Содержание номера Архив Главная страница


Василий АГАФОНОВ (Нью-Йорк)

ПЕСНЯ О ЛОШАДИ, ВИНЕ И ЛЕНИВОМ ЛЕТНЕМ ДНЕ

Пили на веранде, под лошадь Буденного. Пили задумчиво, не вдогон, вольно осадившись на венских стульях. Маршал не возражал. Выявлялся он на гнедом жеребце Донского, должно, завода: сизые галифе, звонкие лампасы. Круглым немигучим оглядом побеждал Буденный пространство. Нам это все равно. Мы в мире с пространством, с теплой пылью его старых углов. День стоял нерушимо. Ровно дышала бузина и крапива. Ветер не забегал песчаной дороги, не выглаживал праздный собачий след. Сосны дремотно клонили круглые головы, и под их переливчатой тенью сладко было тянуть рюмку, тянуть вперебив незатейливый разговор.

- Прочно засел. А зачем портки сизые?

- Изделие братана маршальского, Лени, генерал-голубятника. И в глазах его навечный сизариный пыл.

- Леня-живописец - новость для меня.

- Прилегал, прилегал Леня в живопись. Но сюжет держал строго: согласно выкройкам журнала "Коневодство". И ходили кони к Лене. С ординарцем. Что за чудное было зверье! Хвост фонтаном, ноздри дыбом, и в глазах лиловый дым. Тут и Леня из подъезда. Во всем аппарате: сапоги горят, шпоры говорят, ус щетинится. Дворничиха Феня в остолбенении. Взлетит в седло Леня соколом: расступись, мол, кто вокруг да около.

- Проживали, кажется, в вашем подъезде?

- И проживали весело. Промахает бывало почтарей заветных, выйдет, хоть и в тапочках, на лестничные площадя - коммуналия сейчас к дверям притянется, щи в дыхании останавливает, - выйдет да и запустит телефоном в супругу. А не зуди под горячую руку. Бабье дело свое окорачивай. Эх, Леня! Голубиной кротости был человек.

- Кто ж там у вас еще копошился? В золотой клетке попугая держал... Збруев, что ли?

- Пал Андреич? У нас, на шестом возвышался. Генерала, правда, не вытянул. В полковниках затоптался. Да что о нем толковать. Я вот недавно встретил Рыжего. Обнял будто брата. Чуть не прослезился. Широкий, как страна моя родная, руки черные, морда красная. Вспомнили с ним и Пуздрю, и Сопливого, а еще Федосью Марковну с ее бородавкой...

- Владик, Саша. Как можно пить в такую жару?

- Танечка, во дни сомнений...

- Ну, хватит дурака валять. Идемте с нами на озеро.

- Во дни тягостных раздумий о ...

- Идете вы или нет?

- Нет, не о том душа моя тоскует. Нет, не о том мне сердце говорит.

- Да ну вас. Не нагружайтесь, по крайней мере...

- До потери человеческого облика? А я так с удовольствием потеряю. С прре-ве-ликим.

- Нет, нет. Мы будем работать, работать. И радость, тихая радость...

- Я не буду работать.

- Не будешь? Ужасный, страшный человек. Рикус, дорогой, иди ко мне.

- Рикус в плохом состоянии. Даже не лает на прохожих.

- Разочарован. Разочарован, как и я.

- В жизни?

- В человеке. Рики! Паренек! Офицер! Американец!

- Не балуй, не балуй. Еще, глядишь, восторга не выдержит.

- Выдержит. Выдержит все, и широкую, ясную...

- Кончилось вино.

- ... грудью... В поселок?

- Закрыто, запечатано, зарешечено.

- Друг детства Серж Колыхалов?

- Оне в Греции.

- Из ворюг в греки. Да. Нет людей.

- Нет лошадей.

- Но есть мечта, обучить тебя искусству верховой езды.

- Обучен. Гарцевал. И даже брал призы.

- Верховой езды на мотоцикле, Саня. Как ты об этом полагаешь?

- Всегда.

- Браво! Так двинем бойко и необгонимо...

- Чтобы все посторонилось и окосело? Поехали.

- Хвалю. Вот тормоз, газ. В калитку въедешь? Снес калитку. Это ничего. Держи дор-рогу, вот твоя задача-а-а-а.

* * *

- Владик, вы совсем с ума сошли. Что мне теперь с Сашкой делать?

- Пустяки, Танюша, пустяки. И слегка только бок зашиб. А как лихо выехал!

- Весь поселок на дыбы подняли.

- Как лошадку Буденного. А помнишь, Танечка, полет на такой вот лошадке аж до Кремля?

- Да как же мне не помнить? Я тогда окаменела от страха.

- Мда. Играли мы в прятки, и ты водила, и никак не могла меня найти. А я лежал в высоком табаке у дальнего края газона, одурел от запаха, кажется, и заснул. А ты все водила и водила, да вдруг села на скамейку и разревелась.

- Да, да, да. И ребята начали кричать, и ты вышел из табака такой маленький, с белыми ушами, в чулках в резиночку. Какой же ты был смешной!

- Поверь, ты тоже не была королевой. Плакса конопатая!

- Ушастик! Ушастик!

- Ты так ревела, что Коля-ординарец от скуки и сочувствия посадил тебя на коня и тихохонько вокруг двора протрусился. Плакать ты перестала, слегка только повизгивала. А тут и запели подъездные двери, и в серебряном блеске явились Леонид Михайлович. Да как явились! Брови строгие разлетаются, глаз на выкате удивляется, под усами улыбка сахарна. Ох ты гой еси, хоть чего проси! Помовал он нам ручкой ласково, ликом светел стал, да и спрашивает:

- Ну, пузыри, который со мной до Кремля?

- Я и высунься. Ууу, как высоко было до земли! Как страшно и как весело. Только голова немного кружилась. Но как-то эдак... царственно. Сначала-то шагом перебирали, будто танцуя. А потом как вошли в рысь! Ну, думаю, сейчас вылечу. Оглянулся я с тобой свериться, по Пречистенке кони стелятся. К Моховой переходим на мах. Гоп-ля-ля, в два прыжка у Кремля...

* * *

- Развлекаете подругу, гражданин? Вы тут, прямо заявляю, не один.

- А, проснулись, гражданин. Ну и как?

- Ощущаю здаа-рра-вен-ный синяк.

- Приналечь бы вам холодным утюгом.

- Я сейчас бы выпил пива за углом. К горькой пене бы припал, как к груди.

- Материнской?

- Ты меня не заводи.

- Мы с Танюшей детство вспомнили. Уют.

- Что там вспомнишь? В "детстве" пива не нальют.

- Какой цинизм!

- Какая жажда! Его, чай, с панталыку не собьешь.

- Ничто нас в жизни не может...

- Вышибить?

- Из седла.

- Бок тому свидетель.

- Не в счет, не в счет железо это. Ты мне натуру предъявь. Мы с лошадкой можем справиться любой.

- Ну, ну. Не заносись. Я одного только и знал всадника истинного.

- Леонид Михалыча?

- Их. Все было в них к лошади подобрано: и стан, и движенье, и вольных членов распоряжение. Всякая жилка в меру песенку свою пела. Выскочишь поутру за хлебом, а уж там... Белой пеной закипают трензеля, пишут кони зазывные вензеля. Строг сапог, тверда рука, и Леня строг. Изъявляю я ему под козырек. Разбегается в тревоге тополиный пух. Леня скачет. Прочь с дороги. Ух!

* * *

- Ребята, к вам можно? Я с вином.

- Светик! Ангел! Спасительница! Засушили, умории-ли, чуть не убии-ли. С вином! Можно, должно, не-об-хо-ди-мо!

- Кто тебя чуть не убил?

- Этот, вот, Азз-раил. Ах, оживаю я. Душа моя поет.

- А тело уже спело.

- Владик, оставим препиранья. Друзья! Содвинем же бокалы и... и выпьем за...

- Лошадей и всадников.

- За подругу дней моих суровых... за прелестный этот день... за лиловые дрова у сарая. И... и...

- За то, что мы замечательные люди.

- Вот, вот. Как это ты так ловко. Меня что-то несет. Но ведь это и есть... это и есть песня.

Пили на веранде, под лошадь Буденного.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница