Содержание номера Архив Главная страница

Тамара БЕН (Даллас)

ТАКАЯ ЖИЗНЬ

Недавно мы с мужем ездили к родственникам в Нью-Йорк. Там моя приятельница, с которой мы не виделись многие годы, сделала нам подарок - купила билеты на концерт замечательного пианиста Влада Волынского.

* * *

Влад родился и вырос в Ташкенте, вместе с родителями эмигрировал в Чикаго и очень успешно выступает теперь в Америке и Европе.

Из глубин детской памяти передо мной вставал большой красивый дом на утопающей в зелени улице, где жили Волынские. Я знала, что наши деды вместе приехали в Ташкент и с группой специалистов организовывали Среднеазиатский Университет. Потом в этой семье начались несчастья, и я о них больше ничего не слышала.

* * *

И вот на сцену стремительно выходит высокий мужчина с тонким интеллигентным лицом, густыми пепельными волосами, и... начинается волшебство. Мне кажется, его манера исполнения немного напоминает манеру Святослава Рихтера, которого я очень люблю. Какая экспрессия, сколько силы и чувства!

Через несколько минут я забыла обо всем на свете, и была вся во власти изумительной музыки Чайковского, Моцарта, Рахманинова, Листа. Выбор произведений, безупречное исполнительское мастерство, темперамент пианиста захватили весь зал. Овации не смолкали очень долго.

Моя приятельница показала мне пожилую пару, сидящую в ложе, - родителей Влада и представила нас друг другу. Когда мать Влада узнала, что я из Ташкента, и я назвала свою фамилию, она тут же договорилась со мной о встрече.

Назавтра она заехала за мной и отвезла к себе. Мы вспоминали Ташкент, многих общих знакомых, и мне казалось, что я всю жизнь знала эту обаятельную элегантную седую даму, хотя и видела ее впервые. Звали ее Ирмой. Мы просидели несколько часов в ее уютной гостиной, и я, затаив дыхание, слушала ее исповедь. Несколько раз заходил ее муж и с улыбкой освдомлялся, не устали ли мы и чем нас угостить.

Это был незабываемый день.

Тихо звучала музыка. "Это Влад", - с гордостью сказала Ирма и продолжила свой необычный рассказ.

* * *

То лето перевернуло их жизнь...

В семье у них все шло хорошо. Отец только что защитил докторскую диссертацию и был очень доволен, что за годы работы в мединституте сумел создать кафедру способных, грамотных хирургов.

В августовский выходной день он с семьей, друзьями и учениками поехал отметить свою защиту в поселок Троицкое, зеленый уголок под Ташкентом. Целый день они играли в волейбол, купались, ели шашлыки, а вечером, под патефон, танцевали под открытым небом. Южное, черное небо было усыпано яркими звездами.

Ирма с нежностью смотрела на родителей, которые красиво и пластично двигались в танце.

"Утомленное солнце нежно с морем прощалось..." Щемящие, томные мелодии танго сменялись красивыми вальсами. А потом отец начал петь под гитару. "...Гори, гори, моя звезда..." У нее выступили слезы - столько души, тепла было в его голосе и в его взгляде, обращенном к маме. А мама, молодая, яркая, в простом сарафане, вся сияла от счастья, любви, радости. Это был прекрасный вечер. Столько было сказано хороших душевных слов в адрес отца, столько было спето песен, так было весело, тепло и радостно.

А поздним вечером, когда возвратились домой, отца арестовали. Больше они не виделись. Навсегда Ирме запомнились его большие удивленные глаза и хриплый голос, обращенный к матери:

- Машенька, не беспокойся, это ошибка.

Отец был высокий, широкоплечий человек, а здесь он вдруг показался ей согбенным.

Начался новый, страшный этап жизни. Мама ежедневно бегала к юристам, стояла в очередях с передачами в тюрьму. Она ничего не могла узнать. Их шумный, веселый, гостеприимный дом вдруг опустел и затих.

Мария решила обратиться к одному крупному работнику Совнаркома республики, которому Михаил Евгеньевич когда-то сделал уникальную операцию и который всегда был ему очень благодарен. На этот раз он как-то невнятно и нелюбезно сказал, что этими делами он заниматься не будет.

Все время с момента ареста отца Ирма жила как натянутая струна. Ей шел уже пятнадцатый год. Она остро чувствовала отстраненность соучеников, ловила косые взгляды некоторых преподавателей, неоднократно во дворе слышала обрывки фраз: "враги народа..."

Всю свою жизнь она обожала отца. Маленькая ласкалась, залезала ему на плечи, ворошила густые пепельные волосы, а с сознательного возраста восхищалась его личностью. Она любила сидеть в кресле в укромном углу гостиной и наслаждаться атмосферой, которую создавал отец. Почти самый молодой из присутствующих, он был умен, умел прекрасно вести беседу, полемизировать, создавать в компании дружелюбную, теплую обстановку. Особенно интересны были его разговоры на профессиональные темы. Он был врачом милостью Божьей, делал сложные операции, выхаживал тяжелых больных.

А после споров, бесед, после ужина он брал гитару или садился за пианино и своим мягким красивым баритоном пел романсы.

"Пара гнедых, запряженных с зарею..."

"Две гитары за стеной жалобно заныли..."

"Покрылась снегами Сьерра-Невада..."

В эти моменты она обожала его. Столько в нем было красоты, силы, мужского обаяния, радости жизни... Он всегда был для нее эталоном благородства, интеллигентности, чести.

И если этого человека объявляют "врагом народа", сажают в тюрьму с преступниками, подонками, тогда некому и нечему верить. Впервые она пересматривала свои взгляды, впервые критически подумала о Сталине и его окружении. А репрессии набирали силу. У ее близкого друга забрали дедушку-инженера. А потом был шквал, и только шопотом говорили, в чьей семье кого арестовали.

Надвинулась тьма на их такую светлую, такую счастливую жизнь. У них был большой удобный, красивый дом с садом, построенный десять лет назад. Вела дом приходящая домработница, дородная Ксения Сергеевна, хорошая хозяйка и кулинар. У Ирмы было много друзей, они любили приходить к ним в дом, где была масса пластинок - и классики, и эстрады, большая библиотека, просторная терраса, где они танцевали, пили чай с пирогами Ксении Сергеевны, спорили, читали стихи; был сад с фруктовыми деревьями, кустами душистой сирени и роз. Ирма не сталкивалась с темными сторонами жизни, весь мир был для нее солнечным, центром всего был их дом.

И вот всего этого не стало. Мама днями металась по юристам, а ночами дежурила в клинике, чтобы заработать на жизнь. Ксении Сергеевне нечем было платить, и она перестала к ним приходить. Теперь они питались чем попало и где попало, в основном на кухне, что раньше никогда не допускалось. Ну, а главное - было непонятно, что с отцом, что делать?

Они были абсолютно потеряны и одиноки. Единственным трезвым человеком в доме оказался племянник отца Андрей. Он приехал к ним из Архангельска около года назад по окончании мединститута и стал работать в хирургической клинике Волынского. Его родители, полярные исследователи, погибли в катастрофе, и он по приглашению Михаила Евгеньевича приехал в Ташкент. Андрей был мужественным, закаленным, сильным человеком. Постоянные экспедиции родителей приучили его с детства к самостоятельности. Внешне он походил на дядю, только был грубее и крупнее. Первое время был замкнут, угрюм, пытался справиться со своим горем - внезапной гибелью родителей, но постепенно отошел и влился в семью.

Особенно хорошо ему работалось в клинике. Трудное дело хирурга было ему по душе. Крепкий, здоровый, он дежурил ночами, набирался опыта. Работа дяди его восхищала, при первой возможности он шел на его операции. Четкие, экономные, точные, быстрые движения рук, продуманная тактика, мгновенная реакция - все было на высочайшем профессиональным уровне.

Арест дяди глубоко потряс Андрея. Ему на Севере приходилось встречаться со ссыльными. Среди них были интересные, умные люди, и долгие серьезные разговоры с ними очень изменили его взгляды на жизнь. Он неоднократно беседовал там с одним историком, умирающим от туберкулеза. Тот говорил такие крамольные вещи, что Андрею становилось не по себе. Он спорил, не соглашался, но эти мысли все равно западали в душу.

- Конечно, неплохо разрабатывать всякие утопические теории и критиковать капитализм, сидя всю жизнь на шее капиталиста Энгельса. Ленин тоже не перетрудился в эмиграции и не переголодал там в Европе. И откуда взялось у него столько жестокости, чтобы уничтожить царскую семью, дворян, священников? Ну, а этот рябой, усатый - агент царской охранки, воплощает в жизнь идеи своих предшественников и переплюнул их, - говорил историк, гневно сверкая блестящими глазами. - Погодите еще, он всю Русь истребит.

Сейчас, когда в большом городе Ташкенте шли многочисленные аресты, Андрей мысленно часто обращался к словам покойного.

В неухоженном опустевшем доме, где метались, страдали, не находили себе места две беспомощные женщины, он постарался взять на себя бремя домашних забот. С помощью Ирмы поддерживал чистоту, ходил на базар, готовил обеды, приводил в порядок сад. Он очень сблизился с Марией и Ирмой. Понимал, как необходим им обеим.

Жизнь продолжалась - другая, не похожая на прежнюю. Мария Александровна много работала, она была акушером-гинекологом, Ирма училась. За два года до войны она окончила школу и поступила в мединститут. Была хороша собой - высокая, тонкая, со светлыми завитками на висках и затылке. Большие серые глаза с лукавинкой. Она нравилась мальчикам, но никто из них не затрагивал ее чувств.

Трагедия с отцом тяжело отразилась на Ирме. Она полюбила одиночество, старалась избегать шумных компаний. Часто допоздна засиживалась на террасе, в полной темноте вслушиваясь в разные звуки, - обрывки музыки, треск цикад. Иногда к ней подсаживался Андрей. Они по-настоящему сдружились в последнее время. Все свои сомнения она пыталась разрешить с ним, но он был очень осторожен в своих суждениях, понимая, что она, по существу, еще ребенок.

Ирма рассказала Андрею историю приезда отца в Среднюю Азию. В 1918 году в Ташкент был направлен эшелон из России. В нем ехали крупные ученые, врачи, биологи, многие специалисты с семьями из Москвы, Ленинграда, Оренбурга, Саратова и других городов. Цель была - организовать Среднеазиатский Университет. Среди солидных врачей был и молодой способный хирург из Петрограда Михаил Евгеньевич Волынский.

Вся группа горячо взялась за работу. В больших дореволюционных постройках, где были кадетский корпус, мужская и женская гимназии, разместили медицинский, физический, биологический, геологический и другие факультеты вновь создаваемого государственного университета. Работа шла хорошо, завязывались и семейные дружбы.

Экзотика Востока, совершенно иная жизнь очень интересовали приехавших россиян. Особенно плодотворно работалось медикам. Край, где практически не было врачей, где практиковали табибы, представлял собой огромное поле для деятельности, особенно если учесть, что в округе свирепствовали малярия, ришта, холера.

Такое было хорошее начало, и такой грустный конец.

На выпускной школьный вечер они пошли вдвоем. Девочки с любопытством поглядывали на взрослого интересного кузена Ирмы. Они много танцевали, а затем Андрей неожиданно сел за пианино и запел. Он пел русские романсы, песни. У Ирмы на глазах были слезы, так его манера, голос походили на отцовский. Возвращались домой на рассвете, тесно прижавшись друг к другу - родные люди.

А через несколько дней их ждала серьезная неприятность. Их большой и красивый дом приглянулся кому-то из власть имущих, и их выселили. Приехавшие мужчины грубо швыряли в пыль и грязь книги, топтали ковры, пинками передвигали мебель. Чистое белье кинули на грязное дно грузовика. Андрея не было дома, а две взволнованные женщины испуганными глазами смотрели на весь этот произвол.

Жить они стали в маленькой грязной квартирке возле кладбища. Мария Александровна была в отчаянии. Она уже знала, что Михаила Евгеньевича нет, и очень тяжело переживала эту потерю. Выселение из дома, ужасное жилье - все это было последней каплей, переполнившей чашу: на работе у нее случился сердечный приступ.

Беда одна не ходит. В одно из ее многочисленных ночных дежурств во время патологических родов умерла молодая узбечка. Назавтра же Марию Александровну прямо из клиники забрали в НКВД. Около 3-х месяцев пробыла она в подвалах, и только высокая честность и принципиальность старого профессора патологоанатома Сиротина, давшего правильное заключение о причине смерти роженицы и не побоявшегося никаких угроз, спасли ее. Но домой она пришла совершенно сломленной и больной. Как-то жалко улыбалась, и было видно, что у нее нет передних зубов.

Она никогда не говорила Ирме, что пережила в заключении, и Ирма не расспрашивала ее, только стала относиться к ней бережнее и нежнее. Ей казалось, что она старше мамы, и так хотелось утешить ее, приласкать. Мама была хрупкой, изнеженной большой любовью отца и близких, и очень трудно переносила обрушившиеся на нее несчастья.

Однажды вечером, когда Ирмы не было дома, она впервые сказала Андрею:

- Если бы ты знал, что они делали со мной, как били! По-моему, все внутренности у меня отбиты...

В ее глазах застыла мука.

- Они сапогами били меня по спине, по животу, кулаками - по лицу. Я не могу жить, я не хочу жить. Зачем? Чтобы понимать, как уничтожают порядочных людей, чтобы думать о страшных жестокостях? Андрюша, если бы ты знал, как мне больно, все болит - и душа, и тело.

Ее лицо было залито слезами. Андрей напоил ее валерьянкой, горячим сладким чаем, уложил в постель.

К работе ее допустили. И опять ночные дежурства, напряженные дни. К ней хорошо относились сотрудники и любили больные. А Ирма тревожным взглядом провожала ее худенькую фигурку, бледное лицо.

Поздней осенью Мария Александровна скоропостижно умерла от инфаркта. Ей было всего 42 года.

Горе Ирмы было безмерным. Она страшно переживала смерть мамы. К боли утраты прибавлялись муки совести, ей казалось, что при жизни она не дала маме той любви и внимания, которые были ей так нужны. Ирма была как-то ближе к отцу.

Захлебываясь слезами, она смотрела на худенькое, жалкое мамино лицо с запавшим ртом, и сердце ее разрывалось от боли и горечи. Господи, какая она была ласковая, какая красивая совсем недавно! Андрей еле увел Ирму с кладбища. Были они теперь очень близко - мамина могила и квартира, где жила Ирма. Она не могла ходить в институт, не могла ни с кем говорить, просто лежала и думала. В ее душе копилась лютая ненависть к режиму, к правителям. Ей не хотелось жить.

(Окончание в следующем номере)


Содержание номера Архив Главная страница