Содержание номера Архив Главная страница


Василий АГАФОНОВ (Нью-Йорк)

ДОЛГИЙ ЗИМНИЙ ДЕНЬ

Сапоги оказались свободны. Он вбил в них пару деревенских носков, шевельнул пальцами в обретенной плотности, подхватил лыжи. Качались фонари. Звездилась изморозь. Ветер высвистывал у чугунных решеток. Наледи черной патокой растекались с Сопливой горки. Днем бушевала там горластая молодежь. Крепко щипало лицо. Холодило ноздри. Он не стал ожидать 17-й. Качнул плечом, осадил рюкзак, зарысил по Садовой.

У помойки Гаврила лопатой стучал в забор Пищеторга. На заборе висел Васька, мордатый его сожитель, погубитель окружных кошачьих сердец. В помойке рылась Королевна. Гаврила обернулся, сделал ему ручкой. Королевна ласково глянула поверх наверченного тряпья. Он улыбнулся, кинув в тусклыми огнями набухший рассвет левую руку.

Кажется, день разыгрался с правильной ноты. Чем тверже месил он снежную верть, тем светлее, тем легче становилось на сердце. Каждый двор, мимо которого он вышагивал, зазывал в отбытое. Каждый дом, уж давно отодвинутый в самый пыльный угол забвения, с надеждой вглядывался в лицо.

22/39 - через ампирные его двери подымался он в квартиру Таврова, громадную, полную шоколадной тьмы, сундуков и внезапного света распахнутой комнаты. Где теперь этот Тавров? Скулы его выпирали, как два кулака. Темный огонь тлел в сарматских глазах.

Сберкасса. Вязь казенного серебра на зеленом всполохе. Полуподвальные барышни, отчужденные стеклом учреждения. И мерзкое слово "жировка".

Вроде бы на исходе 60-х бледных барышень утеснило "Пиво". Послушники академии Фрунзе припадали охотно там к пене.

Да, но пора пересечь Кропоткинскую, проскрипеть мимо окон галантереи с пунцовыми лентами, с заблудшими в них гребешками, одолеть стрелецкую площадь полковника Зубова.

Клуб служителей торга явился меж чревом продмага и пожилым заведением восточных конфессий. Был он приятен невидным фасадом, вытертым бархатом кресел, строем небесных портьер. А вечерами маняще высвечивал сумрак фойе. Плыли огни и дрожали в шелковом лаке "Стейнвея". Прямо к нему выходила дубовая дверь. Там красовалось железное слово "Администратор". Брались билеты только зимой. Во всякое же прочее время опадали плодами непрошенными с горькой вишни во внутренний дворик. Тут-то и подгребался Администратор. Но, счастливо одолев преграды, выходили к буфету, долго, до третьего звона лизали мороженое, теплое пили ситро...

Он дошел до Смоленской, где уже наворачивались первые алкаши. Еще раз подумал, не сесть ли в троллейбус, но инерция хода несла к триумфальным колоннам Бородинского моста. От Москвы-реки дул ветер, и он отвернул лицо ровно настолько, чтобы ухватить голубые вагоны метро. Они бежали с правой руки, по параллельному метромосту. Приземистая громада Киевского вокзала высвечивалась пунктиром еще непогашенных фонарей. Он втиснулся в окно кассы, сгреб разменную мелочь и у покрытых инеем автоматов взял билет до Бекасова. Туда и обратно. Электричка отходила в 7:33. Озабоченный люд теснился со всех сторон. Мешки, баулы, чемоданы мяли сапоги, заходили в бока. Толпа пронесла его по ступеням, приземлила у "серебрянки": мерцающего хромом текущего расписания поездов. Геша уже присутствовал, картинно опираясь на небрежно связанные лыжи.

- Юрок, пива? - протянул он бутылку.

А ладно был устроен Геннадий: от боковым наплывом пришедшейся шапки до особым манером подверченных яловых сапог. Охотничий нож и пачка сигарет гляделись из кокетливых их бортов.

- Пива? - повторил Геннадий, закуривая.

- А где Игорек, Федя? - отстраняя бутылку, спросил Юрий. - Много приняли вечор дорогие товарищи?

- Приняли. В плепорцию к потребностям.

- Что ж, не будем поспешать? Ибо поспешали и насмешили. Притом, Игорек, несмотря на урон организма, должон наползти. Да и Федя, хоть бы и принял с утра.

- Конечно, принял. Я ему звонил. Он уже "освеженный".

- А Виктор Викторович? Сон, правда, там бешеный.

- Сон имеет, - согласился Геша, передав пустую бутылку дежурной старухе.

Старуха, подхватив ее бережно, отсеменила в угол.

- Но побеждает, - указал Юрий на косвенное приближение громоздкой фигуры.

В лице ее, сонно-прищуренном, было несколько горести.

- Витек, пива? - Геннадий уже откупоривал следующее "Жигулевское".

Виктор Викторович без слов протянул руку.

- Как спали? Не тревожились дурными видениями?

- Мешаешь товарищу заглотить пива.

- Дело святое. Да он уж вперед заглотил?..

- Коньячку, - согласился Виктор Викторович.

- Полиглот! - одобрил Геннадий.

- Федя, - сказал Юрий.

- Точно, - Федор совершенно просто улыбался товарищам.

Щеки его, орумяненные перепоем, несколько засеклись, необъятные жестяные портки колотились в худые ляжки.

- Господа, я хочу сообщить вам наиприятнейшее известие, - и Федор, разом нырнув в карманы, извлек по паре "Московской".

- Какой ты... своевременный человек, Федя, - обнял его Геннадий.

- Осталось десять минут, - кисло сообщил Виктор Викторович.

- А Игорька все нет, - Геша поднял рюкзак.

По нерушимой традиции, ввалились в третий вагон. Игорек спал на лавке. Голова его в лохматой ушанке открыла глаза, руки откачали в воздухе знаки привета.

- Пулеметная команда к бою готова, - доложил Федя, вынимая бутылку.

Все кинулись в кружки. Юрий пытался противиться. Да кто ж его слушал. Сперва народ лениво натягивался в вагон, потом побежал. Захлопали двери тамбура. Вскипел матерок. Платформа качнулась. Федор наполнил кружки.

- А что, Федя, много чего ухватил за что подержаться?

- Ухватил. Одну вдовушку. Нога у ней толщины непомерной.

- А другая-то есть?

- Имеется.

- Но несколько хуже?

- Нисколько. Нисколько не хуже. Даже наоборот.

- Гляди, аж румянится от восторга.

- Плохо ли?

- А прочая снасть в порядке?

- Экий ты, Геша, человек верченый. Федор о ноге нам не все доложил. Куда бежишь? Всякой песне есть время. Извини ты, Федя, прыть его окаянную.

- Что ж, размер 37, но к бедру аж до слез расширение. Обхватить и умереть.

- Да ты, Федь, еще поживи.

- Это все от худого состава. Добирает мясца. Да, Витя?

Но Виктору Викторовичу такие разговоры совсем не нравились. Верхняя губа его подъезжала к самому носу, щека дергалась, взор отворачивал к заоконным снегам.

- У меня есть девочка, - Игорек скинул ушанку, - зовут Света. Прекрасные сочинения пишет. Ногой. - Он пошари в рюкзаке, вынул тетрадь. - В "Протезном" вообще много талантливых детей. Вот, не угодно ли? Называется "Гриша".

"Однажды мне было очень грустно. Я часто плакала, и мама купила мне геккона. Геккон - это маленькая ящерка. Очень красивая. Я сразу его полюбила и назвала Гришей. Гриша жил у меня в пенале. Мама сказала, почему бы тебе не вести дневник наблюдений? Ты много узнаешь о гекконах, а потом расскажешь друзьям. Я согласилась и с утра стала записывать.

Утро. Гриша весело бегал по столу, грелся на солнышке. Мама принесла ему воды и сухих мушек.

Обед. Гриша умер.

Весь день проплакала. Мама меня утешала. Она говорила, что Гриша еще был маленький, что он ничего не чувствовал. Я тоже маленькая, а мне было очень больно. Мы завернули его в чистую тряпочку и похоронили во дворе, там где всегда бывает солнце. Ведь он его так любил! И я любила Гришу, а теперь его нет. Что же мне делать? Ведь надо же кого-то любить.

Ученица 5-го класса спецшколы #7 Света Нестерова".

- Бедный ребенок, - сказал Федя.

- Бедный Гриша.

- Все мы бедные. Давайте уж разом за ушедших, убогих, замученных.

- Селятино, - разнеслось по вагону, - следующая остановка Рассудово.

Федор встрепенулся:

- Игоряша, у нас всего две бутылки. Необходимо срочно высадиться в Рассудово, усилить боезапас.

Игорек тотчас натянул шапку.

- Неужто не обойдемся двумя бутылками? - нахмурился Юрий.

- Э-э, трезвенник. Ничего-то понять не может в хорошем деле.

- Я остаюсь, - решительно сказал Юрий.

Виктор Викторович тоже не двинулся.

- Пулеметная команда, вперед, - объявил Геннадий.

Гремя лыжами, Федя двинулся в тамбур.

- Встретимся у огня, - обронил Виктор Викторович.

Юрий обстучал сапоги, расправил крепления. Лыжи его были коротки, широки. Он не менял их с тех пор, как погибла его сестра. Ее лыжи. И ее крепления. Только перевинтил под свою ногу, смазал замки и перебил дыры в закорчавленных кожаных ремешках. Сестра провалилась в трещину, на Памире. Сутки лежала с переломанным позвоночником. Там, на дне каменного мешка. Никто точно не знал, когда она умерла. Он был на охоте, в далеком Колотилове. Письмо искало его больше месяца.

Снег просел у платформы, смерзся с угольной пылью. Топтанная тропа уходила в деревню. Виктор Викторович прорубил воздух, указал направление. Юрий вышел вперед. Заступил целину. Выбросил первый пушистый снег. Лыжи скользили легко. Палки вымахивались без усилий, крестили путь. Ветер давно разогнал туман. Солнце беспечно гуляло по синему небу. Лес подходил то справа, то слева, пока не закружил со всех сторон. Иногда там, где солнце выжигало наст, он проваливался по колено. И улыбался. Он любил снег, любил заколдованный холодом лес, тяжелые ели. Но особенно любил он замершее подмороженное время. То хрустальное безмолвие, где неслышно взрываются снежные облака. Сначала они задумчиво скользят с ветки на ветку, вдруг набирают скорость и рассыпаются радужной пылью.

Миновали просеку. Теперь вперед вышел Виктор Викторович. Лыжи его были узки. Снег он утюжил как броненосец. Живность им не встречалась, кроме пары ворон, мертво застывших на черной вершине. Наст же хранил мелкий бисер полевок, петли заячьих игрищ, в нитку вытянутый лисий пробег. Даже прочерк маховых перьев тетеревов. Кто их взвихрил из сторожкого сна? Лось ли, лиса ль, пьяный выстрел - кураж браконьера? Юрий испытывал слабость к этому виду куриных. Первое ружье, первая охота. В Петушках. Затейлива была его одностволка: в резьбе, в вороненых картинках. Будто бы пойнтер нес утку в глухих камышах? Или смотрел на летящих в свободном полете? Сколько их было потом! Петухов черно-ярых, надменных, серых тетерочек с круглыми в страхе глазами.

Из-за круглого этого страха он и бросил охоту. И еще из-за лося. Добивал его ушлый сынок сановитого папы. Как вращался в кровавой сети его бешеный глаз! Как последним дыханьем хватал он мороженый воздух! Как агония дергала мышцы его живота! И пытался все егерь кинжалом достать трепетавшее горло.

Юрий помотал головой, опрокинул плечи, упер в них палки. Виктор Викторович не оглядываясь выжимал лыжню. Ветер утих совершенно. Солнце звенело в ледяных иглах. Виктор Викторович подкатил под широкую ель, скинул рюкзак на ее перевитые корни, сел, протянул рукавицу и вывинтил флягу. Из накладного кармана извлек он фасонистый нож, вслед ему хлеб, ветчину, сыр "Пикантный".

- Не возжелаете? - флягу он поднял наверх.

- Возжелаю, тем более с сыром.

- Пикантным, - флегматично уточнил Виктор Викторович.

Юрий сбросил лыжи, принял стопку, принял и хлеб с сыром.

- Я думаю, пулеметная команда пала в снегах.

- А я так уверен: одолевает пространство.

- Федор плох был с утра.

- Федор силы имеет немерянные. Помню - бежали лыжней. От Звенигорода. В звоне ночной электрички. В столбовом ее вихре. Летел соколом. Я надрывался, за ним поспешая. Федя! Да где взять слова...

- А не надо слов, - сказал Виктор Викторович и налил по второй. - Наши слова ничего не стоят.

И снова был снег. И безмолвие. И след, одинокий в лесу. В полдень кончили тропить целину, вышли к реке. Там, за вторым загибом, была их поляна.

Огонь. Багровые угли, отдающие последний свой жар. Отмигавшие, остывшие, рассеянные. Огонь. Юрий шевелил угасавшие недра, кормил сладким, только что распахнтутым деревом. Елка, береза, ольха. Он подкладывал их согласно природе огня, согласно светоносной его стихии. Наконец он обрушил пылающие перекрестья. Сгреб разбежавшиеся угли. Затесал два бревна. Уложил их на жароносное ложе. Вывернул из рюкзака мятую кастрюлю. Набил ее снегом. Снег, мгновенно провалившись, зашипел на огне. В мутной воде забродили иглы. Он их вылавливал ложкой.

Виктор Викторович снисходительно чистил картофель. Лук и перловку Юрий уже запустил в кипящую воду. Следом он перец сгорстил, три листка ожестевшего лавра. Вспомнил о покинутой моркови. Быстро протер ее льдистой подтаявшей крошкой. Виктор Викторович распластал ее заодно с картошкой. Оставалось добавить тушенку. Но тут спешить было некуда. Юрий поднял топор, направился к ели. Скатерть, квадратный кусок занавески от ванной, он расстелил поверх лапника. Виктор Викторович протянул флягу.

- Можно принять, - согласился Юрий. - Рекомендую и закусить, салом. Достоинств самых удивительных.

Виктор Викторович молча нарезал сало. Корочка, дыша чесноком, хрустела под фигурным его ножом.

- Ваше здоровье.

- И ваше.

Они соединили кружки. Юрий помедлил, влил коньяк в трепетавшее горло.

- Закусывайте, Виктор Викторович, закусывайте. Выпить кто ж не сумеет.

Юрий поднялся. Зацепил прутиком крышку. Сытый пар застолбил в лицо. Он отпрянул. Уголком топора вскрыл банку. Завинтил нож в морозном желе. Вскоре суп сняли с огня. Юрий наклонил кастрюлю, въехал ложкой в мясной развар. Виктор Викторович споро подставил миску...

Водки в Рассудово не оказалось. Федя огорчался. Пришлось взять десять бутылок "Молдавского". Пробовали его на катушке с кабелем. Сразу за магазином. Черный пес извертелся, прося колбасы.

- Отдыхай, - сказал Геннадий, протянув ему колбасных обрезков.

Пес не унимался. Игорек отодвинул его сапогом.

- Игоряша, зачем ты не любишь животных?

- Я, Геша, люблю колбасу. А животые мне ни к чему.

- А гуманизм?

- И гуманизм.

- И муравьед, - сказал Федя, запрокинув кружку.

- Игоряша, страшный человек. - Геша отвернулся, отхлебнул, и другой раз, и третий. - И это мои товарищи! И это мои друзья! Ближе которых не сыскать во всем свете! Ну почему я должен быть с вами?

- А потому, - обнял его Игоряша, - что ты нам нравишься.

Прямо от катушки они стали на лыжи. Тропа пет-ляла, леденела колдобинами, да лень было обходить всю эту музыку. За бугром начался дачный поселок: кубики сборных домов, перевитые редким забором. Грустно стояли они в нетронутой зимней заброшенности.

- Тесно живет русский народ, - огорчался Геша.

- Но с затеями, - кивнул Федор на богатые наличники.

- И куда ушла его сила? - все дознавался Геннадий.

- В наличники, - угадывал Игорек, затрусив вдоль забора. - Федя, - махнул он палкой, - натягивай к лесу.

Первую пулеметную точку сразу и открыли за лесом.

- Коси в три ствола, - объявил Федор, вручая каждому еще не остывший боезапас.

Он не трудился снимать лыжи.

- Частым огнем по позициям противника, - согласился Геша, выскребая пробку.

Игоряша устроился капитально, ровно умял снег, скинул лыжи, выстелил в запас телогрейку.

- Что толку переть на рожон? - вопросил Игоряша недвижный воздух. - Главное - уничтожить противника. Чтоб не бултыхался.

Тут же, единым духом, он и выхлебал всю бутылку. Оглядев обретенную пустоту, Игоряша провел языком по еще влажному горлышку и с силой воткнул его в снег.

Водку расстреляли в круговой обороне. Федя, не имея силы подняться, предлагал погибнуть с честью. Геша был не против.

- Я велел Наталье в гроб одеть теплые вещи.

- Не забыть "Приму", - вздыхал Федор.

- Приму, - прикрыв глаза, кивал Геша.

Игоряша качался. Он не хотел их слушать. Он искал равновесия в нетвердых ногах.

- Игоряш, Игоряш, - затихая, бормотал Федя.

Все-таки было холодно. Солнечно, ясно и холодно. Огустевшая тишина.

- Геннадий, поднимай Федора, - загробно сказал Игорь.

- Поднимай, плохо будет.

Федя ознобно стучал зубами. Лицо его было синим. Игорек подкатил к нему боком, вырвал из снега.

- Может, костер? - неуверенно предложил Геша.

За полдень Юрий обеспокоился. Выходил к реке, наставлял ухо вдоль свежих наметов снега, всматривался в застывшие повороты. Та же нерушимая тишина, строгие ели, хоровод голубых теней. Он возвращался к огню, опять выходил к реке, опять возвращался.

- По такому холоду, - усмехнулся Виктор Викторович, - они быстро проветрятся.

- Если не успеют замерзнуть, - возразил Юрий. - Я только и надеюсь на Игоряшу. Федор да и Геннадий просто лягут и закроют глаза.

Юрий задумался, глядя в огонь. Ровно горели поленья. От костра веяло уютом, теплом одушевленной жизни. Наконец он поднялся, отряхнул лыжи.

- Пробегусь им навстречу.

Виктор Викторович молча кивнул.

Он торопился, срезал углы, рысью взбегал на пологие взгорья. Даже тупые его коротышки под уклон летели со свистом. Широкой петлей захлестнул он возможный след, но свежераспаханной лыжни все не попадалось. У просеки он резко подался влево и еще раз - на косом перекрестке.

Он бежал уже около часа. Прямо на Рассудово. Просека вынесла его на опушку. Перед ним лежал дачный поселок.

Непонятно, как мог пропустить след. Но он его пропустил. Только здесь, у колючих заборов, пересек он изломанный наст. Крутанув головой, он понесся обратно. Вот их начальная залежь. Ни бычков сигарет, ни бутылок. Значит, Игоряша был еще тверд: подсобрал пьяный мусор и кинул в мешок. Чисто, нетронуто чисто. Вторая залежь явила следы неприбранности: чинарик "Примы", куски сургуча, жестянки, оплетающие винное горло. Выходит, водки они не достали. Едва ль хорошо. По такой холодрыге вливать в организм кислоту... а уж пиво - так просто погибель.

Третье логово - полный разор. Выпахали как трактором. Даже, кажется, нож? Точно, нож, Гешин ножик с бегущей лисою. И "Молдавское". Вот чем занялись господари. Он развернул палкой другую бутылку. "Московская". Да. Здесь отстрелялись полностью. Лыжня резко заломилась, пошла в два спотыкливых следа. Юрий оглянулся. Тусклое солнце почти катилось по горизонту. Грустны были его лучи и все покорней, все беззащитней молчали деревья.

Теперь, когда холод всерьез защипал его губы, он был рад даже этой спотыкливой лыжне. Проседала она глубоко. Острые края наста царапали сапоги. Еще можно успеть. Было б славно нагнать их почти у костра. И он, бросая палки далеко вперед, побежал так скоро, как только мог. Сумерки гнались за ним по пятам. Мелькавшие стволы сплотились как органные трубы. Потревоженные кусты смаху били воздух за его спиной. Он летел, весь отдавшись движению, дико обрушиваясь в ямины и с еще большей яростью высвистывая их края. Силы были безмерны, полет неостановим. Почти полная тьма окружала его. Только слабо светилась тропа и там, где она размывалась в ночные тени, сияла звезда.

Удара он не почувствовал. Мгновенный треск раздираемой древесины, холод снежной пыли на горящем лице, сбой пружинящих палок. Его опрокинуло на спину, вырвало палки, погрузило в провальный снег. Он затаился, слушая свое тело. Вроде бы все было на месте. Он поднял ноги, увидел расщепленный конец правой лыжи.

Федя, накинув ватник, сидел у огня. Лукавый глаз его косился в сторону Игоряши, прилаживавшего к подогреву непомерный пласт грудинки. Устроив грудинку, Игоряша в свой черед глянул на Федора. Прижав кружку к багровому лику, он почти уперся в Федора тупым дном. Он делал ему "глаз".

- Несознательный ты человек, Федя, - вздохнул Игоряша. - В такой мороз грудинка - первейшее дело. Взгляни на себя. Ведь в тебе тела нет. Одна только кость. А костью, Федя, мороз не возьмешь.

- Мы здесь согреваемся, а Юраша наш след топчет, - размышлял Геннадий, поджаривая портянки.

- Добрый самарянин, добрая душа.

- Добрая, добрая. Добрая, добрая, - притопывая, запел Игоряша и потянул грудинку. - Да ему только в пользу одну. Во-первых, трезвому и сытому по погоде такой хорошо разбежаться, во-вторых - упражнение чувств. Плохо ль? Пьяных спасенье товарищей, в окаянных снегах замерзающих? Как скажете, Виктор Викторович?

Виктор Викторович зевнул и ничего не сказал.

- Ну и ловок же ты, Игоряша! Ну и...

- Да вот, не угодно ли. Самарянин наш в славе грядет.

Юрий с последним толчком въехал в мерцающий круг. Геша вскочил. Выхватил головешку. Запел, выписывая огненные кренделя:

- Петровичу Юрию слава. Ликуют друзья и держава. Ликуют и божьи коровки, какой он проворный и ловкий. Он честен, он благ, его любит народ. Ни водки, ни пива он в рот не берет. Жуки, комары, таракашки щадят его белые ляжки...

- Куда запел? Не лето.

- А нам на...ть на это.

- Вот вам бутылки, - оборвал музыку Юрий и скинул рюкзак. - На сдачу. Стар стал, Игоряша. Не следил так по белому снегу. Раньше.

Он нагнулся, отомкнул лыжи.

- Э-э, а где конец потерял?

- В пень залетел. Уж совсем недалече.

- Не бери во внимание, - обнял его Федя. - Хорошо, что по следу пошел. По безалаберью нашему пропасть ничего не стоит.

- И очень просто, - подтвердил Геша, стуча головешкой.

- Чай пить будем? - улыбнулся Юрий.

Виктор Викторович протянул ему кружку.

Пламя обнимало, трепетало, шептало. Он был не в силах противиться его ворожбе. Завертел ветер. Раскружил хоровод огней. Стал дракон на малиновых лапах. Языки протянул к ледяным ветвям. Загудел, засверкал, заплясал. И рухнул. Колыхнул столбом золотой чешуи. Разметал чернильную ночь. Стих на миг в голубых перемигах. Но много еще оставалось в нем нерастраченной силы, много душистого жара и того первородного таинства, ради которого он готов был смотреть на него всю жизнь.


Содержание номера Архив Главная страница