Содержание номера Архив Главная страница


Василий АГАФОНОВ (Нью-Йорк)

ОГОНЬ ФЛАМЕНКО

Впервые он увидел ее в Риме, на вернисаже. И тотчас забыл. Осталось только небрежное, скользящее по поверхности сознания впечатление провинциальности, но вместе с тем пленительности жеста и взгляда. Едва ли он внятно расслышал музыку ее имени. Успех всегда делал его отрешенным... и расточительным: он подарил ей свои литографии. Через несколько дней улетал он в Рио.

На исходе лета Ник оказался в Манхэттене. Пружина долгого летнего дня разжималась. Орды сплоченных автомобилей редели и все настойчивей, все настоятельней гремели ночные ритмы. Толпы порочных, рассчетливых и невинных, в привычной, давно разоблаченной неврастении спешили на праздник жизни. Из зеркального блеска витрин отчужденно и холодно наблюдали за ними надменные манекены. Лаковые экипажи едва помещались у бронзой и мрамором обремененных подъездов. Рестораны разгорались воодушевлением. Кафе голубели, настаиваясь в меланхолии блюза. Ночные клубы сотрясались в лихорадке рока. И горячительные напитки побеждали горькие сомнения. Судьба, переменчивая и высокомерная, как профиль Нью-Йорка в розовом дыму уходящего дня, кинула его в оживление и роскошь Пятой авеню. Ник находился в компании блестящей и самоуверенной. Аура хозяев этой небрежной, расточительно-бездельной жизни была ему приятна, но не близка, и он почти с удовольствием вызвался проводить Франческу Фьезоле. Франческа снимала студию в самом центре "off off Broadway". Когда проходили они мимо очередного тусклого пристанища Музы и Талии, она вдруг затащила его в театр. Ему не особенно нравились хриплые кабальеро CARIOKA DANCE AND MUSIC COMPANY, но он терпеливо ждал обещанного фламенко. Вскоре певцы потеснились, и сеньориты, под слаженный стук каблучков, захватили сцену. Одна из них сразу поразила его необычайной пластичностью. Танцевала она божественно, излучая в каждом движении неизъяснимое сексуальное очарование. Ник только что вернулся из Бразилии. Бешенство карнавала еще догорало в его крови, и он сразу почувствовал безудержные волны ее сладострастья. Когда она, грациозно подобрав юбку, вынеслась на самый край сцены, он вдруг вспомнил ее. Перед ним закружилась громада руин Колизея, и ее струящееся имя. "Бьянка, - внезапно выдохнул Ник, - Бьянка Дель Рей!" В перерыве он бросился за кулисы...

Бьянка как будто его не узнала и на бурные изъявления восторга отвечала с профессиональной любезностью. Эта подмороженная любезность Нику была не совсем приятна. Она словно бы отметала и его восторги, и то огненное, невыразимо-интимное обаяние, которое столь его покорило. Ник напомнил о вернисаже, о Риме. Бьянка весело рассмеялась. Да, да, она помнит Рим, а вот то, что Ник ее не забыл, ей удивительно.

- Вы ведь тогда меня просто не замечали, - вновь, несколько деланно, засмеялась Бьянка.

- Да нет, - смутился Ник, - я мог выглядеть рассеянным, но память на лица у меня...

Он не докончил фразы и улыбнулся, наблюдая за реакцией ее настороженного, совсем еще юного лица. Сколько может ей быть? Девятнадцать, семнадцать? Как пронзительно она хороша! Эта масса литых золотых кудрей... и до бешенства соблазнительная фигура!

- Я даже помню, - снова медленно начал он, - что подарил вам свои литографии...

- О! Если вам жаль, - нахмурилась Бьянка, - я могу их вернуть...

- Ну что вы, - поспешно возразил Ник, любуясь молнией гнева вдруг распахнувшей глубину ее взора. - Я просто доказываю, какая хорошая у меня память.

Он уже приготовился выпросить ее телефон, но Бьянка упорхнула на сцену. После спектакля напрасно ожидал он ее у выходных кулис. Разочарованная Франческа давно его покинула, а он все топтался перед фасадом театра.

С этого вечера Ник не пропускал ни одного выступления CARIOKA DANCE MUSIC COMPANY, сделавшись почти афиссионадо фламенко. Но Бьянка была ему недоступна. Пако Ромеро, директор труппы, не оставлял ее ни на минуту. Ник выучил ее расписание. Прилежно дежурил у входов и выходов. Наконец, провидение вознаградило его упорство: Бьянка возникла почти неожиданно. Он уже оставлял опостылевший закоулок, когда она, стремительно открыв дверь, пронеслась мимо.

- Бьянка! - воскликнул Ник, бросившись следом и почти грубо схватив ее за рукав. - Бьянка, почему вы от меня бежите? Я не сделал вам никакого зла.

- Вы уже его делаете. Зачем вы преследуете меня? Что вам от меня нужно?

- Бьянка, - медленно начал Ник, раздражаясь своей неуверенностью, - вы, вы сами не знаете, что вы со мной сделали. Я должен был увидеть вас. Должен.

- Ну вот, - резко произнесла Бьянка, не глядя в его сторону, - вы видите.

- Да. Но вы-то, вы не хотите даже взглянуть на меня.

- Плачу вашей же разменной монетой.

"Ого! - изумленно и радостно подумал Никак. - Но какая, однако, бешеная гордость!"

- Бьянка! - вдохновенно воскликнул Ник, - я уже тысячи раз раскаялся в своем невнимании.

И решительно развернув ее еще хмурое лицо, он приник к неожиданно покорным губам...

Бьянка была горда, но отзывчива. Ник выучился оказывать столь необходимые ей знаки внимания. К нему вернулась былая самоуверенность. Чувство его уже не вызывало протеста, скорее пылкое, несколько смущенное приятие. Его поцелуи, его объятия становились все настойчивей. Бьянка слабела. Сопротивление ее скорее было знаком согласия, чем последними усилиями обороны. Ник чувствовал, что настала пора окончательного сближения. С удовольствием, почти небрежно, пригласил он ее провести денек вместе, дав подробные наставления, как его найти на Лонг-Айленде. Ожидая легкого флирта, Ник принял Бьянку весело и снисходительно. Они гуляли, целовались, даже купались голышом, но, к его удивлению, Бьянка не спешила ему отдаваться. Что ж, на этот раз он не намеревался выпрашивать подачку. Он просто вернулся к мольберту и перестал обращать на нее внимание. Вечером, сидя у камина, Ник меланхолически размышлял о женских капризах, как вдруг она бросилась к нему на колени. Он обнял ее и легко погрузился в то нежное, трепетное и влажное, чего с некоторых пор стал добиваться. Следующим утром все повторилось. Ему стали милы ее стоны, ее нежный профиль.

Как всегда, он принялся делать наброски, искать то неповторимое, неожиданное и единственное, что только и могло одушевить ее образ. Он знал, что почувствует это немедленно на кончиках своих взбужденных пальцев. Бесконечно заставлял он ее примерять то один, то другой андалузский наряд. Странным, но неизменным образом в этих цветастых тряпках оживала испанская страсть. Она взрывалась горячим бешенством лимонных, содрогалась кровавой угрозой багровых, замирала в пронзающем холоде индиговых тонов. В их безудержном вихре Бьянка его покорила, в тайне их переливов и должа была выразить свою сущность. Но пальцы его молчали. В какую позу он ее не ставил, как ни пытался возродить пленившее его впечатление, передать ее очарования он был не в силах. Тогда Ник в досаде откладывал карандаш, сметал пастели и кисти и начинал расспрашивать ее о детстве, о семье, о школе фламенко, остро вслушиваясь в те пустяки и мелочи, которые лучше любых драматических поворотов освещают жизнь. Бьянка на его вопросы отвечала коротко и сухо. Все же он кое-что узнал. Странная была у нее семья. Отец, консул в Бразилии, умер довольно рано. Бьянка не помнила его совсем. Поговаривали, что убили его в Рио за связь с женой кофейного магната. Мать, Маргарита Николаевна, танцовщица и прима заштатного театра в Буэнос-Айресе, была русская. От нее, вероятно, Бьянка и унаследовала золотую корону своих волос. По недостатку времени и скудости средств дочь воспитывалась прямо на сцене. Танцевать Бьянка выучилась едва ли не раньше, чем ходить. Когда мать окончательно запуталась в хороводе любовников, Бьянку спровадили к тетке...

- Как ты оказалась в Риме? - рассеянно спрашивал Ник.

- В Риме, - вздыхала Бьянка, - я была на гастролях...

Ник уже плохо ее слышал. Он молча подходил к ней, менял позу, изгиб руки, трогал углем холст здесь и там, но суть ее никак ему не давалась. В досаде он опять бросал холст, сумрачно с ней прощался, заводил катер и на весь день уходил в океан...

Да, Бьянка была прелестна. Ник не мог отрицать, что встречи с ней доставляют ему удовольствие. И затеянный им портрет... Все же он видел, что страсть, одушевлявшая его чувство, несколько потускнела. Теперь он с легкостью мог обменять их свиданья на дружеские попойки или пьяные походы по барам.

Перед отъездом на Биеналле Бьянка явилась во всеоружии своего обаяния. Формы ее были обтянуты шелком. Линия мини-юбки воспринималась как соблазнительная граница территории, предназначенной к вторжению. И сладостен был очерк полных ног. Он сорвал ее гладкие одежды, охватил крутые бедра, с ненасытной жаждой проник в дрожащие недра... и снова надолго ее оставил.

Флирт не являлся главным упоением его жизни. Хотя женщины, безусловно, его увлекали, Ник (в сущности, не изменивший своего имени, ибо и в Москве Николая все звали Ник) относился к ним довольно снисходительно. Еще в России он был избалован женщинами. Статный, гибкий, с резко очерченными скулами, он излучал неотразимое обаяние той силы, которую ищут столь часто и безнадежно. Особенно поражал его взгляд, будто овевающий безмятежным небесным светом. Этой дарованной вам благодати невозможно было противостоять. Но внезапно взгляд его мог помрачаться. Безмятежность и блеск разом отступали за плотную завесь ресниц, и, боже, какой пронзительный холод сочился тогда из-под прищуренных век! В следующее мгновенье Ник опять улыбался, и вы не могли понять, что же произошло. Он никогда не объяснял этих внезапных перемен своего состояния. К ним привыкали, как к облакам, время от времени закрывающим солнце.

Мастерская Ника в Москве занимала полчердака углового дома, выходившего с Никольского переулка. "Мой переулочек", - иной раз подчеркивал он с улыбкой, трогая зернистый гранит парадного входа. Но с парадного входа к нему не ходили, а поднимались черной лестницей, растерзанной алкашами и заваленной безымянным мусором. Не каждый решался во тьме, давя дерьмо и битые стекла, тащиться на девятый этаж. Но всякого нового гостя, одолевшего эти препятствия, Ник с иронической гордостью подводил к окнам: его мастерская находилась в абсудной близости от Кремля. Сколько переходило к нему народу! И сколько женщин! Он потерял им счет: модели, подруги моделей, подруги приятелей, нынешние, бывшие, только что покинутые... Приятелей он отряжал за водкой, а девиц неизменно усаживал на кубовый ящик, бросал на него вытертую голубую портьеру и в три-четыре минуты делал углем набросок фигуры... Однажды явилась Клод. Он не помнил, кто ее привел. Да и в этом ли дело? Она, будто прилежная ученица, вздумала посещать его каждый день, вернее ночь, ибо часто он работал до утра, валясь под шум настоящего дня на громадный, в трещинах старой кожи и привычных уютных провалах диван. Ник не слишком ее привечал, но Клод это не смущало. Кое-как он терпел заграничные заботы и французскую выпивку. Клод этого было достаточно.

Визиты Клод и ее друзей продолжались с полгода, и терпение властей, почему-то глядевших на все сквозь пальцы, вдруг истощилось. Сначала разгромили его выставку, потом заколотили мастерскую. Правда, он пробирался туда ночью. Тогда, для торжества окончательного порядка, его избили, а у подъезда выставили наряд милиции. Клод все настойчивей уговаривала его жениться, бросить свою варварскую родину, уехать в Париж. Ник колебался, хотя и подал формальное прошение о регистрации брака. Он любил свою ленивую бесшабашную жизнь, любил Москву и заброшенную тверскую деревню, где была у него изба. Но тут за него взялись всерьез. Дюжие санитары как-то скрутили его прямо на улице и отвезли в психоневрологический диспансер. Это обозлило его окончательно. Из диспансера, мрачного и вялого, Клод отвезла его прямо в ЗАГС. Вскоре, после грандиозной попойки у друзей в Лианозово, они улетели в Париж... Потом была хандра... Первые выставки... Последние разговоры... ссора с Клод... развод... Нью-Йорк.

Бьянка была окончательно покорена и почти забыта. Портрет ее, никак ему не дававшийся, он забросил на чердак. Все же иногда, и это было весьма удивительно, ему вдруг мучительно хотелось ее видеть, вдыхать кружащий голову аромат. У нее были манеры маленькой девочки: ей нравилось класть головку ему на грудь, ей нравилось, когда ее гладили и баюкали.

Ник задыхался: от работы, жары, пьяных приливов друзей. Бьянка не объявлялась. Он не огорчался и не настаивал. Но она вдруг прислала ему записку и несколько фотографий. Одна из них его просто пронзила: та, в васильковом купальнике, где сразу за краем блестящей материи ноги ее нежной пухлой плотью слегка касались друг друга. В этом прикосновении ему виделось нечто особенно упоительное.

Ник вновь загорелся, ринулся на чердак, вытащил портрет и все свои наброски. Эта фотография... он вдруг понял, чего ему не хватало и принялся яростно, исступленно наносить мазки... Портрет ожил. Он вдохнул, наконец, в него так долго ускользающую жизнь.

Бьянка явно его дразнила и в этом вполне преуспела. Она звонила, назначала свидания, почти тотчас, под самыми пустыми предлогами, их отменяла... Ник беспокоился, бесновался, неистово добивался встречи... и тут она с удовольствием ему отказывала.

Праздновали именины, и Ник знал, что непременно встретит ее у Скалонов. В черном платье, обнажавшем смуглые плечи, с возбужденными, сладострастною негой подернутыми глазами Бьянка была упоительно хороша. Каждым жестом, магическим знаком, навевала она соблазн. Ему хотелось здесь же, сейчас заставить ее предаться любви. Его самолюбие было уязвлено уверенной ее победительностью, и он старательно демонстрировал холодность, рассеянно и небрежно принимая робкие восхищения поклонниц. С иронической улыбкой волочился он и за всеми хорошенькими женщинами. Томно склонясь к жемчугам и сапфирам, он громко шептал им нежную чепуху. Ночью всей гурьбой они поехали в модный клуб, который он оформлял. Пили, пели... На следующий день она позвонила. От матовых, низких тонов ее голоса кровь его загоралась, и спазмом хватало низ живота, когда шептала она: целую...

Весь день он провел на океане. Моторка его нахлебалась воды, и он долго сушился. Вечером устремился в Манхэттэн. Бьянка ждала его в Челси, у невзрачного отеля Крийон. Он ее ни о чем не спрашивал. Молча поднялись они в номер - едва освещенную стандартную дыру с телевизором, ванной и кондиционером. Ник взял с собой фотокамеру. Ему хотелось сделать несколько откровенных снимков.

- Для портрета, - торопливо объяснил он Бьянке. - Я зажгу его магией твоей чувственности. У тебя лицо невинной девочки и тело невиданного соблазна.

Когда Бьянка порывисто скинула платье, на ней не было ничего, кроме узкой полоски бордового пояса, осыпанного мелким цветочком, и пристегнутых к нему блестящими нейлоновыми резинками черных чулок. И снова, в который раз, его ошеломила красота ее ног. Он, нежно обняв покорные ягодицы, притянул ее к себе, медленно обвел языком набухшие почки сосков и заскользил вниз к средоточию и муке раздиравшего его соблазна...

Ник безумствовал, хмелел, находя сладость во все новых позах и положениях. Время от времени он ее фотографировал и отводил ее руки, которыми она по-детски закрывала лицо. Эта встреча была незабываемой. И Ник понял, что он пропал, пропал окончательно, что с этого вечера он уже не принадлежит самому себе. На следующий день он ринулся печатать фотографии. Едва добравшись до дома, рванул конверт. Все снимки оказались темными, кроме одного, где она предстала с распахнутыми ногами. В волнении он устремлял глаз на ее светлую грудь, розочки сосков, руки с тонкой синей жилкой, бегущей к беззащитно открытым ладоням. Но не это было центром поглощавшего его вожделения. Разделенная поясом почти надвое, она лежала перед ним, до конца раскрыв свои нежные недра. В обрамлении белизны полных бедер, схваченных тугим капроном чулок, беспомощно и бесстыдно открывались ее влажные прелести. Трепещущие, доводящие его до неистовства. Он не мог оторвать взгляда от блестящих шелковых завитков, сходящих в роковую ложбинку, от призывающей его бездны, от уставших в своей тяжести ягодиц, смыкающихся в рембрандтовской тени. Как безмерно, как безумно желал он ее!..

Она, очевидно, водила его за нос. Была скучна, отнекивалась. Ник пытался ее игнорировать, демонстрировать холодность, исходя внутренним огнем. Стиснув зубы, ударяя кистью о холст, бормотал он проклятья нынешнему своему положению. С огромным трудом удалось ему выдворить, погасить сладостный образ Бьянки. Он отдыхал в привычном напряжении работы. Он почти забыл ее. Почти. Прошло несколько недель, Бьянка вновь позвонила...

Тот же отель, тяготы ожидания, вожделенные ключи. Они пили терпкое вино, закусывая его сыром и клубникой. На ней было платье с водопадом воланов и рюшей. Вероятно, она явилась прямо с репетиции. Ник, наконец, отнес ее к постели, откинул воланы, наслаждаясь матовой теплокровною мощью столь пленявших его ног. Она шевельнула бедром, помогая в одно касание снять кружевные трусики. Ник слегка очертил пальцем ее темные брови, пристально вглядываясь в малахитовый туман, поднимавшийся из глубины ее взора. Рот его сам собой льнул к зовущим губам. Руки, давно уже жившие своей жизнью, пробирались вниз, замирая в потаенных ложбинках, оживляясь на теплых холмах. Ник ускользнул от ее губ, сдерживая угар сладострастья, приник к ее лону и замер. Бьянка лежала разметавшись и закрыв глаза. Внезапно она застонала, бедра ее содрогнулись. Она тяжело дышала, ожидая вторжения. И он, наконец, не выдержал этой сладострастной игры...

Все-таки Ник не понимал ее пристрастия к отелям. Чем не нравилось Бьянке холостое его гнездо? Он давно искал этот крутой разбег скалистого берега, криком чаек звенящий простор. Он гордился дикой грацией и свободой своего жилища, вознесенного одиноко над океаном.

- Дурачок, ты не знаешь Пако, - лежа у него на груди, шептала Бьянка. - Он ревнив. Он зарежет тебя, как цыпленка. Я не могу часто ездить в такую даль, как Лонг-Айленд.

- Пако Ромеро? Директор вашей труппы? Он что же, муж?

- Нет.

- Так пошли его к черту.

- Не могу. Я ему так обязана... он мой учитель...

- И любовник, - со злобой закончил Ник... - А я кто?

- А ты... это ты, - рассмеялась Бьянка.

"Что ж, - с холодной яростью думал он, - так даже удобнее..."

Как всегда, они встретились в одном из баров Вилледжа. Ник долго ожидал Бьянку, наливаясь раздражением и джином. Она наконец явилась. И он не мог оторвать взгляд от ее фигуры. Безоглядно источающей сладострастье. Невыносимо желанной. Был ветер. Носик ее задирался довольно надменно, лицо то и дело скрывалось в золоте тяжелых кудрей. Бьянка села так, что он мог вплотную касаться ее бедра. Эта игра была б упоительна, если б он мог довести ее до конца. Но он не мог. Она сразу предупредила, что после бара вернется домой. Ник ясно сознавал безумие этих встреч без последнего разрешения, накалявших и доводивших его до бешенства. Он вспомнил темный зал клуба STEPLTON, куда Бьянка вдруг явилась со своим молчаливым Ромеро. Черные рубаха и джинсы облегали его столь натурально, что казалось, он в них родился. Массивный золотой браслет небрежно висел на левом запястье, и хотя Ник едва ли разглядел его толком, он успел ощутить свирепую силу в его зловещем профиле. Но самое волнующее и неожиданное случилось потом. Был конец августа, липкая нью-йоркская жара. Ник, почти раздетый, сидел сразу за ними. Вдруг Бьянка опустила руку и стала ласкать его колени. Ник замер. Что это, провокация, вызов, каприз ее сладострастья? Он сидел, опустив голову и сжав кулаки. Она постоянно играла с огнем. Легкие касания ее были сладостны и мучительны, так же сладостны и мучительны, как живой огонь ее бедер. "Но ведь это безумие, безумие, - твердил он, все также сжав кулаки. - Нет, необходимо остановить это сумасшествие".

"Остановить! Но как?" - сумрачно думал он...

- Почему ты не можешь остаться? - допивая несчетную порцию джина, спросил он.

- Потому что меня ждет Пако, - с вызовом, как ему показалось, ответила Бьянка. - Ты забываешь, что я работаю.

Нет, он не забывал. Он просто не мог больше переносить ее отсутствия. Но он не властен был ее задержать. Когда она уходила, он не смотрел на нее. Он опустил голову и обеими руками сжал край стола так, что чуть не переломил пальцы.

И опять он не выдержал, бросился к ней в театр. Шли репетиции. По сцене надменно вышагивал Ромеро. Черный костюм с серебряным позументом весьма эффектно обтягивал его жесткую фигуру. Ник снова почувствовал его зловещую силу. Он стоял за кулисами, делая Бьянке отчаянные знаки. С трудом ей удалось ускользнуть. Она была рада ему, но не шутку испугана, и требовала, чтобы он прекратил сумасшедшие визиты на сцену.

- Зарежет? - мрачно рассмеялся Ник.

- Не смейся, - тихо и печально сказала Бьянка. - Это очень серьзено.

- Да, серьезно, - машинально согласился Ник. - И ты делаешь все, чтобы это стало еще серьезнее.

Зачем-то он повел ее в Бэттери-Парк, где они гуляли в праздной толпе вдоль океана и без конца целовались. Ей необходимо было вернуться, и он томительно ожидал ее в темных переулках. А затем свирепым траффиком они продирались к квартире приятеля. У нее оставалось не более полутора часов. С ожесточением скинув свои одежды, Ник бросился на нее так, что холмики ее грудей задрожали. Он неистовствовал. Его тряс озноб. Он перепробовал все, что внушили ему опыт и воображение, и наконец выдохся окончательно. Он уже был не в силах в нее проникнуть и лежал в абсолютной прострации, ошеломленный безбрежной, безудержной магией ее чувственности...

Он жаждал вновь увидеть ее, сверкающей и победительной, рассчитывая встретиться с ней в клубе "Большого яблока". И вдруг вся она показалась ему вульгарной, ярко намазанной. Даже удивительные ноги ее, чудилось, стали коротки и бесформенны. Но почти с ужасом ощутил он, что это совершенно ничего не меняло: она, как всегда, была страстно желанна. В клубе они пробыли недолго. Когда вышли за стеклянные его двери, Манхэттэн был сумеречен и прохладен. Вдруг она вспомнила о ресторане на Парк Авеню. Ресторан был пуст. У входа их поджидал бронзовый идол. Ник долго, бесцельно ковырял вилкой салат из креветок, пил ледяное "Шато". Домой они разъехались поздно. Он наблюдал, как она удалялась в холодное свечение Парк Авеню, и впервые ему было грустно...

CARIOKA DANCE AND MUSIC COMPANY отправлялась на гастроли в Европу. Фестиваль Фламенко в Севилье был задуман катарсисом этого предприятия. Все дни накануне шел дождь. На душе его тоже было пасмурно и дождливо. Он опять мучительно хотел ее видеть. Она уклонялась. Скорей всего, ненамеренно. Скорей всего, были на то уважительные причины. Скорей всего... Ник стоял у окна. Вслушивался в шелест дождя, смотрел, как капля за каплей сливаются и текут его слезы. Слезы людские. О, слезы людские! Льетесь вы ранней и поздней порой... И тут она позвонила. Нет, она не может с ним встретиться. Если хочет, они могут пообедать у ее работы завтра.

- Завтра, - печально согласился он и бросил трубку.

Они сидели в крохотном парке, где дети, мамаши и зрелые мужчины наслаждались свежим воздухом. Уединиться было немыслимо. Но неожиданно ближе к Гудзону он разглядел пыльную ленту густого кустарника. И вот, почти невидимы, они сидят рядом с посвистывающим хайвеем. Он целовал уголки ее губ. Ладонь его по нежной глади бедра пробиралась к заветному. "Ну, пожалуйста, - умоляла Бьянка, - не сходи с ума". И он покорно убирал горящую руку. Бьянка затихла у него в объятьях. Головка ее склонилась, прильнула к его плечу. Ник, как в тумане, целовал ее лицо, шею, крутые кольца волос. Губы его дрожали.

- Ах, как люблю я, когда ты целуешь меня! - шептала она, - как безумно я это люблю!..

Он почти успокоился, почти забыл, что Бьянка отплясывает в Европе и бродит Севильей где-то там, за тысячи миль от него. Теперь, когда физически ее не было рядом, чары ее несколько ослабели. Ник не знал, грустить ему или радоваться этому обстоятельству, но было приятно смирить угар страсти, усыпить изнуряющее томление, навести хоть какой-то свой порядок в заброшенном душевном хозяйстве. Он взялся за давно откладываемую работу. Писал день и ночь, засыпая тут же, рядом с мольбертом. Он писал, и писал, и забыл о времени.

Позвонила она, как всегда, неожиданно. Тут только осознал он, сколь долго ее не было... и сколь мучительно она все время в нем пребывала. Они встретились в Вилледже. Протяжно, под тяжелые волны рока, тянули джин в клубе THE BITTER ЕND. Она привезла кучу афиш и фотоснимков: соблазнительные ножки ее, в столь любимых им туфельках с ремешком и пуговкой, то и дело выступали из пены цветастых кружев. Он сумрачно рассматривал эти картинки.

- Да, порезвились на славу.

- Что ты имеешь в виду? - взвилась Бьянка.

- Будто не знаешь, - тяжело усмехнулся он.

- Да я работала, как заведенная. Я и Европы-то толком не видела.

- А европейцев?

- Очень мило. Уж не вздумал ли ты ревновать?

Ник молча отодвинул снимки и встал. По Манхэттену, крутя редкие листья, гулял пронзительный ветер. Они заскочили в машину. Не в силах противиться, он приник к холодным ее губам. Бьянка гладила ему руки и говорила, что должна ехать, что все эти встречи наскоро ей тяжелы и когда, наконец, это кончится.

- Да ведь это зависит только от тебя, - почти возмутился он.

- Это зависит от моей тяжелой трудовой жизни, - вздохнула она. - Вы, богема, можете порхать, не замечая недель и дней, а мне надо строить свое светлое американское будущее.

Всю неделю он провел дома, не отвечая на звонки. Он знал, что ему надо побыть одному, отстояться, сообразить, наконец, что же делать. Он ожидал ее в субботу. Ему хотелось устроить настоящий праздник. С утра он спустился к океану, погрузился в его ледяные волны. Моросил дождь. Над горизонтом пластами лежал свинец, кое-где высветлявшийся угрюмым беловатым подбрюшьем. В доме было тепло, но Ник притащил охапку гладких сучьев, до мореной крепости отполированных штормами, до костного звона усушенных солнцем. Нащепив лучины, затопил камин. Ник сидел неподвижно. Взгляд его, войдя в набиравшее силу пламя, провалился. Языки огня отражались в почти бессмысленной синеве его глаз. Время остановилось... Наконец он очнулся. Бьянка обещала быть к полудню, но уже перевалило за пять, свет едва держался на западе, а ее все не было. Он начал беспокоиться, выходить на террасу, прислушиваться к гулу далеких моторов. Сумерки сплотились. Пахнуло холодом, и Ник ушел в дом. Теперь он провожал каждый след фар, мазавший окна.

Бьянка явилась к семи. Возбужденная и радостная. Шубка из рыжей лисы, оттеняя розовые щеки, необыкновенно ей шла. Он молча накрыл на стол, встряхнул кувшин, выудил пунцовую гвоздику. Сидели они в гостиной. Багровый свет камина плясал на серебре приборов, на ее пылающем лице. И, раздирая в клочья прилегшее за окнами ночное безмолвие, рыдало фламенко. Когда она подносила к губам коньяк, бокал загорался тяжелым янтарным золотом, тем самым золотом, которым венчалась ее головка. Он наклонился, неловко поцеловал ее в нос, и уже не мог остановиться, поспешно целуя губы, глаза, шею. От нежного пуха , сходящего в шейную ложбинку, шел знакомый, волнующий аромат.

- Что это за духи? - хрипло спросил он.

- Как же ты не запомнишь?- улыбнулась Бьянка. - Это твои любимые, Ocean Dream.

Она почти лежала в глубоком кресле. Кружева распахнутой блузы обрамляли матовые плечи. Нега, истома и вызов плескались в ее глазах. Коралл гвоздики пылал в кудрях. В серебре отражений, в горьковатых каминных сумерках, исхлестанных цыганскою страстью, она была ему желанна, как никогда. Опустившись на колени, он прикусил ее горячие губы, карие набухшие соски, нежно прильнул к бедрам. Она слегка приподнялась, и он в одно движение сбросил остатки ее одежды. Бьянка раскрылась. Щеки ее пылали. Руки, как птицы, трепетали у заветного входа. Он острожно принес их к своим губам, провел по лицу и с неизъяснимым восторгом, почти отдававшим болью, погрузился в истекающее бессмертною влагой начало великой реки...

Они лежали на ковре. Совершенно обессиленные. Голова его покоилась на ее лоне. Жар от камина усыплял, но он, ведя руку вдоль нежных берегов ее бедер, все еще пытался гладить несравненные ее ноги. И всякий раз у пушистой рощицы рука вздрагивала и замирала. Наконец-то он почувствовал прилив новых сил. Но он не хотел спешить, не хотел расплескать поднимавшуюся желанную волну в едином яростном всплеске. Он развел и приподнял ее бедра. Кончик его языка заскользил розовой ложбинкой. Бьянка затрепетала. Ник все тянулся вверх, пока не достиг самого крайнего сладостного предела. Она застонала. Ноги ее вытянулись и напряглись.

- Ах! Ах! Ах! - выкликала Бьянка крещендо, и он, отбросив всякое попечительство, почти грубо вошел в нее вновь.

- Ах, как сладко, как ...! - совершенно потерянно восклицала она.

Он и сам был потерян, и не мог вдруг сообразить, нравится ли ему такое проявление восторга. Но в этом последнем обнажении была острота нового соблазна и сладость последнего падения...

Они так и заснули у горячего, а потом все более выстывающего камина. И все теснее жались друг другу, совершенно опустошенные, но вновь готовые предаться безумию своего сладострастья.

За полдень они выбрались к океану. Долго стояли у мола, завороженные темным стеклярусом матовой бездны, столь похожей на бездну ее глаз. Он держал ее за руку. Руки ее мерзли. Ник согревал их своим дыханием, гладил непослушные разлетавшиеся волосы. Бог знает, сколько они прошагали в тот день. Обедали уже в темноте и без конца пили бренди. Потом он принес две громадных охапки сучьев, разжег камин и снова поставил пронзавшее до дрожи фламенко. Он сидел отрешенно, как в трансе. Внезапно Ник почувствовал ее легкую руку и обернулся. Бьянка стояла перед ним, слегка расставив ноги в шелковых чулках. Лаковые туфельки ее отбивали такт, голова откинулась, огненный всполох разбежался по светлым кудрям. Он даже вздрогнул, до чего она была хороша.

- Ты забыла гвоздику, - улыбнулся Ник. - Я принесу.

И он прошел в мастерскую, где в широком бокале плавала гвоздика. Он выудил ее двумя пальцами, прижал к губам. От нее шел слабый аромат. Когда он вернулся, Бьянка, вся покорная андалузской меланхолии, томно кружилась по комнате. Вдруг гитары запели навзрыд, и она, как сорванный штормом лист, понеслась в вихре фламенко. Лицо ее загорелось, глаза потемнели, складки короткого платья обнажили тугие бедра. И хотя тело ее билось в лихоманке страсти, оно билось в абсолютной гармонии с гортанной цыганскою музой. Как он ею любовался, как безумно любил в эти минуты! Музыка кончилась. Опьяненная, прошла она к дивану. Он, встав на колени, гладил ее пылающие щеки и шептал что-то несвязное, безмерное, безудержное...

И опять проснулись они на полу, обессиленные безудержной своей ненасытностью. У Бьянки едва открывались глаза. Ник поднялся заварить чаю.

- Что мы будем делать сегодня? - сонно спросила Бьянка.

- Прогуляемся к океану, - ответил он.

Было холодно, солнечно и очень тихо в той бухте, куда он ее привел. Катер не заводился, но ей не хотелось уходить. Она подержала штурвал, опустилась на выстывшее сиденье.

- А все-таки здесь хорошо, - засмеялась Бьянка. - Так тихо, так чудесно тихо.

- Да, - снисходительно согласился он.

Они вернулись в дом, перекусили, но ей все хотелось встряхнуться, и Ник предложил прогуляться к дальнему маяку. Там и сям вдоль линии прибоя парили громадные чайки. Он наугад сказал ей, что это альбатросы, и всякий раз она удивлялась и радовалась, и все считала их: один, два , три...

Они вернулись в сумерки. Травы и листья, схваченные инеем, ломались и трескались у них под ногами. Он сразу пошел на кухню, достал джин и тоник, смешал их в массивных бокалах и выжал лимон. Конечно, было бы правильней выпить водки, но ей захотелось джину. Ник протянул ей бокал. Первую порцию они выпили сразу, и он тут же соорудил вторую, и за ней и третью. Он понял, что слегка пьян, когда долго возился с камином. В гостиной было уютно, сумеречно, тепло. Бьянка скинула туфли, прошла в темные сумерки, легла на диван.

- Я пьяная, - сказала она, закинув обнаженные руки за голову и охватив ими пунцовую подушку.

Бокал с джином стоял у нее на груди.

- Я пьяная, - улыбаясь, повторила она, закрыв глаза.

Он молча откинул край бордового платья, умилился нежной коже ее живота. Там, где были трусики, отчетливо высветлялся белый треугольник, и, перегнувшись, он расцеловал его страстно. Бьянка дышала прерывисто и часто. Лицо ее пылало. Лежала она неподвижно, все так же закинув обнаженные руки за голову. Губы ее слегка приоткрылись. Только трепетали ресницы. Медленно она раскрывалась ему навстречу. Вся ожидание. Вся соблазн. Да, любовь удивительно преображала ее. В ее обнаженности была несомненная правда. Ник нагнулся и поцеловал ямочку у самого основания шелковистого бедра, там где уже переполнилась соками любви ее заветная впадинка...

Казалось, он получил все, что хотел, но постепенно, сквозь чувственный угар и восторг, проступила какая-то непонятная тайная грусть.

- Ты моя милая? Милая? - безнадежно вопрошал он.

- Да, я твоя милая, - покорно отзывалась она.

Но тоска все-таки не проходила. Ник нежно развернул ее, увидел пылающее страстью лицо и снова проник в нее с обновленной и уже ничем не омраченною силой...

Они завтракали. Океан зыбился волнами. Шел дождь. Одиночество и потерянность чувствовал он в этом обилии вод.

- Не верится, как пролетело время, - вздохнула Бьянка. - В шесть мне надо уезжать.

Он ничего не ответил. Не глядя взял бутылку, прошел в гостиную, сел на ковер. "Джонни Уокер" не поднял ему настроения. Бьянка исчезла и вдруг вошла, в тех же блестящих чулках и лаковых туфлях. Ник обнял ее сильные ноги, расцеловал нежное молочное пространство, которое, слегка припухнув, начиналось за краем чулка. Сначала с одной стороны, потом с другой.

- Это в последний раз. Кажется, мы договорились, что должны расстаться, - улыбнулась она.

- Кажется... Иди ко мне, - сказал он.

Она, положив головку ему на колени, легла на ковер. Он тихо гладил ее лицо. Она взяла его руку, прижалась к ней губами.

- У тебя губы горят, - улыбнулся Ник. - Я конфискую твои трусики. Во дни тягостных раздумий они будут мне подспорьем и утешением. О! И их драгоценная влага.

- Как от тебя приятно пахнет, - шепнула она, и он, почувствовав нежные ее руки, уже плохо владея собой, вновь погрузился в неиссякаемый источник своего блаженства...

- Надо ехать, - тихо сказала она.

- Да.

- Сколько времени?

- Почти шесть.

- Надо ехать.

- Да.

Но он не в силах был просто отпустить ее.

- Да, - повторил он, - только перецелую все заново.

- Милый, ты мой милый, - потерянно шептала Бьянка.

Глаза ее были совершенно хмельные...

Он еще раз прислушался. Все. Рокот ее машины замер за поворотом. Глянул в окно. Ничего не высвечивалось в серой мгле. Он вздохнул, бесцельно прошел по комнатам. В доме было тихо, тихо и пусто. Он хорошо знал эту внезапную пустоту. "Вот что, - подумал Ник, - вот что... надо пройтись. Надо оставить эту тоскливую пустоту". И он, натянув сапоги, подхватил куртку.

Ник вернулся в город через неделю. Он знал, что найдет Бьянку в новом театре. Театр, обтекаемый огнями Бродвея, поражал своим мавританским фасадом. Бездна народу завинчивалась в хрустальные его двери. Вестибюль, гудящий возбужденными толпами, золотился и вспыхивал в пламени люстр. Бьянка не выступала сегодня, но он не предполагал, что и Ромеро будет зрителем. Места их возносились высоко над сценой. Когда запылало фламенко и застонали дикие голоса, Ник изумленно и радостно взглянул на нее. Бьянка, явно возбужденная шумом и блеском театральной толпы, горячительной музой и терпким ароматом чувственности, сочившейся со сцены, самовластно устроилась между ним и Ромеро. Горделивая улыбка не сходила с ее юного лица. На ней было вызывающе короткое платье. Круглые колени она развела так широко, что край подола едва прикрывал ее бедра. Внезапно он почувствовал ее полную горячую ногу. Он знал, что не может положить руку меж огненных этих бедер, не может даже толком взглянуть на сладостный очерк распахнутых ног. Он мог только ощущать свою изнемогающую плоть и сладкую муку ее реальной и недоступной близости. Ах, как желанна была ее близость! И как коварна!

"Зачем она это делает? - в который раз с негодованием и восторгом вопрошал он. - Или ей и в самом деле хочется крови? Или просто не желает она поступиться своими капризами?"

"А зачем позволяешь ты ей эти капризы? - спросил он себя с сардонической миной. - Зачем не отправился в Рим, не исполнил заказ Метрополитен? И главное: не готов к выставке! Наконец, этот Ромеро. Не то любовник, не то муж, не то соглядатай, всюду следующий за ней мрачной тенью. Надо заканчивать с этим безумием. Заканчивать... Рубить... Разрывать..."

Два месяца он не видел Бьянки. Он старался изо всех сил: забыл Манхэттен, забыл театр, отключил телефон. Он работал одержимо, как раб, которому посулили свободу. Он был почти готов к выставке. Почти. Наконец он зашвырнул кисти, он понял, что не выдержит, что должен видеть ее немедленно. Сегодня. Сейчас.

И он ворвался к ней, заклиная бросить Ромеро, бросить театр, бросить...

- Я думаю, самое разумное было бы бросить тебя, - улыбалась Бьянка, пока он душил ее поцелуями.

- Ну и что же теперь мы будем делать? Разве не договорились мы, что пора расстаться?

Она была необычайна мягка и прелестна. Он чувствовал, что не в силах отказаться от нее, не в силах пропустить даже самое мимолетное ее прикосновение. Несмотря на все ее отговорки, он вновь вытащил ее в Сохо. Был сырой, промозглый вечер. Они бродили по Вест Бродвею, и Бьянка твердила, что ей надо домой. С трудом, почти силой увлек он ее в подвернувшийся синематограф.

Они сидели в последнем ряду. Руки их порхали и сплетались. Бьянка сняла шубку. Он неистово пробирался к ее заветному. Так они и сидели, как две статуи, не видя, не слыша, не сознавая. Все-таки это было непереносимо.

- Пойдем отсюда, - сдавленно прошептал он.

Они лихорадочно привели себя в порядок. Опустив головы, прошли сквозь строй недовольных зрителей.

- И что теперь? - спросила она.

Ник молча усадил ее в машину.

Они кружили по Грин и Мерсер, ближе к Канал-стрит, где, как ему помнилось, всегда было темно. Было, а вот теперь не было. Ник ударил кулаком безответную баранку руля. В этом безумном городе постоянно только его безумие. И вдруг он увидел пустую стену, простершуюся в глубину темного прохода. Он двинул машину почти вплотную к стене, там где тень была гуще, и погасил огни. Дождь, холод, туман. Бьянка сидела не шевелясь. Ник рывком перегнул кресла и грубо опрокинул ее на задний диван. "Прямо по росту, - только и сказала она". А он, оглохнув от страсти, рвал запонки и крючки. Руки его скользнули под вырез платья, легли на грудь. Губы уже знали свою дорогу.

- Ах! Ах! Ах! - выдыхала она все громче, и в пароксизме этих задушенных "ах", он окончательно потерял себя...

Оглохшие, слепые, безвольные очнулись они в свете чьих-то инквизиторских фар. "Вот и полиция", - безучастно подумал он. Но это была не полиция, а жаждущий пристанища "Форд-Бронко".

- Ну и чем же все это кончится? - опять тихо спросила она.

Он обнял ее и молча накрыл шубой...

Выставка его открылась через неделю, открылась в одной из тех богатых галерей, которые, провозглашая последнее слово в искусстве, ловко балансируют на грани коммерции и искусства. Разумеется, это не особенно ему нравилось, но работы уходили легко, и с этой легкостью приходила свобода. Залы были полны самоуверенной публики, равномерно перемешанной с богемой. Офраченные лакеи бесшумно разносили шампанское. Ник стоял в центре главного зала. Вокруг него завихрялись потоки знакомых и любопытствующих. Импозантный Марвин время от времени подводил к нему особо отмеченных посетителей. Он, механически улыбаясь, выслушивал высокопарный вздор, пожимал руки, и эти чопорные усилия его несказанно раздражали. Тогда он принимался смотреть поверх голов, выискивая Бьянку, но ее все не было. Центром экспозиции был, конечно, ее портрет. Особенно поражало лицо, в котором сквозь негу и чувственность удивительным и чарующим образом дышала невинность. Ему удалось запечатлеть ее неуловимую двойственность: неведение и гордую отрешенность взгляда и сладострастный изгиб стана, откровенно взыскующего любви. Высоко заломив руки, в радужном водопаде юбок, вся Рок и Соблазн, Бьянка летела на зрителя. Гул голосов у портрета вдруг замирал. Люди стояли минуту, другую и тихо отходили в сторону. В облике неведомой танцовщицы они чувствовали ту загадочную недосказанность, которая одушевляет истинное искусство.

По мере того как вернисаж уплотнялся новыми толпами почитателей и знакомцев, Ник раздражался все больше. "Где же Бьянка? Почему не разделяет его триумфа? Не удерживает ли ее этот злобный ревнивец Ромеро?" Ник мрачно прошел в кабинет Марвина.

- Потрясающий успех, - лучился Марвин, открывая бар. - У меня есть бутылка грандиозного шампанского...

- Налейте-ка мне водки, да побольше, - сухо перебил Ник.

Через несколько минут он снова вышел в зал. И тут же увидел Бьянку. С пылающим раздражением лицом она что-то выговаривала Ромеро. Хмурый Пако стучал сапогом в лакированный пол. "Так, - окончательно омрачился Ник, - и Ромеро здесь. С некоторых пор она взяла за правило всюду таскать его за собой. Что это, глупость или коварство? Уж теперь, точно, объяснений не избежать". Вдруг Ромеро с силой почти небрежной отшвырнул Бьянку, выхватил нож и, хищно изогнувшись, пошел на толпу. Толпа шарахнулась. Бьянка вскрикнула и повисла у него на руке. Он не глядя отшвырнул ее вновь и медленно подошел к портрету. Слышалась сумятица голосов, невнятные крики: "полиция", но никто более не решался его останавливать. Бьянка прижалась к толпе. Взгляд ее умоляющих испуганных глаз метался от Ника к Ромеро. Пако стоял недвижимо. Рука его поднималась и опускалась, словно примериваясь для рокового удара...

Ник оставался в центре зала. Озабоченность, ожидание, раздражение, все эти мелочные водители его настроений - они ушли. Осталась только ясность сознания и то пронзительное ощущение безбрежной неисчерпанности жизни, которое посещало его в минуты истинного вдохновенья. Он знал, что портрет выдал его с головой, что Ромеро мгновенно понял глубину и безумие его страсти. И он почти с интересом ожидал удара. Удар наконец состоялся. Войдя в нежные губы Бьянки, стилет развернулся и распорол ее порочное тело.

- Аах! - жадно и потрясенно выдохнула толпа.

"Следующий - я", - отрешенно подумал Ник.

- Ну, иди, мой зловещий Ромеро, - шептал он, выступая ему навстречу...

Боли он не почувствовал. Не видел он и того, как скрутили Пако...

В день его рождения шел снегопад. Волны шипели и дробились у черного мола. Ник почти оправился. Правда, в сырую погоду ломило грудь, но это уже были сущие пустяки. Бьянка разрывалась между ним и Пако. Ромеро сидел в федеральной тюрьме и ждал приговора. Вряд ли сурового. Как ни уговаривали его доброхоты, Ник отказался от всяких к нему претензий. Не потому, что он внезапно возлюбил Пако. Первопричиной, конечно, была Бьянка и тот глубинный, отрешенный миг созерцания, когда Ромеро с застывшим лицом к нему приближался. Да и в стране, утерявшей всякую меру абсурдному числу своих стряпчих, адвокаты были глубоко ему ненавистны. Не жаловал он и жадные своры сутяжников, бесконечно вчиняющих иски друг другу. Разумно он поступал или неразумно, он не хотел к ним принадлежать.

Бьянка обещала быть к вечеру, но даже возможность видеть и осязать ее сегодня его не радовала. Подчиняясь какому-то смутному чувству, Ник никогда не отмечал дни своего рождения. А вот теперь решил изменить своей интуиции. Изменить только для того, чтобы еще раз ее увидеть. И это ему не нравилось. Он привык слушаться глухих своих настояний. Он им доверял.

К вечеру распогодилось. Он с облегчением почувствовал, как стихает его раздражение. В кругу друзей, подмороженных снегов, первобытных небес, он вновь обретал себя. Бьянка приехала поздно. Лицо ее было озабочено, деловито и этим сразу ему не понравилось. Хотя чего мог ожидать он после ее свидания с Ромеро?

- Почему ты не в синем платье? - тихо спросил он, понимая вздорность, неуместность своих претензий.

Но это никак их не отменяло. Роковым образом получалось, что в окружении близких ему людей она подавала себя бездарно. Ему было больно, стыдно за нее и за свое исступление. Но как ни корил, как ни язвил себя Ник, весь вечер в нем клокотало и прорывалось негодование. Она просто не могла его не почувствовать. Простились они бесконечно холодно. "Надо кончать эту музыку, путь катится к своему Ромеро, - в который раз с безнадежной яростью думал он. - Надо просто перестать звонить".

Так он и решил сделать, но вновь не удержался и позвонил. Ник сразу ощутил ее обиду. Хотя говорила она отдаленно, методично исчисляя нанесенные ей оскорбления, он вдруг почувствовал ее слезы. Ему стало неловко за свою грубость. У него потеплело в груди.

- Милая, - тихо сказал он, - извини меня за дурацкое поведение. Я хотел бы прижать твою солнечную головку к столь повинному сердцу. Милая..

Он услышал, как она оттаяла, как по-детски глубоко вздохнула, но все же удержалась от традиционного "целую".

- Завтра? - прошептал он.

- Послезавтра, - мягко сказала она...

Явившееся послезавтра застало его врасплох. Когда нетерпеливо схватил он ее за руку, Бьянка вдруг предложила "прогуляться по снегу", "посидеть в кафе" и "твердо забыть" о физической близости.

- Ведь мы же об этом договаривались? Не правда ли?..

- Но, Бьянка!

- Пойми, наконец, меня правильно... Я устала, устала... Меня измучила неопределенность наших отношений. Ведь ты ни разу даже не обмолвился о... Да, если хочешь, я признаюсь: ты мне дорог, но... что же дальше? В конце концов мне же надо устраивать свою жизнь...

- Бьянка, подожди...

- И это все? Все, что ты можешь мне сказать?

- Подожди, успокойся. Через месяц у меня выставка в Риме. Поехали вместе. Там мы во всем разберемся.

- Разберемся! Нет... Нет у меня времени "разбираться". Да и желания , - добавила она надменно и горько... - Мне скоро двадцать. Я устала ждать. Либо мы будем вместе...

- Либо? - холодно и зло протянул Ник.

- Я... выхожу замуж... за Пако... Его освобождают через месяц.

Ник тяжело молчал. Он был ошеломлен. Он знал только, что на этот раз все действительно кончено. Вот так обыденно и бездарно. Размолвки бывали у них и раньше, теперь же, он чувствовал, рухнула самая тайная, самая невыразимая и пленительная основа их отношений. Жениться на ней? Но слишком ясно сознавал он абсолютную для себя невозможность и гибельность такого пути. Все ее милое детское обаяние, все безумие, вся роскошь ее соблазна разом пойдут прахом. Да и какой из него муж? Он художник. Художник, сколько-нибудь верный своему искусству, должен быть одинок. Клод, конечно, не в счет. Она просто вытянула его из России. Да и с Клод он легко мог управиться, но манипулировать Бьянкой?

- Мне надо идти, - тихо сказала она. - Если хочешь, позвони мне до четырех.

Но Ник знал, что уже не позвонит.

Ни до четырех.

Ни после.

Никогда.

Да, он ей не звонил. Но он не мог ни работать, ни думать, ни просто рассеяться. "Ромеро" гвоздем сидело у него в голове. Все же в одну из суббот приятели затащили его в LIME LIGHT, где давала концерт какая-то заезжая знаменитость. Знаменитость он нашел скучной и, пробиваясь к выходу сквозь ревущие толпы, наткнулся прямо на Бьянку: тяжелая юбка атласного бархата, черная кофта с серебряным позументом, бордовые туфельки. Она была тиха, отстраненна. Что-то бесконечно далекое и родное чудилось в ее облике. Что-то от тех старинынх дагерротипов, где на украшенном фоне, снабженном провинциальным "ателье", фотографировались наши бабушки.

- Ты по-прежнему не желаешь со мной разговаривать? - робко спосила она и добавила. - Поздравь меня, сегодня мой день рождения.

- Желаю здравствовать, - коротко сказал Ник.

- Ты на меня сердишься? Пойми, Ромеро...

- Нисколько, - произнес он печально и отрешенно.

- Желаю вам обоим добра и счастья, - повторил он и не оглядываясь пошел прочь.

Ник еще долго приходил в себя. С утра до вечера сидел он на веранде, глядел, как летают яхты по быстрым волнам, как тяжелые сухогрузы степенно уходят за горизонт, вяло думая, что и ему не худо бы завалиться за какой-нибудь горизонт.

Тогда, сразу после разрыва, он не имел сил ехать в Рим. Теперь же подумывал о Европе и новых возможностях покинуть осточертевшую ему мастерскую. И он ринулся в Европу. В Париже он неожиданно оказался у Клод. Потом бросился в Индию. Потом уехал в Непал.

Ник жил в монастыре. Писал снега и закаты. Образ Бьянки Дель Рей постепенно изглаживался из его памяти. Он никуда не торопился, ничего не хотел. Слушать безмолвие гор стало его привычкой. Однажды, сам не зная как, он проснулся беспричинно весел. Мрачная инерция пустоты, казалось, совершенно его покинула. Стояли теплые, ясные дни. И так же тепло и ясно было у него на душе. Он не расставался с мольбертом. Вскоре задули холодные ветры. Хребты гор размыло в снежных метелях. Тогда Ник свернул холсты, бросил в рюкзак пожитки и зашагал в Катманду...

В Нью-Йорке его обуяла жажда деятельности. Он готовил три выставки сразу. Как-то позвонил Марвин. Долго ходил вокруг да около. Наконец осторожно спросил, помнит ли еще он ту девушку, портрет которой искромсал Ромеро? Ник промолчал. Тогда Марвин с коротким смешком рассказал, как этот "крэйзи гай" таки зарезал ее, приревновав в очередной раз.

После этого разговора Ник долго ходил по студии. Утром он полез в аттик, вытянул старые наброски Бьянки и укрепил мольберт.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница