Содержание номера Архив Главная страница


Юрий БЕРДАН (Нью-Йорк)

ВЫМЕРШИЙ РАЙ

(Окончание. Начало см. "Вестник" #23(177))

Что он вчера видел? В четверть страницы фотографию мраморной античной скульптуры молодого мужчины с великолепными формами... Древняя Греция. Шестой век до нашей эры. Автор неизвестен... Ну хорошо - Адонис. Общеизвестный персонаж. Что дальше?..

Дальше всё равно была размытость, и тревога не испарялась. Ни в этот день, ни в следующий, ни через неделю. И каждый раз неожиданно, как от выстрела, просыпаясь на рассвете, он всё вертел-крутил в мыслях изводящее, неотвязное, неразгадываемое: Адонис, Адонис, чёрт бы тебя побрал!..

Но вот однажды, выпив пару рюмок водки и расслабившись за праздничным столом, когда дома скромненько отмечали пятидесятилетие жены, Либерман вспомнил вдруг старую-престарую газетную историю. Вспомнил в довольно подробных деталях, хотя мелькнула она на давнем небосклоне сенсаций мимолётно и осталась почти никем не замеченной в толкучке других более значительных, необычных и кровавых, которые с калейдоскопической скоростью сменяют друг друга в нашем веке. Не успеваешь ужаснуться или удивиться, как уже на подходе следующая, похлеще.

В середине шестидесятых, не менее, значит, чем тридцать пять лет назад, в Италии из какого-то крупного музея была похищена храмовая нефритовая скульптура Адониса высотой около полутора метров, изготовленная предположительно в девятом веке до нашей эры. Оценивалась она во много десятков миллионов долларов, поскольку, во-первых, это была работа фантастического художественного уровня, потрясающей красоты и совершенства, с которой в этом смысле не могли сравниться никакие другие дошедшие до нас с того времени. Во-вторых, это было одно из первых культовых изображений эллинской культуры, что имело громадную историческую ценность. И наконец, скульптура была сделана из цельного монолита редкого драгоценного поделочного минерала зеленоватого цвета - нефрита, что являлось, не говоря уже о самой по себе ценности материала, художественно-исторической загадкой: больше ничего подобного, сделанного из нефрита, используемого обычно для мелких драгоценных украшений, до сих в мире найдено не было. Вдобавок ко всему нефритовые монолиты не только такого размера, а даже половинного, нигде и никогда за всю историю человечества не добывались. Этот - не просто редкость, а единственный случай в минералогии.

Короче говоря, художественный мир и приближённая к нему публика были в трауре, а полиция половины планеты поднята на ноги. Грабители, которых было трое, вероятней всего, даже не представляли себе, какого рода и уровня художественную ценность умыкают они из музейного зала. Но уже потом, после успешного завершения тщательно подготовленной операции, прекрасно сообразили, что сплавить вещь, из-за которой поднят такой вселенский шум, вряд ли запросто удастся. Поэтому, решив получить за неё хотя бы, как за драгоценные камни, что тоже немалые деньги, они поделили между собой добычу, варварски распилив статую на три части. Одному досталась голова, другому торс, а третьему - остальное. Через несколько дней торс был обнаружен в чемодане с двойным дном при проверке на таможне. Владелец чемодана был, разумеется, тут же задержан и немедленно допрошен, после чего, буквально через несколько часов, было найдено то, что ниже торса, и арестован второй негодяй. А вот голова прекрасного Адониса вместе с третьим похитителем, о котором полиции, а позже и читающей прессу публике известно стало практически всё, исчезла бесследно.

Статую мастерски реставрировали, использовав, само собой разумеется, вместо головы её имитацию, и вновь выставили для экспонирования, при этом, считаясь с волной общественного негодования и опасаясь повторения подобного скандального инцидента, значительно усилили охрану музея. За сведения, которые могли привести к поимке преступника и возвращению верхней части похищенной художественной ценности, была назначена награда в миллион долларов. Полмиллиона выделило государство, вторые полмиллиона - специально созданный международный фонд, пустивший шапку по кругу.

Лет через шесть мировой культурной общественности, начисто забывшей об этом событии, пришлось на некоторое время вспомнить о нём вновь в связи с появившемся в прессе сообщением. На мусорных задворках одного из криминальных районов Нью-Йорка был обнаружен продырявленный пятью пулями труп третьего участника ограбления музея. Несмотря на тщательное расследование, выяснить удалось крайне мало. Также ровным счётом ничего не дали и обыски мест, где убитый останавливался, опросы людей, с которыми он имел хоть малейшие отношения в Америке, и иные полицейские мероприятия. Тайна исчезнувшей головы финикийского бога оставалась нераскрытой, но тем не менее условия вознаграждения за сведения о её нахождении не менялись и имели силу вплоть до успешного окончания поисков, по истечении какого бы времени это не произошло.

Всё это промельтешило в слегка плывущей после нескольких порций "Абсолюта" голове Либермана, и он, даже не удивившись - с чего бы это вдруг? по какой-такой причине ни с того ни с сего вспомнилось?.. - а лишь чувствуя в этом затаённую до поры угрозу, торопливо налил себе очередную рюмку пополнее.

Ночью ему снились московские переулки его молодости, их студенческая компания, резвящаяся в вечерних сугробах под мягко падающими блёстками смеющегося снега, юные, любимые, невозвратимые, забытые лица прежних друзей - последнее безмятежное сновидение в его жизни...

И когда затемно он резко проснулся и, боясь думать и вспоминать, вышел на кухню, сел у окна и, машинально глотая из двухлитровой бутыли кока-колы, всё слушал и слушал монотонную дробь затяжного осеннего дождя, у него внутри, не оборвалось внезапно, как бывает часто при жутком озарении, нет - в нём будто начинал свой путь лавинный обвал, когда только-только зашевелились снежные сугробы на горных террасах, но уже ясно, что сокрушительное движение вниз - неудержимо.

Полуразрушенный дом... Затхлая полутьма... Грязный, в зеленоватых прожилках царапин увесистый ком, оттягивающая весомость которого так явственно ощущаема сейчас правой рукой - покрытая тридцатилетними наслоениями нефритовая голова финикийского бога Адониса...

И уже внутри летело, падало, клубилось, разламывало и сметало всё то, что должно было быть у него в будущей жизни - невзрачной, до предела сузившейся, но такой определённой, в которой за то, какая она теперь, можно винить время, обстоятельства, случайности, но не себя. Это так спокойно, это так комфортно, но этого не будет уже никогда... Многолетний опыт и интуиция специалиста, глаза которого перевидели, а пальцы перещупали сотни и тысячи вещей, пришедших из смутности давно растаявших времён, не оставляли надежд: он держал в руках обломок величайшей исторической и художественной ценности, в конце концов он держал в руках миллион и с отвращением выбросил его... Не понял, не ощутил, не засомневался... Специалист? Кто сказал? Ничего подобного - бездарь!

Взяв последние тринадцать долларов из сумочки жены и нацарапав плохо слушающимся карандашом записку, что, мол, забыл предупредить - до зарезу необходимо быть спозаранку в одном месте по очень важному делу, и что до вечера его ждать не следует, он вышел из дому.

Добираться пришлось часа три: сначала сабвеем, потом загородним трейном и, наконец, совсем немного автобусом, конечная остановка которого была у супермаркета, куда он в июле ходил делать мелкие покупки. Он вышел из автобуса и поёжился: здесь было прохладней, чем в городе, дождь лил не очень сильно, но настырно и колко, а зябкий ветер метался по шоссе, как когда-то неугомонный Маркиз по перелеску, постоянно меняя направление.

Через пятнадцать минут ходьбы по пустынному шоссе куртка с капюшоном из искусственной кожи отсырела, сникерсы отяжелели и намокли - вот что значит дешёвка! В другое время и по другому случаю лёгкий на простуду Либерман здорово бы забеспокоился, а сейчас он не обращал на это ни малейшего внимания. Не всё ещё окончено, рано петь аллилуйя: что могло измениться за два с половиной месяца? Кто мог появиться в этих не видевших десятки лет живого человека развалинах и копаться в них? И унести именно то, что представляло интерес для Либермана? Даже если кто-то и забрёл случайно, с какой стати он будет подбирать заляпанный, совершенно стеклянный на вид обломок? Разве что рок приволочёт сюда на аркане какого-нибудь профессора археологии, специализирующегося на ранней эллинской культуре и знающего всю подноготную приключений нефритовой скульптуры Адониса... Бред!..

Но кое-что за два с половиной месяца всё же изменилось, в чём Либерману пришлось убедиться, когда он взобрёл на последний пригорок, откуда открывался вид на полуоголённую рощу, маленькое кладбище и место, где раньше находились развалины дома. Да, именно раньше, потому что сейчас здесь не было ничего. Это было настолько неожиданно, нереально, просто невозможно, что Либерман, не испугался, не вздрогнул, не ужаснулся: его глаза, а потом мозг автоматически зафиксировали - ничего нет. Пусто...

Может быть, ему привиделось? Может, приснилась та июльская утренняя прогулка с красавцем княжеских кровей Маркизом? О, это было бы счастье!..

И только спустившись напрямик по хлюпающей бурой траве, он понял, в чём дело: на месте прежних развалин старательно прошёлся бульдозер, и видно было, что совсем недавно. Поверхность земляного пласта, разбухшая под долгим дождём, ещё не утратила следов гусениц и бульдозерного ножа. Несомненно, это было сделано в целях расширения кладбища: начиная новый ряд, пестрел холмик свежей могилы, обсыпанный размокшими цветами. На небольшом бетонном надгробье, очевидно, временном, который, как это принято, заменят на что-нибудь более солидное, когда грунт окончательно усядется, было выбито: "Патриша Вильнер. 1901-1993". "Недурно, бабуля, - отметил про себя Либерман и, ощутив, как промок и продрог, подумал. - Если сейчас не уйду, следующая в этом ряду будет моей..." И тут же выпрыгнула мысль: "Ну и что? Это - не худшее. Для начала я наверняка схвачу воспаление лёгких".

Ничего, однако, с ним не произошло - не до того было, по-видимому, организму - не вышло даже насморка, хотя при других обстоятельствах сильнейшая простуда как минимум была бы обеспечена. И в этом было бы облегчение - завалиться в постель, закрыться с головой одеялом, никого не видеть и не слышать, ни о чём не думать... А так под причитания жены, которая решила, что он опять подрядился на какое-нибудь таскание-копание, - "ты посмотри на себя в зеркало, да на тебе лица нет, да ты чёрный весь, да разве можно так?" - он буквально втолкнул в себя тарелку супу, вызвался помыть посуду, включил телевизор и направил глаза в сторону экрана: надо было продолжать быть собой или по крайней мере похожим на себя.

Когда-то в молодости Либерману, заскочившему по какой-то надобности в психбольницу, довелось увидеть пациента "в остром периоде", как говорят о таком состоянии психиатры. Абсолютно седой мужчина, на вид лет шестидесяти, а на самом деле ему не было и сорока, не реагируя на окружающее, словно только что пойманный в западню волк, метался по больничной палате, глубоко погружённый в свои внутренние непереносимые страдания. В гиревой тяжести полузакрытых веками глаз каменела смертная мука...

Вот так же теперь и Либерман метался в своём маленьком жизненном пространстве - квартира, курсы, магазины, квартира, - не забываясь и не отвлекаясь ни на миг от этого многотонно давящего и монотоно буравящего, терзаясь и кляня себя: ну если не как профессионал, то хотя бы ради элементарного обывательского любопытства - отнеси домой, почисть, посмотри... Сколько чердачного и подвального хлама прошло через руки, всегда ведь тормозился, вертел, прикидывал - будь то проржавевшая брошь или донельзя закопчённая растрескавшаяся керосиновая лампа... Ведь он и только он мог вернуть человечеству утраченное сокровище!.. Да наплевать, в конце концов, на человечество! Он мог иметь, и пальцем не пошевелив, мил-ли-он! Что такое - миллион? Деньги? Нет, это не просто деньги. Хотя, может, для кого-то и просто деньги: машины, круизы, дома, яхты... Нет, это не просто деньги, это - спасение! Это новая жизнь. Для него и для тех, кто есть его продолжение. Это снова любимая работа, новые исследования, монография, будущее дочери и внука. Это забвение ежечасного слова "деньги". Это воспрянувшее, возрождённое, вырвавшееся из одноликой серой толпы, отряхнувшее с себя пыль эмигрантских задворок его человеческое достоинство.

Он чувствовал, что долго так не выдержит. "Забыть! Забыть!" - приказывал он себе, но с таким же успехом он мог приказать Краснознамённой, возможно, до сих пор ещё ордена Ленина, Кантемировской дивизии войти в Гарлем и Южный Бронкс и за сутки навести там порядок, как в октябрьской Москве 93-го. Первое в той же самой степени, что и второе, от его воли не зависело.

Но жизнь не остановилась, нужно было, как и прежде, быть её частицей, подчиняться её потоку: выполнять привычные домашние обязанности, что-то говорить и отвечать, кому-то улыбаться, есть, сидеть на занятиях, пытаясь запомнить новые или забытые слова и правила, разбираться в получаемых по почте множестве, как и всегда, официальных бумаг... - и как только получалось? Жена заметила резкую в нём перемену с того дня, когда он до вечера неожиданно исчез, забрав последние деньги и ничего не принеся домой из заработанных, как она думала, за день. Убедившись, что расспросы бесполезны, она решила, что он перенёс жестокий стресс: несомненно, на него напали, отобрали деньги, а может, и ударили - штука здесь обычная, но при его самолюбии и чувствительности... И подозревая начало депрессии, что тоже здесь, особенно среди наших эмигрантов, не редкость, и рассчитывая, что с приездом дочери и внука ему будет не до этого и всё обойдётся, только повторяла: "Возьми себя в руки!" - на что Либерман однажды не выдержал и спросил с меланхолической ухмылкой: "Не расслышал, извини, - себя в руки или на себя руки?"

Приехали дочка и внук. И обнимая их в аэропорту, Либерман не ощутил в себе того прилива любви и умиления, которые всегда охватывали его в их присутствии и которые он ещё совсем недавно так зримо и нетерпеливо предвкушал. Он осознавал формальность своих поцелуев и объятий и на радостно щенячьи всклики "деда! деда!" слышал только внутреннюю свою задеревенелость, отрешённо думая при этом: "Твой деда оказался дерьмом. Придётся тебе прорываться самому, малыш..." И в тот момент, и потом, в суматохе устройства, он действовал, как механизм, пружина которого, заведенная на любовь, ответственность и беспокойство, ослабла и провисла, но который ещё по инерции движется...

В конце февраля, прекрасно понимая бессмысленность этого шага, но не в силах совладать с неудержимой тягой, он снова съездил на то роковое для себя место. Постоял у края кладбища, покрытого пятнами тающего под бледным солнцем снега и повернул назад... Могил в новом ряду не прибавилось - так и темнела одна-единственная, последнее пристанище почтенной Патриши Вильнер.

Ночами в судорожных сновидениях Либерман неизменно рылся в несуществующих уже развалинах. Или прокапывал нескончаемую траншею по заснеженному полю от кладбища к дому Драбкиных. Но всегда, каждую ночь, роясь или копая, он натыкался в конце-концов на полыхающую загадочными отсветами улыбающуюся голову Адониса. И когда брал он её в подрагивающие от неверия руки, его охватывало чувство невыразимого облегчения: конец его мучениям! Иногда в этот момент приходила Патриша Вильнер. У неё было доброе молодое лицо и сморщенные, покрытые плёнкой слизистой плесени руки с коричневыми когтистыми пальцами. Она поздравляла его, говорила, что очень рада, и называла почему-то соседом. А потом в какой-то миг Либермана пронзало, что это всего лишь сон и что скоро, очутившись в реальности, он будет опять и опять терзать себя и просить у самого себя забвения, как под пытками молят о казни. И ему страстно не хотелось просыпаться... Ну ещё немного, чуть-чуть бы ещё побыть вот так, в блаженности, в эйфории освобождения, держа в руках испускающую глубинное мерцание голову языческого бога...

Не хотел! Страстно не хотел!.. И однажды не проснулся...

Его хоронили свежим весенним днём, и когда начали засыпать могилу, о крышку уже присыпанного землёй гроба у самого изголовья глухо ударился твёрдый ком. Он мало чем отличался от других кусков влажной весенней земли: такой же тёмный и бесформенный, но это была она - нефритовая голова Адониса.

ЭПИЛОГ

Воскресным утром меня разбудил телефонный звонок. Звонила дочь моего давнего знакомого, с которым я до иммиграции несколько лет работал в одном институте. Известие было неожиданное и пренеприятнейшее: несколько часов назад он умер. Непонятно отчего: не болел, ни на что не жаловался. Просто не проснулся. Приехала "скорая", врач констатировал смерть, и покойника увезли на вскрытие. (На следующее утро вместе с телом мне выдали заключение о смерти, в котором была довольно странная запись: "естественная смерть от невыясненной причины".)

Женщины были в глубочайшем шоке: никого из близких и родственников, кроме тёти, маминой сестры, пожилой больной женщины, у них здесь нет. А её сын заявил, что на похороны, конечно, приедет, но заниматься организационными вопросами у него нет времени, а материальными - средств. Что делать, к кому обращаться, дочь не имела ни малейшего представления. Мама в полуобморочном состоянии, её нельзя ни на секунду оставить, плохо с сердцем, пришлось вызывать ещё одну "скорую", для неё, хорошо ещё, что тётка забрала малыша, да она и сама ничего не соображает, с ног валится - такое горе! Соседка позвонила в похоронное бюро - там такую сумму заломили!.. Откуда у них деньги? Она, конечно, отдаст, когда найдёт работу, соберёт - отдаст. Но сейчас! Что делать сейчас!? Она ко мне обращается, потому что мама сказала: Борис - папин друг. Больше не к кому...

Какие разговоры - помогу, конечно. "Друг" - громко сказано, но это большой роли в таких вещах не играет. Грех не помочь в такую минуту.

В последний раз я видел Либермана в начале августа. Он жил у нас три недели, пока мы с Викой мотались по Европе. Я отвёз его домой, и после этого мы с ним не общались. Видно было по нему, что дела у него неважнецкие. Мне всё же было, честно говоря, полегче начинать. Во-первых, я лет на десять моложе. И специальность у меня другого сорта - прикладная. И приехал с каким-никаким - языком. Кое-что чирикал и других мог понять. Сдал на лайсенс. Начал с лаборанта. Огляделся и кое в чём разобрался. Оказалось, в моём деле есть возможность развернуться. Оказалось, очень актуальная это вещь на текущий момент. И не сказал бы, что американские специалисты - ах, ах! Во всяком случае, лучше себя не встречал. Хотя в Америке фактор "лучше-хуже" не так уж много чего стоит. Подкопил, взял ссуду в банке, арендовал помещение, купил оборудование и реактивы, нанял человека, и поехало... Через два месяца заказов было под завязку. Я делаю анализы и даю заключения на содержание примесей в различных вещах: от пищевых продуктов и лекарств, до компонентов дорожных покрытий и сточных вод. Очень здесь жёсткие нормы на этот счёт, и без бумажки, что в продукте того-то и того-то - столько-то, то есть сколько положено и не больше, никуда не сунешься: не продашь, не изобретёшь, не построишь. Много заказов на определение содержания свинца. Они на свинце здесь сдвинуты. Везде он им мерещится. Даже есть юристы, которые карьеру и капитал сделали исключительно на исках по повышенному содержанию свинца. Через пару лет я смог уже купить дом в спокойном месте подальше от сумасшедшего Нью-Йорка, но не настолько далеко, чтоб слишком уж долго добираться до своей лаборатории; купил отличные машины себе и жене, а сына отправил учиться в очень престижный университет, что весьма недёшево.

Держусь. Как до предела натянутая струна. Потому что знаю: падать вниз - ох, насколько тяжелее, чем сидеть внизу и не рыпаться... Ну, да ладно, речь о другом... Подъехал я к нашему ребе, объяснил ситуацию: хороший человек умер, большой учёный, только очень бедный; семья здесь недавно, ничего не знают, не понимают, не могут - убиты горем, плачут... Договорился: процедура, участок на нашем кладбище, это от моего дома буквально в двадцати минутах ходьбы, - всё, считай, за символическую плату. Заказал автобус-катафалк, нашёл людей выкопать могилу - что мог, сделал. Чист.

Собралось человек десять, включая ребе и его помощника. Могилу вырыли на новом, только осенью расчищенном участке. Здесь успели похоронить всего лишь одного человека, милейшую старушку. Рассказывали, что в молодости, да и потом, чуть ли не до пожилого возраста она была редчайшей красавицей. Её жених, её первая любовь, погиб в самом конце Первой мировой, и больше она никогда ни на кого из мужчин не взглянула, хотя многие, блестящие и знатные, сходили по ней с ума. Ей было изрядно за девяносто, когда она умерла. Она никуда не хотела отсюда уезжать, несмотря на то, что её близкие родственники, клан миллионеров, жили в Калифорнии и звали её к себе. "Я здесь родилась, я здесь прожила жизнь, я умру здесь", - говорила она.

После молитвы я сказал несколько слов. Искренне. Очень было жаль Либермана. Он был умница и добрая душа. Он был, как дерево, которое не подлежит пересадке. Вдова и дочь не плакали: слёзы у них за сутки истощились.

Как это положено по традиции, все бросили в могилу по несколько горстей земли. Моя ладонь нащупала в куче влажного грунта твёрдый круглый и довольно тяжёлый предмет. Я хотел было отбросить его в сторону, но потом рассмотрел повнимательней. Угадывалось, что это была стеклянная или фаянсовая мужская голова. Вероятней всего, деталь какого-то украшения или часть крупной статуэтки. И я бросил её в могилу поближе к изголовью гроба: покойный всю жизнь возился с этими цацками и страшно их любил. Пусть хоть эта останется с ним навсегда...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница