Содержание номера Архив Главная страница

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ

(Окончание. Начало в "Вестнике" #19)

Тут мне надо рассказать про одного человека, который впоследствии имел прямое отношение к этой истории. Про моего первого учителя. Я училась у Александра Демидовича с первого класса. У него же и закончила начальную школу. Родом он был из соседней деревни. Если у нас - предки-то были тульские - акали, то там окали. Говор упорно держался и на новых землях. Образованием Александр Демидович не блистал - неполная средняя школа и какие-то там годичные учительские курсы. Собой был невидный, неказистый да еще и прихрамывал. Мне он всегда казался пожилым человеком, хотя в ту пору ему было не более тридцати.

Приглянулась ему моя старшая сестра. Уж он к ней и так и этак. А она только смеется, сверкает зубами. Веселая, отчаянная была, одна из лучших песенниц деревни. Вышла замуж в восемнадцать лет, а в девятнадцать уже овдовела. Муж служил в кавалерии, упал с лошади и - насмерть. Похоронили его в каком-то неведомом городе Проскурове. И сынишка, ровесник антонидиного Славки, рос у моих родителей. Он был всего на шесть лет моложе меня. И поскольку я в семье была последней, нежданной, то считала его своим младшим братишкой.

Маме Александр Демидович нравился. Она сестре выговаривала:

- Чего нос-то воротишь? Человек степенный, не пьет, не курит.

- Да он мне не кажется.

- Не кажется, а потом выскочишь за какого-нибудь мытаря. "Мытарь" означал в маминых устах сильное ругательство. Им она награждала человека неверного, обманщика и прощелыгу. Мне это слово казалось таинственным и непонятным. А потом я услышала, как батюшка с амвона нашей церкви разносил каких-то мытарей и фарисеев. Из далеких времен, из библии, как я узнала много позже, забрели в наши края эти таинственные персонажи. Фарисеи так и остались в церковных анналах, а вот мытари широко пошли гулять по русской земле. Мытарить, мытариться...

Позже я пыталась рассказать маме про сборщиков налогов - мытарей в древней Иудее. Но она только отмахнулась от меня: еще чего придумала!

Кстати, относительно сестриного второго замужества она как в воду глядела. Избранником ее в конце концов оказался истинный мытарь именно в мамином толковании.

Александр Демидович дружил с моим отцом, вообще любил всю нашу семью. Придет, вытащит из кармана большой ржаной пряник, завернутый в обрывок газеты, и протянет мне с непременными словами:

- А это гостинец моей лучшей ученице.

Я многим обязана этому неприметному на вид человеку. Он не обладал большими познаниями, кажется, только дважды за свою жизнь был в большом городе, в Уфе. Но в нем была истинная непоказная доброта, желание сделать как можно больше для нас, бедных детей довоенной деревни. И была в нем врожденная интеллигентность, которую в университетах не преподают.

Крестьяне к природе относятся равнодушно. Они ее потребляют, в ней существуют, не замечая красоты, не понимая ее значимости в человеческой жизни. Только когда отрываются от родной земли, начинают прозревать, что она для них значила.

Александр Демидович, или Учитель - в деревне его называли только так, ведь других учителей у нас не было, - научил нас смотреть на природу как на самое важное, самое высокое. А ведь мы были маленькими варварами: разоряли птичьи гнезда, собирали яйца и варили их, чтобы съесть. Да простит нас Бог, мы ведь были часто просто голодными. Собирали лебеду, липовый лист, желуди, уж не говоря о диких ягодах, которыми изобиловали наши лесные поляны.

Однажды Учитель постучал к нам в дверь, вошел. В руках он держал что-то большое и плоское. Александр Демидович загадочно улыбался. Неторопливо поставил свою ношу на пол, потом повернул ее другой стороной и торжествующе-смущенно произнес:

- А это мой подарок вам, Василий Алексеевич (полупоклон в сторону отца), вам, Татьяна Михайловна (в сторону мамы), вам, Анна Васильевна (в сторону сестры) и тебе, любимая моя ученица. А теперь дайте-ка мне табурет.

Он поставил на табурет свою вещь, и мы ахнули. Это была картина! Настоящая картина, написанная маслом на куске картона.

- Ты чего ж, Демидыч, сам что ли нарисовал? - удивленно спросил отец.

- Самолично, Василий Алексеевич. Думаю, пусть память останется, поскольку уважение к вашему семейству особое испытываю, - и он кинул быстрый взгляд с сторону моей строптивой сестрицы.

Все стали рассматривать картину. Что мы понимали в живописи? Мы полагали, что она должна быть яркой. Все красивое в нашем представлении должно слепить глаза, выделяться, быть непохожим на то, что нас окружает. Кисть Учителя изобразила пейзаж в унылых, серо-туманных тонах. Речка, над ней цветущая черемуха, а дальше - крестьянская изба с покосившимся крылечком смотрит на мир, пригорюнившись.

- Ты гляди-ко, на нашу похожа, - сказала мать.

Учитель лукаво заулыбался:

- Узнали? А это ваш дом и есть. И речка Соленый Ключ.

- И черемуха! - заорала я.

- А чего ж ты, Демидыч, так невесело нарисовал-то? - спросил озадаченный отец.

- Я так и назвал картину - "Утром, к дождю". Вот в уголке и написал. Когда тучи находят, разве весело у нас? Настоящий художник, не мне чета, конечно, называет это настроением. Вот я и постарался передать такое настроение, значит, когда небо заволакивает и вот-вот пойдет затяжной весенний дождь.

- Ну, дак ведь это к доброму урожаю, - не сдавался отец, - урожаю радуются. А ты - какое-то настроение, понимаешь...

Учитель озадаченно посмотрел на него:

- Вы так полагаете? Я ж не землепашец в данный момент. Вот и вышло у меня другое настроение на этот счет. А что скажет юное поколение? - повернулся он ко мне.

Я сразу почувствовала себя, как на уроке, страшно смутилась и что-то пробормотала невнятное. Мама сняла со стены большой плакат, изрядно засиженный мухами. На нем бородатый мужик держит в руках двух кроликов. А внизу приказные слова: "Колхозники! Разводите кроликов!" Сколько я помню, на наших стенах, кроме икон в переднем углу да этих самых кроликов, никогда ничего не висело. А теперь мама водрузила на место старого плаката картину Александра Демидовича, и наша изба сразу стала какой-то другой.

Вечером, когда уже стемнело, я прибежала с улицы. Огня еще не зажигали. Электричества у нас, понятное дело, не было, керосин завозили редко. Ложились, по-сельски, рано. Кажется, все наши уже спали. Стараясь не шуметь, я налила себе в кружку молоко, села за стол. Вдруг, чувствую, что-то меня как бы беспокоит. Подняла глаза и вздрогнула. От куста черемухи на картине Учителя изливался серебристый свет. Я долго сидела не шевелясь, не отрывая взгляда от черемухового сияния.

С тех пор я полюбила сумерничать. Со мной часто сидела мама. Ей тоже нравилась картина. Конечно, я не умела сказать ей про тот таинственный черемуховый свет. А, может, она и сама его видела?

Сестра только смеялась да передразнивала Александра Демидовича, намеренно, как он, окая:

- Утром, к дождю. Тоска серая. Какой же скучный человек!

Александр Демидович вскоре пришел в наш дом с официальным сватовством. И получил отказ.

Осенью сестра уехала в город. А он по-прежнему приходил к нам на чай с вареньем из лесной малины, приносил мне непременные пряники. Мать его жалела:

- Бобылем жить несладко.

Но он никогда на свою судьбу не жаловался. Кроткий был человек. Так и вижу, как он идет к школе, приволакивая ногу, невысокий, сутуловатый, со стареньким портфелем в руках. Темные с проседью волосы падают на лоб, и потому Учитель часто отбрасывает голову назад.

Я уехала в большой город, поступила в университет. Потом умер отец. У меня появилась семья, родилась дочка. Мама переехала к нам, оставила деревню, как оставили ее тогда, после войны, многие наши земляки. Нищета, полуголод, надоевшие колхозные порядки погнали людей в города за лучшей долей.

Шли годы. Другая жизнь поглотила меня всю без остатка. Счастье, не просто интересная, а любимая до самозабвения работа - все у меня было. Но странное дело - все чаще и чаще мне стала сниться по ночам моя бедная деревня. Я просыпалась с ощущением жажды - вот припасть бы сейчас к ручью с родниковой водой, что бежит по обкатанным белым камням у старой полуразрушенной часовни.

И все виделся мне серебистый свет, который изливала по весне наша уральская черемуха. Здесь, в южных краях, где мы теперь жили, она не росла. Вспомнилась мне картина Учителя "Утром , к дождю" - так и сгинула она где-то при мамином переезде.

И села я писать письмо Александру Демидовичу. Только жив ли он? Да и мог, как другие, тоже уехать.

А через месяц пришел от него ответ.

"Уважаемая моя ученица Капитолина Васильевна! Письмо Ваше получил, за что душевно благодарю. Благодарю за то, что не забыли своего старого учителя, а уж я-то помню и Вас, и все Ваше семейство. И рад, что матушка Ваша Татьяна Михайловна в добром здравии. Как она, обвыклась ли в городе? Ведь там совсем иная жизнь. А я уже вышел на пенсию. Да и школа закрылась. Ведь учить-то теперь у нас некого. От деревни осталось шесть домов. Одни старики век свой дотягивают. Вожусь в своем огороде, пчелок завел. Спасибо Вашему отцу, Василию Алексеевичу, научил меня за ними ухаживать. Приезжайте в гости, пока я жив. Поклонитесь родным местам... А еще у меня большая новость. Я, наконец, женился на старости лет.

Вы, наверное, помните Антонину Никаноровну? Так вот она стала моей супругой. Сын ее Вячеслав в городе Стерлитамаке мастером на заводе работает. Ну, а моя жизнь завершается в счастливом браке. Это ведь большая радость, что такая женщина мной не погнушалась. Я ведь старше Тони на пятнадцать лет..."

Вначале я ничего не поняла и крикнула маме на кухню:

- Мам, а кто такая Антонина Никаноровна?

Она вышла, вытерла руки о фартук и, внезапно побледнев лицом, сказала:

- Ты чё, Антониду забыла?

Господи, гордая красавица Антонида, мамина разлучница, стала в конце концов женой Учителя! Вот, значит, каков конец этой истории. Но я ошибалась. Конец мне предстояло узнать через несколько лет.

Уже живя в Москве, я решила съездить на родину.

Из Уфы меня привезли в деревню на машине. Я шла знакомыми местами и ничего не узнавала. Там, где стояли когда-то избы, буйно росли гигантские, словно какие-то невиданные тропические растения, лопухи, крапива, кустарник. С трудом отыскала место, где стояло наше жилище. Собственно, места, как такового, уже не было, потому что речка Соленый Ключ изменила свое русло и течет теперь как раз там, где мы обитали. Течет река, как само время, смывая всю нашу прошлую жизнь.

Я без труда нашла ветхий домишко Александра Демидовича, потому что оставалось в деревне всего три двора. Жили в них старики, те упрямцы, кого дети не смогли соблазнить городскими благами.

Вначале я не узнала своего Учителя. Такой он стал маленький, сгорбленный. Мы обнялись и оба заплакали. Тут появилась мрачного вида рослая старуха с маленькими, запавшими в морщины глазками, крупным носом.

- А это Пелагея Семеновна, - засуетился Александр Демидович, - теперь мы с ней под одной крышей, значит. Два бобыля сошлись.

- А где же?.. - начала, было, я.

- Все по порядку, - быстро перебил меня Александр Демидович, - давайте в дом, надо перекусить с дороги. Уж потом наговоримся.

Пелагея Семеновна долго гремела посудой. Что-то у нее с обедом не клеилось. Изба чистотой не блистала. О маленькие грязные оконца бились мухи, они роились всюду, лезли в лицо. Учитель, почуяв, что мне не по себе, вывел меня в садик, как он сказал. Весь садик представлял собой два куста смородины. И ее острый пряный запах показался мне после духоты в доме просто райским.

- Вот тут мы и посидим, пока Поля еду сварганит, - вздохнул Александр Демидович, - она только на вид суровая, а так-то ничего, меня жалеет. Я, знаете, женской лаской не избалован.

Подошла собака, лениво, без всякого интереса глянула на пришелицу и улеглась у ног хозяина.

- Как я вам уже писал, сошлись мы с Антониной Никаноровной. Вячеслав уехал в город. Она одна осталась. И раньше-то не особо говорливая была, а тут и совсем замкнулась... Колхоз теперь за восемь километров отсюда, а здесь маленькая бригада оставалась, собственно, одна молочная ферма. Кормов-то, сами знаете, у нас тут скоту вволю. Тоня дояркой работала. Бывало, брожу по окрестностям - места у нас, никакой Швейцарии не надо - да и загляну на ферму Тоню проведать. Она и головы в мою сторону не повернет. Спрошу чего, только посмотрит своими голубыми глазами, иной раз какое слово промолвит. А я и голоса ее не узнаю, хриплый, еле-еле слышный. Будто открывается заржавевшая дверь в нежилом доме. Ну, вижу, пропадает Тонюшка, одичала совсем. Всю жизнь одна-одинешенька. Не много счастья на ее долю выпало. Родись она в другое время да в другом месте, королевой была бы. Да что там, по красоте своей любой королеве-царице сто очков даст. Желающие оценить ее были, да не сложилось, не склалось.

Он бросил на меня короткий взгляд. Думаю, что оба мы моего папаню вспомнили. Вздохнул Учитель и продолжал:

- Одичали наши места без людей. Глухомань. Зимой волки бродят, воют по ночам. Страшно. Особенно одному. Вот и надумал я взятьТоню за себя, если она согласится. Пришел к ней по весне. Так и так, говорю, не миновать нам, Тонюшка, вместе поселиться. Все повеселее будет. Орла ты не дождалась, авось и старый воробей не будет тебе в тягость. Вначале она смотрит и будто не понимает, о чем речь веду. Отвернулась. Вижу: плачет. То ли обидел ее своими словами, то ли молодость вспомнила. Ну, ушел я. А через три дня утром слышу, кто-то в дверь тихонько так скребется. Отрываю. Стоит Тоня с узелочком в руках. Чисто одетая, на голове белая косынка с кружевами. На лице робкая улыбка, будто солнце из-за туч пробивается. Напомнила она мне прежнюю Антонину. Ах, какая ж она в молодости была! Я от радости себя не помню. Сорвал ветку черемухи и ей протягиваю. Больше подарить было нечего...

Александр Демидович все больше волновался. Да и мне не по себе становилось. Где же она теперь, Антонида?

- Ну, перебралась Тонюшка ко мне. Свой домишко заколотила. Приезжал Славик, звал нас к себе. Куда я отсюда? И она отказалась. Тут, говорит, хочу быть похороненной. Поначалу вроде и неплохо ей рядом со мной было. А потом как-то привяла она. Живем, молчим. Пришла зима, да такая лютая, такая снежная, страсть просто. Еле откапывались из-под сугробов. Темнеет быстро, света нет. Вижу: тоска ее съедает. Начну ей романы Тургенева пересказывать. Один раз слышу - рыдает, глухо так, тяжко. "Что ж ты, - говорю, - сердешная, душу-то отвори, тебе полегчает". Нет, молчит.

Учитель встал, прошелся мимо смородинных кустов, снова сел.

- Ну, а теперь последнее. Однажды встала Тоня, как всегда затемно, пошла корову доить. А я печку растапливаю. Да что-то долго дрова не зажигались. Потом хватился: батюшки, чего ж она так долго нынче с дойкой! А тут песик мой, Полкан, завывать начал да из избы рваться. Почуял я недоброе. Бегу в сарай. Открыл двери и обмер. Висит моя Тоня на веревке, а веревку-то перекинула через перекладину. Я к ней кинулся. А она уж и окаменела вся, мороз-то стоял под тридцать. Опоздал, потерял я Тонюшку, не сумел скрасить ее жизнь. Стало быть, невмоготу ей стало со мною, раз на такое решилась... А уж как хоронил ее - страшно вспомнить. Куда кинешься - такие сугробищи намело. А рядом старики немощные, вроде меня, живут. Закопал ее прямо в снег, без гроба. Просто закутал ее в старый полушубок. И - до весны. Тогда уж Славик приехал, на кладбище ее свезли. А оно все колючими кустами, чилигой заросло. Искал я могилку Василия Алексеевича, рядом хотел ее положить. Да где уж там! Недалеко от дороги и пристроили...

По лицу Учителя текли слезы. Он и не вытирал их. Тихо подошла Пелагея Семеновна, тронула его за плечо:

- Ладно, Демидыч, будет тебе печалиться, душу травить. Ее уж не вернешь. Стало быть, такая судьба. Зови-ка гостью в дом, откушаем, чем Бог послал. Довольно про такие горести сказывать.

Посмотрела на меня суровым своим взглядом и добавила, как итог всему подвела:

- Верно народ говорит - не родись красивой, а родись счастливой. Красавицей твоя Тоня уродилась, а доли у нее не было.

И вот сейчас, когда все это вспомнила, я подумала: это ведь не только о женщине сказано, но и о моей Родине...

Лет через пять узнала: не стало нашей деревни. Все старики умерли, и мой Учитель с Пелагеей Семеновной - тоже. Видно, их похоронили рядом с Антонидой. Благо, это у самой дороги.

Зимой там теперь все снегом заносит, волки поют реквием над местом, которое стало общей братской могилой всем, кто окончил в моей Ивановке свои дни. Весной, наверное, там, как и встарь, буйно цветет черемуха. По вечерам льет она свой серебристый свет на пустынные окрестности, свет, что когда-то, может и не помышляя об этом, запечатлел, как умел, мой Учитель на своей картине "Утром, к дождю". 


Содержание номера Архив Главная страница