благодарен Богу, судьбе, родителям, жене. И всем своим великим, но, увы, ушедшим учителям: Райкину, Никулину, Евстигнееву, Брунову. И, слава Богу, поныне здравствующему педагогу Надежде Ивановне Слоновой. А моя надежда, мое будущее - это моя дочь.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница