Содержание номера Архив Главная страница

Эмиль ДРЕЙЦЕР (Нью-Йорк)

КЛОУН

Была поздняя осень. Парк вокруг стадиона стоял пустой и одичалый. Вот уже в который раз они обходили его, увязая по щиколотку в палых листьях, и говорили. Впрочем, говорила Tамара, Филипп только время от времени кивал головой в знак согласия:

- Филя, надо нам пожениться. Надо же, надо. Сам прекрасно знаешь. Ну, сколько можно тащиться через весь город к тебе! Снимем где-нибудь в центре... Кругом магазины, в кино не надо ездить на трамвае, а можно пешком дойти. И вообще, ты должен понимать, каково мне каждый раз пробираться в мужское общежитие...

Познакомились они за год до этого на какой-то вечеринке. Потом она приезжала к нему, на окраину города прямо с фабрики, со смены. Она приезжала, и без особых разговоров они прижимались друг к другу, и только теплота ее тела помогала ему избавиться от полного одеревенения чувств, освободиться на время свидания от тоски, сдавливающей голову. Она работала сменным мастером в ситценабивном цеху. В волосы, хотя она тщательно обвязывала их косынкой, проникали тончайшие нити, и она страдала оттого, что негде здесь, в общежитии, как следует вымыться. Филипп утыкался лицом в ее плечо, обонял легкий запах машинного масла. Казалось, Тамарино тело все еще вибрирует в унисон станкам. Однажды он заехал за ней в цех, видел, как с сумасшедшей скоростью летал челнок, похожий на бесноватого лысого черта. Он подошел сзади, взял ее за руку, рука дрожала в такт станку. В Тамаре было так много молодой энергии! И от этого, ни от чего другого, в минуты страсти из нее вырывались слова, от которых его бросало в жар и мутило разум:

- Фи-ля, - шептала она, обжигая его ухо дыханием. - Е-ще! Надо же! Как раз ты, Филя, для меня... Надо же, как раз!..

Он еще крепче сжимал ее в объятиях и думал, что не выдержит наслаждения, закричит. Душно, душно в текстильном цеху, на ее лице пот, и его глаза щиплет, обезумевший челнок летит из одного конца огромного ткацкого стана в другой, стремительно и точно, оттуда и туда, сцепляет невозможно разведенные нити, в миг завязывает узлы, которые ни в жизнь развязать, - нити схлестнуты, сплетены, обжаты до легкого плющения друг другом, - а челнок, что щенок, знай себе мечется, горячий и счастливый, легко и радостно помешанный от близости хозяина, от важности порученного дела. Прыгает в зубах связочка ключей, от хозяина хозяйке надо донести, доскакать - не добрести. Бежит прямо и по кругу, бежит весело, не только в деле спор, но еще успевая между делом шутку выкинуть, какое-нибудь сальто-мортале, и не по строгой фигуре дрессировщика, а с дурашливым, рассчитанным на хозяйское удовольствие и смех, выкидом, с клоунским азартом. Поспеть надо между тем повсюду; в этой невероятной задаче, кажется, непосильной, невыполнимой для маленького щенка, его главная гордость и радость. Вот не поспеет, и повиснет нить, запутается, оборвется, пропадет. Быстрей, быстрей, еще быстрей! Сцепляются, переплетаются нити, влево и вправо уходят, забирает их куда-то вбок, поджимаются, обвиваются, перемежаются, меняют место и время и способ передвижения, наливаются светом луны, невозможно нахальной луны, пробивающим дешевые казенные занавески общежития трудовой молодежи (очень, очень трудовой молодежи!), и невозможно нитям расцепиться - нет пустого, не заполненного движением времени, нет пространства для вздоха, летит челнок, летит сломя голову, успевая в последний миг прибыть в намеченный пункт, в желанный пункт, пункт высочайшего, сладчайшего назначения, прибыть вовремя, ни раньше ни позже, как раз тогда, когда ожидаем и привечаем, прибыть, волоча за собой новую нить, живую и сучащуюся без края, извивающуюся от захватившей и ее безудержности движения. Бежит челнок, неутомимый и юркий, ополоумевший от азарта схватки, от ярости обжатий, объятий, сплетений, радостный и испуганный неимоверностью задачи, игрой, которая в то же время работа, счастьем, которое в то же время мука. Жаркая рука сдавливала затылок Филиппа. Он едва сдерживался, чтобы не закричать. Его затягивала какая-то сила; сквозь остроту наслаждения он чувствовал, что шепот Тамарин не только радует его, но почему-то и пугает...

В эти мгновения высочайшей интимности, она становилась невероятно близка ему. Так близка, что ему не хотелось ее отпускать, хотелось держать, что есть силы прижав к себе.

Держать, чтобы избежать того, что повторялось из раза в раз. Стоило ей уйти, как он обнаруживал, к своему полному недоумению, что ощущение близости куда-то исчезало. Он с тревогой и виной чувствовал, что забывает ее, даже если ее не было всего несколько дней. Да что там дней! Бывало, проходил всего лишь час, и как будто ее никогда не было. Что за причина, что за загадка! С ней было так хорошо, так споро и жарко, а вот нет ее - и стремительно, как влага на тротуарах от выглянувшего южного солнца, из памяти испаряется ее след. Ничего, говорил он себе, ко всему надо привыкнуть, к хорошему тоже. Вот еще повстречаемся, и завяжется узелочек, протянется ниточка, шпулька станет обрастать памятью проведенного вместе времени, и все будет хорошо. Не будет больше пустоты. Не будет рядом остывшей за ночь подушки... Не вязался узелочек, никак не вязался. Схлестнувшись, нити почему-то выпрастывались, повисали в воздухе - нестянутые, несхлестнутые...

Встречались они неровно. То она приезжала чуть ли не через день, то звонила, что у нее сверхурочные, и проходило несколько недель, пока она снова появлялась. Месяца через два после того, как начались их встречи, она рассказала, что вот уже больше года у нее сложный роман с начальником цеха. Его зовут Виктор, жена у него несносная женщина, совсем его не ценит, влюблен же он в нее, Тамару, и только сложности отношений с женой, ее тупое нежелание отпустить его стоят на пути их счастья. Филиппа это известие застало врасплох, но, себе на удивление, он почувствовал даже некоторое облегчение, выслушал спокойно, только под конец глухо, полувнятно спросил, чем Виктор так ей нравится. В ответ она блеснула в полутьме глазами и мечтательно сказала, легко похлопывая Филиппа по плечу: "Он особенный". Уточнять, чем именно, не стала. Все, что он понял из отдельных сдержанно-восторженных реплик, было, что Виктор очень остроумный, ценит ее как молодую, подающую надежды ученую, они вместе собираются писать статью в отраслевой журнал, она уже собрала в цеху достаточно материала. И вообще, они замечательно и с полуслова понимают друг друга. Филипп не стал больше ни о чем расспрашивать.

Проходили месяц за месяцем, она по-прежнему наезжала время от времени, но говорила о Викторе все меньше, и однажды, когда Филипп спросил невзначай, как продвигается ее роман, сказала, что решила порвать с начальником цеха. Он ее разочаровал: оказался нерешительным. А нерешительный мужчина - не мужчина вовсе. Такого трудно уважать...

Филипп между тем жил как-то рывками, то увлеченно, то пусто. Он впервые жил один, вдалеке от родных и знакомых, в другом городе. Жил замкнуто, впервые за свою жизнь спрашивая себя, кто он такой и зачем собственно живет. От долгого одинокого пребывания в комнате общежития у него начинали болеть виски. Он разуверился в мудрости Хайяма и давно обнаружил, что предпочитает полной пустоте чье-либо (неважно чье!) присутствие рядом. Иногда его, молодого специалиста, просили приютить на ночь командированного инженера с другого участка. Хотя особых разговоров обычно не получалось - командированные приходили к ночи, обычно изрядно выпив после рабочего дня, и заваливались спать, - ломоту в висках тем не менее отпускало. Филипп часто сожалел, что не может завести собаку, комендант общежития о такой вольности даже слышать не хотел.

По-настоящему одиночество отступало только тогда, когда он прижимался к Тамариному небольшому телу. Он утыкал голову в ее живот, она разом охватывала ее и узкие его плечи, совсем как бабушка в детстве. В несколько минут проходило одеревенение, отпускала рука, сжимавшая затылок, и это уже было счастье, что говорить.

Потом наступал черед ласк. Дерзких, он сам порой недоумевал собственной смелости и уверенности в том, как надо ее ласкать.

Иногда она удивляла его тем, что вставала среди ночи, включала настольную лампу и шла к зеркальцу в противоположном углу комнаты, перед которым Филипп брился, гляделась в него и охала. "Как ведьма на шабаше", - говорила она смеясь и принималась причесывать волосы, пудрить нос, сетуя, что вянет, вянет ее красота, скоро мальчики совсем перестанут обращать внимание.

- Ты удивляешься, почему я так много времени провожу перед зеркалом, - говорила она, гася свет, уже в темноте возвращаясь к нему. - А потому, что это очень важно, - она поглаживала его по груди, говорила ласково, как будто рассказывала детскую сказку. - Потому что это единственное, на что стоит тратить время. Ты думаешь, это все глупости. А это не глупости. Это, может быть, единственное, чем поддерживается жизнь на земле. Я думаю, зеркала во всем мире каким-то образом посылают женские изображения куда-то далеко, в другие галактики, которые держат в руках нашу судьбу и решают, быть нам или не быть. Они легко могут нас уничтожить за ненадобностью, и только красота их останавливает. Пока есть еще на земле красивые женщины, мир спасен. Так вот, Филя-простофиля, - бормотала она смеясь.

"Может быть, и есть какая-то правда в ее словах, - думал Филипп, засыпая. - Жизнь бессмысленна. Может быть, красота осмысленна? Может быть, не случайно говорится, что женщины у зеркала священнодействуют?"

Так оно шло до осени. Когда затянули дожди, Тамарины ботики стали застревать в грязи перед входом в общежитие. Лужи мало смущали рабочих людей. Многие из них были монтажниками, круглый год ходили в резиновых сапогах. Тамара же очень огорчалась, и наконец, вздохнув, сказала Филиппу, что больше так не может продолжаться, что надо, в конце концов, пожениться. Он кивнул головой, пожал плечами: "Ну, конечно, она права, надо. Так будет лучше, чего говорить".

Они подали заявление и получили талончики в магазин для молодоженов. У него не было приличных брюк. Она высмотрела для себя белые модные туфли на высоких каблуках.

- Филя, нравится? - сказала она, вертясь перед зеркалом.

- Годится, - пробормотал он.

- Не очень, значит.

- Что ты, Том! Я в женских туфлях просто ничего не смыслю.

Поколебавшись немного, она туфли купила.

За день до расписки он позвонил ей на фабрику, ее долго звали, жутко стучали станки, и она прокричала в трубку: "Что случилось, Филя? Мы же договорились на завтра".

- Ничего не случилось! - крикнул он в ответ. - Приезжай в город! Сегодня!

"В город" у них означало - на городскую площадь, к почтамту.

Она появилась на свидание вовремя, даже немного раньше его, отпросилась с работы. Когда он подошел к дверям почтамта, она уже успела в окошке до востребования получить пакет. Посылка была от мамы, из Душанбе, где она жила с Тамариным отчимом.

Ничего друг другу не говоря, Филипп и Тамара пошли вверх по улице, к Днепру. Когда поднялись, она быстро заглянула в его лицо.

- Филя, ты что? - сказала она побледнев. - Ты что? Мы же договорились...

Филипп молчал.

- Ну, хорошо, - сказала она, сжав обеими руками пакет, и заставила себя улыбнуться. - Хорошо, давай отложим. Ты еще не готов, я понимаю... Я ведь тебя хорошо понимаю, Филя. Я тебя лучше всех понимаю, правда ведь?

Всех? Больше никого, кто мог бы или не мог его понять, у Филиппа просто не было.

Она еще раз взглянула на него.

- Филя, будь мужчиной. Ну что ты себя и меня мучаешь! У тебя будет дом, семья. Вместе жить легче. Все будет, как у людей. Все, как положено.

Она помолчала, потом сказала спокойно, глядя уже не на Филиппа, а вдаль, на оголенные кроны деревьев, на Днепр, студено-сизый на быстрине, матово-серый у берегов:

- Все будет, как положено, Филя, можешь не сомневаться.

Она подошла к обрыву, посмотрела вниз, на колючий мокрый и голый кустарник, концом туфля столкнула вниз небольшой камень, подождала, пока он не скатится к воде, и добавила не очень громко, но он услышал:

- А от большой любви никто из нас не застрахован. Ни ты, ни я...

(Потом, годы спустя, он вспоминал эти ее слова и в минуты отчаяния, когда ему было очень худо и одиноко, досадовал на нее - ну зачем, зачем она это сказала! Не сказала бы, и, может быть, все было бы хорошо, и все бы как-то образовалось...)

Он понимал - она права, надо пожениться и не думать больше об этом. Конечно же, есть резон. Не надо будет больше мучиться от одиночества длинными не заполненными ничем выходными днями, когда Тамары нет, не будет пусто и муторно по праздникам, когда ищешь, к какой пристроиться компании, и можно будет каждую ночь спать в одной постели с Тамарой, слышать дыхание рядом.

- Ну, что, Филя? - сказала она, подходя к нему с улыбкой старшей сестры, которая видит своего младшего братца насквозь, все его нехитрые мысленки. - Ну, что ты трусишь! - она рассмеялась. - Все будет хорошо, приходи завтра в ЗАГС, придешь? Боже, я, кажется, уговариваю на себе жениться! Какой позор!..

Филипп продолжал молчать. Тамара заплакала. Ее смуглое лицо еще больше потемнело, так что проступили темно-серыми пятнами веснушки на щеках. Он заметил ниточку в ее волосах, у виска, которую она не успела вычесать - торопилась к нему. Она плакала, и на виске билась жилка, и ему из-за этой ниточки и этой жилки стало ее нестерпимо жалко. Он попытался заставить себя сжать ее в объятиях, утешить, но, чувствуя себя виноватым, тем не менее не смог пошевельнуться...

Они направились в сторону своего кафе, напротив почтамта - было обеденное время. Филипп удивился, как горе идет своей тропой, а жизнь своей. Они шли к кафе, Тамара плакала, и его поразило, как нетерпеливо, несмотря на слезы, она разорвала на ходу пришедший по почте пакет. То был подарок от мамы к свадьбе. Тамара быстро осмотрела розовую шелковую сорочку в кружевах, сунула обратно в пакет.

Потом они сидели в кафе, она тихо плакала и, волоча вилкой по тарелке разрезанную пополам сосиску, улыбнувшись, сказала: "Трамвайчик".

Виделись они еще раз, а может быть, дважды. Там же, в парке, у пустынного стадиона. Она снова плакала и говорила:

- Ну, что, что ты от меня хочешь, уходи, уходи, я себе найду кого-нибудь.

Она проговаривала это со смехом в горле, в горле с комком.

- Приду на пляж, расстелю полотенечко, лягу, набегут мужчинки, всегда набегали... Почему бы им опять не набежать? Я еще ничего, храню фигуру. Эх, ты, Филя, Филя! Просто Филя. Простофиля Филимон...

Она дразнила его без всякой надежды. Просто так.

Филипп молчал, был угрюм, пуст, несчастен и не знал, что ей сказать, чем утешить...

Встретились они снова через семь лет. К тому времени Филипп уже успел жениться, прожить несколько лет в браке и развестись. Жил в узкой, длинной, с низким потолком, похожей на карандашный пенал, комнатенке в Кривоколенном переулке, в центре Москвы. Он стоял недалеко у входа в метро, у киоска "Союзпечати", и увидел Тамару. Она говорила о чем-то с двумя другими молодыми женщинами, почувствовала его взгляд, обернулась.

- Филя? Ха-ха-ха, - сказала она, - вот так встреча!

- Ты в Москве? - сказал Филипп, все еще не понимая, что это она.

- Нет, - сказала она. - Я живу в Алма-Ате. Здесь в командировке, - кивнула в сторону молодых женщин, с любопытством поглядывавших на них. - Из моего института. Остановились в одной гостинице.

И тут Филипп сказал неожиданно для самого себя:

- Приходи вечером на спектакль. У меня роль небольшая, но пьеса тебе может понравиться.

Сказал и только тут заметил на ее руке кольцо.

- Филя, ты артист? - сказала она громко и со смехом. - Вот уж не ожидала!

- Да так, - пожал плечами Филипп. - Чтобы время убить...

Опять оказавшись один, он пошел в любительскую театральную группу, чтобы не бывать по вечерам одному.

Она опять рассмеялась и сказала, что он ее очень удивил и что, хотя времени жутко не хватает на все столичные дела, она, пожалуй, придет, посмотрит, что он там, на сцене, делает, очень уж любопытно.

Она посидела на спектакле, подождала в фойе, пока он, намазав лицо вазелином, снимал грим. Потом они шли без особого разбора по московским улицам. Да, она вскоре вышла замуж. За кандидата наук. Сама тоже стала кандидатом три года спустя. У них с мужем полное взаимопонимание - сначала занимаются в упор квартирой, надо выбить у институтского начальства. Потом машиной - они уже два года стоят на очереди. Следующим чередом - ребенок. Она говорила с легким смешком о том, как у них с мужем все вперед рассчитано и предусмотрено. Век такой, чтобы не пускать свою жизнь по воле волн. Она посмеивалась темными своими глазами - все, мол, у меня как надо, все порядком.

Был поздний вечер, они шли среди редеющих прохожих, и просто так, естественным продолжением разговора, да и накрапывал дождик, он предложил зайти к нему - посмотреть, как он живет. Она не колеблясь вошла в парадную его дома, как будто знала - так оно и пойдет.

В комнате было мало света. Она прошла к распахнутому в переулок окну, застыла у подоконника. Пахло сыростью. Дождик сыпал мелко, стесняясь своей неуместности, понимая, что не очень прошен. Еще ни разу не было по-настоящему жарко, был только май, московский прохладный месячишко, зябкий, как новорожденный котенок. Полыхала неоновая вывеска кондитерской напротив. Из-за плохо пригнанного выключателя жужжала мирно летающим по цветнику шмелем вывеска. От этого жужжания и от подрагивания в такт ему бледно-зеленого света рекламы, казалось, дрожит ее щека, бледно-зеленая, печальная щека - она смотрела вниз, в переулок, совсем пустой теперь уже переулок.

Филипп предложил вина.

- Ты пей, -сказала она, не оборачиваясь. - Мне не надо.

Потом было молчание. Столь долгое, что он не выдержал, подошел и осторожно, неумело положил руки ей на плечи. Она продолжала смотреть в переулок. Розоватая - нет, теперь уже опять зеленоватая, аквариумная фея, русалка, вынырнувшая из темной глубины его одинокой молодости. Она похлопала по руке Филиппа, похлопала легко: ничего, Филя, все будет у тебя хорошо.

Он обхватил ее крепче. В ответ она спокойно выпросталась из его объятий. Сняла его руки со своих плеч, улыбаясь сложила их крестом у Филиппа на груди, как бы говоря: "вот где у хороших мальчиков должны быть руки", и пошла к двери.

"Неужели вот так молча и уйдет?" - подумал он в смятении.

Она прошла в дальний конец пенала, к двери. Сняла туфли - белые босоножки на высоком каблуке, он заметил их раньше, когда они шли по городу. Похоже, те самые, из магазина для молодоженов. Удивительно новые, будто ни разу с тех пор не надеванные...

Сняв туфли, она стала маленькой, подошла к нему, - он тем временем опустился на диван, - разобрала его сцепленные у подбородка руки и прижала его голову к своему животу. Он обнял ее бедра, ощутил сквозь платье давно забытый запах ее тела. Ему даже показалось, что пахнуло тканной пыльцой, той самой, из ситценабивного цеха. Он понимал, что это чепуха, она давно уже работает не в цеху, а в чистых кабинетах института. Но, ей же Богу, пахнуло...

Она села к нему на колени, чуть-чуть покачалась на них, глядя не на него, а в окно. Ему было неловко держать ее на коленях, но он не решался сделать то, что ему так хотелось - снять ее платье, увидеть смуглые плечи, перерезанные лентами комбинации, услышать ее жаркое дыхание и шепоток в ухо: "Надо же, Филя, как раз... Ты как раз для меня". Он часто потом вспоминал этот обжигающий шепот, это сокровенное заклинание женской мучительной страсти, подобного которому ни одна женщина, тем более его бывшая жена, никогда, никогда не произносила.

Она встала с его колен и сама, молча и ловко, одним движением сняла через голову платье.

Часа через два она стала собираться, хотя он просил остаться до утра. Она сказала удивленно, как будто он произнес какую-то неимоверную глупость, которую она никак от него не ожидала услышать:

- Что ты, Филя! В гостинице меня ждут сослуживцы.

Пока она приводила себя в порядок, он встал, и, когда она уже совсем была готова, снова обнял ее. В ответ она вдруг заплакала горчайшими слезами.

- У меня мог быть сейчас семилетний сын, - сказала она с жестокой обидой. - Представляешь, почти семь лет могло быть человеку!

От неожиданности он разжал руки, державшие ее плечи. Во рту стало терпко, хотя вино было легкое, не могло быть от него. Он хотел было спросить что-то вроде того, почему она не сказала тогда, но получилось:

- Откуда ты знаешь, что сын?

Она усмехнулась:

- В три месяца уже ясно - кто.

Через мгновение она успокоилась, совсем пришла в себя, взрослая женщина, кандидат наук, сильная женщина, которая держит в узде свою жизнь. Она обхватила его шею и, насколько позволяла полутьма, заглянула в его глаза:

- Ну, а ты что, Филя? Почему один?

Филипп рассказал ей глухо, как коротко и несчастливо был женат.

- Это тебя Бог наказал, - сказала она совсем спокойно и провела рукой по его лицу.

За окном, в тишине начинающейся ночи, прогремел, проносясь по переулку, поздний мотоциклист. Переждав грохот, перед тем, как отойти от Филиппа, Тамара сказала с легким вздохом, с легкой усмешкой, которая оставила его в полном смятении и запомнилась навсегда:

- Знаешь, Филя, ты у меня вроде клоуна. С тобой ничего не считается.

Он не понял, о чем она говорит. Почему клоун? Шутил он редко, слишком уж был угрюм. В пьесе роль была скорее лирическая, голубая, никаких смешков... Она была уже у двери, когда он сказал:

- Может быть, завтра придешь?

- Может быть, - сказала она, надев туфли, ее глаза теперь были вровень с его глазами. Она еще раз поглядела на него, он заметил легкую улыбку. - Может быть. Все на этом свете может быть. А чего не может быть, не бывает. 


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница