Содержание номера Архив Главная страница


Юрий БЕРДАН (Нью-Йорк)

ВЫМЕРШИЙ РАЙ

(Продолжение. Начало см. "Вестник" #23(177))

Человек, сидевший за рулём, разочарованно оглядел территорию "биржи": и это всё, никого посвежее? Либерман насторожился, негр приостановился. Выбора у "покупателя" не оставалось, дело, видимо, было неотложное, и он подозвал их небрежным движением пальцев.

Работа состояла в следующем: завтра с утра рабочие должны заменить прохудившуюся трубу, подающую воду в бассейн во дворе частного дома. Её нужно оголить, то есть прокопать траншею метров десять длиной и глубиной около полуметра. Грунт мягкий. Это в пригороде, ехать минут сорок. Он - Дима, один из рабочих, взявшихся подготовить бассейн к сезону. Своё дорогооплачиваемое время и высококвалифицированные силы тратить на столь примитивную вещь, как ковыряние в земле, Диме и его напарнику нет смысла. Работы для двоих от силы на три часа. По двадцать долларов каждому.

Свою тираду Дима произнёс дважды: на английском для негра, который даже не дослушав, молча полез в машину, и после этого на русском, персонально для Либермана.

- А как добираться обратно? - спросил Либерман - Там ходит сабвей?

- Где взяли, туда и положим, - лаконично ответил Дима. - Теряем время, поехали.

Размоченный течью грунт и на самом деле оказался не очень твёрдым: остронаточенная лопата входила в него довольно легко, но Либерман через полчаса работы всё же подустал. В последний раз он держал в руках лопату на подмосковной даче у приятеля лет пятнадцать назад. Но то было так, в охотку, в ожидании шашлыков. В раскопах он орудовал только кисточкой.

Негр работал умело и методично, как заведенный, - и где только научился? - и Либерману было неудобно от него отставать: ведь получать должны поровну. Наконец, тёмнокофейный либермановский напарник отбросил лопату: "Брейк. Твони минитс", - и стал яростно чесаться в районе ширинки. Либерман плюхнулся на траву и, прислонившись спиной к дереву, блаженно расслабился. Сегодня он вернётся домой не пустой. Хоть на один вечер, единственный за последние два месяца, его мужское самолюбие будет защищено от терзаний. Остроклювый орёл не прилетит сегодня к Прометею... А завтра... До завтра надо ещё дожить.

Побаливали наметившиеся мозоли. В одном месте ладони слезла кожа и Либерман, как пёс, зализывал образовавшийся нежно-розовый кругляшок. Крутившийся неподалёку Дима заметил это и принёс несколько лейкопластырей.

Двадцать минут проскочили быстро, и они вновь принялись за дело. Наконец обнажилась поверхность полусгнившей трубы.

Со стороны фасада дома послышался шум затормозивших машин, возгласы, женский смех.

- Хозяева прибыли, - объявил Дима и пошёл к калитке здороваться.

Через несколько минут вернулся и сообщил:

- С гостями. Давайте, кончайте поскорее. Они во дворе собираются ужинать.

- Я думаю, минут за сорок управимся, - солидно прикинул Либерман, натягивая майку: женщины как-никак, неприлично в полуголом виде.

Первым из дверей дома, выходящих во двор, выскочил пёс-красавец, шотландский колли чёрной масти. Видимо, уезжая на работу, хозяева запирали его на целый день внутри. Только какой же из него был сторож! Пёс оказался игривым и ласковым. Он, выплёскивая молодую энергию и нежность к людям, накопившиеся в одиночном многочасовом заключении и распирающие теперь его тело и бесхитростную собачью душу, устроил бешеную пляску вокруг ставшего короче на глубину траншеи Либермана, вилял хвостом и, повизгивая от восторга свободы и чувства новизны, всё норовил лизнуть либермановское ухо. Из тех же дверей появился мужчина, несомненно, хозяин дома, и по-русски окликнул пса:

- Маркиз, ко мне! Не мешай людям.

Либерман на мгновенье застыл, потом отвернулся и, нагнувшись пониже, стал сосредоточенно отковыривать рыжеватые земляные комья от боковых стенок трубы.

Мужчина был Боря Драбкин. Он работал с Либерманом в одном институте, в лаборатории радиологического анализа, и иммигрировал года на три раньше него. У них были хорошие отношения, и не раз Боря выручал Либермана, делая анализы привезённых им из экспедиций материалов вне очереди. Однажды на Учёном совете их даже обвинили за это в "еврейских блатных делишках". Либерман промолчал, а грузный Борис поднялся со стула и обещал оратору, что при первом удобном случае набьёт ему морду, хотя тот был замдиректора института, замсекретаря парторганизации и внештатным сотрудником КГБ, что являлось для всех секретом полишинеля. Другому бы это с рук не сошло, но Борис был классным специалистом, и без него институт дремуче зашился бы... Да и времена настали иные. Мало кто уже боялся внештатных сотрудников, а тем более замсекретарей.

Вика, жена Бориса, - Либерман узнал её так же мгновенно - постелила на стоявший в беседке стол яркую скатерть, и женщины стали заставлять его разной снедью. Включили музыку. Подъехали ещё гости... К этому времени траншея была закончена, Дима расплатился и увёз Либермана с его напарником обратно в город. Был вечер пятницы. Америка предвкушала уикэндовский "инджоинг".

- Ты знаешь, кого я сегодня встретил? - возбуждённо объявил Либерман жене ещё на пороге, едва открыв дверь. - Драбкиных. Помнишь их?

- Ещё бы, - усмехнулась жена. - Думаешь, у меня память здесь совсем отшибло? И где же ты их встретил?

- Я у них дома копал яму! - гордо сообщил Либерман.

- Ты копал яму? Ты с ума сошёл?!

- Что ж тут такого? Ну, копал. Вот, двадцатку заплатили...

На этом тема трудового порыва была исчерпана.

- Ну и что - Драбкины?

- Ничего. Они меня не видели.

У жены брови поползли вверх:

- Как это понять? Так ты встретил их или нет?

- Что ж здесь непонятного. Меня наняли выкопать яму. Приехали. А это дом Драбкиных. У них гости. Я копал. А потом выкопал и уехал. И они меня не видели. Хороший дом. Тысяч на двести. Собака чертовски красивая.

- Что ты несёшь! Причём тут собака? Почему ты к ним не подошёл? - жена начала заводиться, и щёки её, как всегда в такие минуты, покрылись сиреневыми пятнами.

"Чёрт меня за язык дёрнул!" - разозлился на себя Либерман, понимая, куда клонит жена, а вслух произнёс:

- Ну пойми: я мог поставить их в неловкое положение. Они веселятся, а я копаю... Они бы мне не дали копать... За стол бы усадили. И кроме того, я бы подвёл Диму и чёрного тоже. Это с которым был в паре. И ничего бы не заработал...

- У меня нет слов!.. - жена в сердцах шмякнула кухонным полотенцем о стол. - Люди используют любую возможность: через родственников, друзей, просто знакомых. Нет - так нет. А вдруг? У тебя что - язык отсох бы спросить? Как же, мы так не можем! Мы гордые! Мы из особого теста! С твоим чистоплюйством мы будем мучиться до конца жизни... Ладно, со мной ты не считаешься, но ты думаешь о том, что приезжают твоя дочь и твой внук?!

В последнее время подобные сцены происходили всё чаще и чаще. Если ничего не предпринять, жена будет долго сама себя распалять и дело закончится истерикой, сердечными каплями и бессонной ночью. А Либерман страшно устал, и ничего, кроме как поесть и завалиться в постель, ему не хотелось.

- Ладно, - сказал он покорно, - завтра. Найду по телефонной книге и позвоню. Подумай, Танюш, сама: разве время и место было сегодня?..

Позвонил Либерман через неделю. И то после ежевечерних напоминаний. Он под любыми, чаще всего несуразными предлогами оттягивал это мучительное мероприятие: опять отвечать на "чем занимаешься, как устроился?", снова выслушивать горделивую информацию о собственных бизнесах или менеджерских позициях, о домах и дачах, о йельских и гарвардских университетах, в которых учатся дети...

Трубку взял Борис.

- Узнаёшь? Это я - Либерман.

И после первых междометий поехало по накатанному: когда приехал, чем занимаешься, как устроился? Сижу вот на шее у Америки, всегда мечтал, а ты? Лабораторию три года назад организовал, да, моя - хозяин, дом взял, Мишка в Йельском учится, раз в месяц видимся, жениться нацелился, молокосос...

Жена сидела рядом и делала круглые глаза - спроси, наконец!

- Боря, - с трудом выдавил из себя Либерман, - там у тебя в лаборатории ничего для меня не найдётся? Хоть по мелочи... Или, может, у кого-нибудь... Ты ведь многих знаешь. Я особенно не претендую... Могу руками...

Ну, цену либермановским рукам, предположим, Драбкин хорошо знал, и, закончив, Либерман понял, что сморозил глупость и бестактность. И пока трубка хранила трагическое молчание, он понял также, что зря поддался нажиму и втравился в это бесполезную, а главное, унизительную затею.

- Навряд ли что получится, - наконец подал виноватый голос Драбкин, - ты ведь знаешь, какое сейчас время... Ты не думай, я всё понимаю... Поверь, очень бы рад помочь... Но ведь у меня в лаборатории что - изотопы, аппаратура, формулы... Это ведь всё - далёкие от тебя штуковины... Да и дела у меня... не думай, что так уж блестящи...

- Да нет, я так, на всякий случай. У меня всё о'кей, - по-возможности беспечно сказал Либерман и свирепо посмотрел на жену: довольна, что в очередной раз ноги об меня вытерли?.. рада?.. ещё одной плюхи мне не доставало?... - Ну, ладно, Боря, бывай. Думаю, ещё увидимся: жизнь большая.

- Послушай! О! - спохватился Драбкин - И как это я сразу не подумал?! Мы в июле с Викой уезжаем в Европу. На три недели. Решили проветриться. У нас проблема: как оставить дом. Ну, дом ещё ладно - у нас пёс. Он нам как родной, и хотелось бы, чтоб это время он был в хороших руках. Если ты согласишься, переезжайте: бассейн, свежий воздух, рядом лес... Зачем же я буду кого-то искать, когда есть свой человек. Нам будет спокойней, ну и долларов... триста я мог бы дать...

- А за что деньги? - искренне удивился Либерман, - Это ж вроде как на даче...

- Ну, всё-таки... Охрана, то да сё, за псом посмотреть, подмести, прибрать, если захочешь, подкрасишь кое-что, я покажу... Соглашайся. Чего в нью-йоркском пекле сидеть. Грязища, духотища...

- Ну что? - спросила жена, когда Либерман повесил трубку.

- Предложил временную работу. На три недели. С выездом. Триста долларов.

- Что я говорила! - голос у жены был торжествующим. - А ты ещё артачился.

И на самом деле: эти три июльские загородних недели оказались божественным подарком, который нежданно-негаданно преподнесла Либерману его совсем уже было скукожившаяся жизнь. Жена ехать отказалась: во-первых, предстоит очередная драйка двенадцати комнат, и вроде светит ещё какой-то приработок, во-вторых, побыть одной в квартире с кондиционером и телевизором - лучшего ей не надо, а кроме всего, её, общительную и разговорчивую, абсолютно не прельщают вылизанные прелести этого необитаемого, вымершего рая, среди которых живого человека днём с огнём не сыскать.

С людьми, действительно, было не густо. Подъезжали-отъезжали редкие машины, иногда можно было увидеть кого-нибудь, копошащегося на лужайке перед своим домом, подрезающего кусты или подметающего дорожки. И ещё некоторые другие мелкие и немногочисленные знаки человеческого присутствия. Где вопли детей и их громкая метушня? Где вечерние посиделки дружескими семьями под громкий бестолковый говор в безветренные звёздные вечера, когда безмятежная прохлада вытесняет дневную раскалённость? Где же этому быть, как не здесь, в спасительном от летнего зноя предгорном климате, на изумительном лоскутке чистой, незагаженной ещё природы... И на самом деле - вымерший рай... Впечатления посёлка или городка не было: дома стояли друг от друга далековато, метрах в пятидесяти, а тот, что охранял Либерман, был вообще отделён от дороги, соседних построек и прочего мира высоким густым кустарником, и он, человек сугубо городской, привыкший к ощущению постоянного людского присутствия вокруг, хоть на дачных отдыхах, хоть в многолюдьи экспедиций, казался себе обитателем почти необжитой глуши, оторванным и одиноким, случайно и незаслуженно выдернутым из привычного мессива людей, больших домов, электрического освещения, нервного воя сирен и визгливости автомобильных тормозов. Но это было освежающее чувство, подёрнутое дымкой ностальгии.... Непонятно по чему.

Ему оставили забитый под завязку холодильник - "ешь, не стесняйся, это всё для тебя", - только пару раз неприхотливый Либерман сходил в расположенный за три приблизительно мили ближайший супермаркет подкупить хлеба и кое-что из мелочей. Вставал он пораньше, чтоб не пропустить быстро растворяющуюся под настырным солнцем утреннюю свежесть, и вместе с неизменно резвым и весёлым Маркизом уходил к холму, покрытому редкими кустами можжевельника. Слева от холма была небольшая диковато-первозданного вида роща, куда, вероятней всего, кроме них никогда и никто даже не заглядывал, а по правую сторону чернели полуразрушенные постройки - остатки заброшенного, видимо, достаточно давно, дома. Сразу за ним начиналось кладбище.

Он снимал сникерсы, стягивал майку и неспешно брёл по прохладной луговой траве, изредка негромким свистом подзывая далеко отбежавшего пса. Он уже и не помнил, когда в последний раз ходил вот так босиком по мокрой от росы траве, овеваемый утренним воздухом, напитанным духом летней земли и свежей зелени. Смутные, еле уловимые ощущения детства выбивались на мгновенье наружу, и тогда Либерману становилось несказанно хорошо и грустно.

Днём, когда приходил зной, он блаженствовал в бассейне, а ближе к вечеру уделял несколько часов работе. Он решил написать статью, пока что первую - а там, как уж получится, - которую можно было бы поместить в одном из русскоязычных местных изданий - газете или журнале.

Это должна была быть статья не из породы тех, не один десяток которых он написал и опубликовал за время свой жизни в археологии - с документальными выкладками, фотографиями, схемами, ссылками, гипотезами, доказательствами. Он понимал, что опубликовать такую в популярном периодическом издании, расчитанном на массового читателя, - нуль шансов. И поэтому пытался воссоздать образ жизни, быт, настроения и мысли людей, живших две с половиной тысячи лет назад на юго-востоке Европы, на окраинных территориях Римской империи. Ему не требовались никакие вспомогательные материалы: об этом он знал, кажется, больше и подробней, чем про свою собственную семью, включая и себя самого. В отличие от истории для человека нет главных, определяющих судьбу мира времён и событий. Главные времена для него те, в которых он живёт. Главные события те, которые вокруг него происходят...

Следующую статью, а вернее серию статей, в том случае, конечно, если опубликуют эту, Либерман собирался посвятить потрясающе интересной штуке - истории археологии. Но это попозже, в городе. Для этого необходимо было поторчать в библиотеке, порыться в литературе. Наверняка там имеется кое-что на русском.

Однажды Либерман, подойдя к холму, неожидано свернул вправо: вероятно, сработала профессиональная тяга к руинам и захоронениям. Побродили с Маркизом по кладбищу, небольшому и не очень ухоженному, практически полузаброшенному, что было вполне объяснимо: народу вокруг жило столь немного, что смерть здесь была таким же редким событием, как рождение и женитьба. И что любопытно - кладбище было еврейское. Борис говорил: в этом тихом уголке давно уже предпочитали селиться средней зажиточности еврейские семьи.

Потом подошли к кирпичным развалинам. От них, многократно промытых затяжными дождями, прокалённых горячими солнечными лучами, всё равно тянуло какой-то холостяцкой затхлостью. Либерман, зайдя в первое помещение, различил в полутьме разбросанный вокруг хлам, поломанную мебель, тряпьё. Пнул ногой ветхий ящик, тот развалился и на трухлявый деревянный пол вывалилось что-то шаровидное, блеснувшее едва различимой зелёной искоркой. Преодолев брезгливость, Либерман поднял покрытую коркой слипшейся пыли вещь. Взял какой-то сучок и несколько раз царапнул по поверхности. Это была величиной приблизительно со средний качан капусты мужская голова, вероятно, из литого стекла зеленоватого, судя по отсветам на месте царапин, оттенка. Похоже - деталь вазы, подсвечника, напольной пепельницы или какой-нибудь другой крупной безделушки. Пёс крутился тут же, осторожно обнюхивая содержимое комнаты, и Либерман, опасаясь, что он натолкнётся на ржавый гвоздь или станет облизывать какую-нибудь гадость, повернулся и шагнул к выходу. Но перед тем, на несколько мгновений замешкавшись, он швырнул в сырую полутемень оттягивающий его руку предмет.

Однако всему, чему есть начало, рано или поздно приходит конец. Вернулись возбуждённые и уставшие от путешествия по четырём странам Драбкины. Произошла их бурная встреча с Маркизом, сначала кинувшимся целоваться и обниматься, а затем два часа ошалело метавшимся в невообразимом собачьем восторге вокруг дома. А Либерман на следующий день был доставлен на драбкинском "Линкольне" к своему дому.

Статью напечатали в толстенном пятничном номере газеты. Либермана поздравляли, говоря при этом, что статья замечательная, и он несколько дней был почти счастлив. Не потому, что для него это было таким уж событием: он множество раз публиковался, в том числе и в зарубежных журналах, издал две монографии. В конечном счёте дело было в том, что, во-первых, открывалась возможность хоть какого-никакого заработка, если, конечно, придать писанию регулярный характер, и при этом не мытьём полов в прачечных и не копанием земли во дворах преуспевших эмигрантов, а трудом вполне интеллигентным. А кроме всего, это было своего рода маленькой реабилитацией за нынешнюю обездоленность: всё же на кое-что он здесь способен...

Через неделю из редакции пришёл чек на сто долларов, и Либерман сразу же принялся за статью об истории археологии.

В русском отделе большой библиотеки на Пятой манхэттенской авеню и на самом деле отыскалось несколько необходимых книг; на дом их, правда, не давали, и Либерман, расположившись за столиком с настольной лампой в громадном, наполненном кондиционированной прохладой и почти пустом (лето!) читальном зале, стал их потихоньку перелистывать, соображая, с чего начать.

Началом археологических изысканий можно было, конечно, считать древние разграбления богатых захоронений, царских гробниц, заброшенных поселений, можно было в качестве стандартной затравки начать со Шлимана с его "кабинетным" открытием древней Трои или даже с того, как их пятый класс отправился с учителем географии Иваном Макаровичем за город на громадное поле, оказавшееся древней половецкой стоянкой, где они, мальчишки, прямо на земле вперемешку с осколками снарядов и гильзами патронов, наследием недавно закончившейся войны, находили изъеденные временем наконечники стрел, корявые медные украшения и осколки глиняных сосудов. Именно тогда, словно невытравимая инфекция, вонзилась в юную душу Либермана эта страсть, определившая его судьбу.

Вообще, Иван Макарович был удивительный учитель. В отличие от других уроков, когда вошедшему в класс преподавателю обычно лишь через несколько минут после своего появления удавалось наладить относительную тишину, уроки географии проходили совсем иначе, можно сказать, фантастически иначе. Ещё не успевал прервать своё дребезжанье звонок, возвещавший конец перемены, а класс, замерев в абсолютной тишине, томился в нетерпеливом ожидании, как забулдыга при виде откупориваемой бутылки. Открывалась дверь и, перед тем как Иван Макарович мог быть увиден, раздавался его голос: "Итак, мы на прошлом уроке остановились на том, что разведчик ЦРУ Джон Смит был выброшен с парашютом над Центральной Африкой с секретнейшим заданием". Это если, к примеру, согласно программе в данный момент класс проходил тему "Центральная Африка". Со шпионом Джоном Смитом происходили невероятные приключения в джунглях, прериях и городах, схватки с хищниками и перестрелки с полудикими племенами и много другого, столь же необыкновенного, так что спустя несколько подобных "уроков", не заглядывая ни разу в учебник, каждый ученик, даже самый нерадивый и тупой, знал о Центральной Африке если не всё, то достаточно много: от названий и количества населяющих её народов и племен, от политических устройств, составляющих её государств до размеров водящихся в тамошних водоёмах крокодилов и наименований наиболее распространённых видов флоры и фауны. Понятно, что в классах, где преподавал Иван Макарович, троечников по географии не было, а две трети прошедших через его руки ребят стали географами, биологами, школьными учителями и археологами. Где ты теперь, Иван Макарович... Жив ли?

Либерман работал. Мелькали перед ним иллюстрации, наброски, фотографии... И уже минут через двадцать его заполонила растерянность: ну как можно было вознамериться на нескольких десятках машинописных страниц пересказать то, чему посвящены монбланы фолиантов, как можно спрессовать в нескольких сотнях, пускай даже тысячах, фраз неохватный океан знаний! Поистине дилетантская самонадеянность. Здесь потребны отменные литераторские мастерство и опыт.

Неоценимые трофеи археологии... Вот наскальная тибетская живопись... Вот изображения быка Аписа, святыни древних египтян... Первая найденная скульптура Амфитриты, богини морей в древнегреческой мифологии, супруги широкоизвестного Посейдона... А вот ещё более древняя древность - Адонис, языческий финикийский бог... Либерман ощутил укол какого-то смутного, почти подсознательного беспокойства. Что это с ним?.. Отчего?..

Сделав несколько выписок, Либерман покинул библиотеку далеко не в радужном настроении: задача оказалась совсем не так запросто разрешаемой, как это представлялось ранее, когда писалась первая статья - залпом, взахлёб. Стало ясно: этот хлеб - не из даровых. Во всём нужно быть профессионалом. А кроме того, что-то, непонятно - что, неприятно и занудно, не отпуская ни на миг, ныло внутри, словно только-только зарождающаяся, не успевшая созреть до болевых ощущений язва.

На следующее утро, почти на рассвете - не было и пяти, его разбудило чувство тревоги. Вчерашнее чувство. Либерман лежал на перекрученной простыне - видно, здорово метался всю ночь - и мучительно пытался вслушаться и всмотреться в себя: что произошло? Может, его подсознание сигналит ему о чём-то нехорошем, случившемся с его близкими, или о чём-то назревающем... Что-нибудь с дочкой и внуком? Нет, вечером был телефонный разговор - всё с ними в порядке, собираются. Жена? Спит рядом. А больше никто и ничто его не волновало. Во всяком случае, не на столько, чтоб просыпаться ни свет ни заря... По поводу судеб мира есть кому поворочаться по ночам в постели и без него. Проплыли картинки вчерашнего дня... Позвонил в два места по газетным объявлениям насчёт работы... Встретил в лифте улыбчивого старичка-соседа в цветной фривольной для его возраста майке с профилем Нифертити. Тоже, кстати, археологическая добыча. Тот с увлечением принялся о чём-то рассказывать Либерману, а он только кивал головой - "йес-йес, рили?", заставляя себя изображать улыбку и не пытаясь даже разобраться в вареве звуков, не разделяемых его слухом на отдельные слова... Библиотека - скифские погребения... пещерные росписи... Адонис... На его звонок по первому газетному объявлению (нужен был человек на два часа в день вывозить на коляске на свежий воздух парализованного старика) мягкий женский голос поинтересовался, ду ли он спик инглиш, и на его ответ, что соу-соу, почти донт, виновато ответил: "Сори". Второе объявление лапидарно гласило: "нужен работник". После обоюдного русского "здрасьте" у Либермана без обиняков спросили о возрасте и, услышав ответ, повесили трубку, сказав перед этим: "К сожалению". Из-за этих отказов он что ли трепыхается? Да нет, привык. Неприятно, но это уже хроническое, задубевшее. Главное, отложили пятьсот на приезд дочери и внука, а сами как-нибудь продержатся. Вся жизнь их теперь в том, чтобы продержаться. Ничего вроде бы главнее нет. Конечно, никогда богачами или даже просто состоятельными людьми они не были. И деньги занимали всего лишь определённое место в их жизни. Достаточно второстепенное. Во всяком случае, их пристрастия и увлечения - премьеры на Таганке и в "Современнике", модные вернисажи, концерты в зале филармонии, летние выезды за город и зимние вылазки на лыжах туда же - мало зависели от их наличия или отсутствия. Даже когда оставались без копейки, знали - не смертельно. На одолженную пятёрку можно было неделю продержаться, а там подскакивала зарплата, премия или гонорар, после чего сами могли десятку-другую подкинуть друзьям или соседям, если тем требовалось. Всё это было как бы между прочим... Не блеск была, в общем-то, жизнь, скудноватая и не слишком комфортная была жизнь, прямо надо сказать, если сравнивать, как живут люди тогдашнего их круга и возможностей здесь, но она, прежняя жизнь, какая-никакая - была своя.

Тревожность клубилась вокруг прочитанного и просмотренного в библиотеке. Раскопки в Южной Сахаре... Адонис... Древнее Иерусалимское кладбище... Адонис...

Что - Адонис? Почему Адонис?.. Отчётливо, словно не тридцать лет назад, а вчера прочитанные, память вытолкнула наружу, казалось бы, давно забытые строчки учебника: "Адонис - один из дохристианских идолов, финикийский бог, источник христианской мифологии. Согласно легенде, Адонис после мучительной смерти воскрес и вознёсся на небо. Поклонение Адонису было широко распространено в Греции, а затем в Риме; Адониса представляли в виде прекрасного юноши, возлюбленного богини любви Афродиты".

(Окончание в следующем номере)


Содержание номера Архив Главная страница