Содержание номера Архив Главная страница

Анна ТООМ (Техас)

РОВЕСНИК СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

(ПОСЛЕСЛОВИЕ К МЕМУАРАМ А.Г.СПИРКИНА)

С Александром Георгиевичем Спиркиным я познакомилась в 1976 году. В то время я была студенткой психологического факультета Московского университета и дружила с его дочерью, своей однокурсницей.

Помню, как мы приехали с Леной на дачу, где он жил круглый год. Была зима. Он хозяйничал на участке, одетый совсем не по-зимнему, - в легком стареньком пиджачке. Увидел нас, улыбнулся, пошел навстречу. Сдержанный, но радушный. Он уже знал обо мне от дочери.

В группе однокурсников я выделялась. Была старше. Уже имела одно высшее образование, опыт работы. У меня была семья, рос сын. Все это давало мне заметное преимущество в среде недавних выпускников школы. Психология - наука особая: ее понимает тот, кто знает жизнь.

Я была одержима экспериментальной психологией. На втором курсе провела первое самостоятельное исследование, на третьем уже начала публиковаться. Мои методики всегда были при мне, и куда бы ни пришла, я везде проводила эксперименты.

В тот день, подождав, когда мы с Леной отдохнем и наговоримся, Александр Георгиевич пригласил меня в свой кабинет. Я разложила на письменном столе множество фотографий людей в разных эмоциональных состояниях. То была моя гордость - стимульный материал, наподобие того, что использовал когда-то при изучении эмоций Чарльз Дарвин. Александр Георгиевич долго молча рассматривал лица.

- Ты сделала это сама?

- Да.

Он кивнул:

- Интересно.

Потом добавил:

- Очень интересно.

С тех пор, когда бы я ни появилась, он приглашал меня к себе, и я рассказывала ему о своих результатах, идеях. Если на даче было людно, я, не теряя времени, проводила эксперименты с гостями. Они отдыхали, веселились, общались, а я подтверждала или опровергала свои научные гипотезы. Александр Георгиевич изредка выходил к гостям, посматривал на меня издалека, одобрительно улыбаясь.

Студенческие годы закончились. Я сделала для себя еще одно открытие - ни увлеченности, ни трудолюбия, ни даже призвания недостаточно, чтобы состояться в жизни.

Никогда не забуду, как я получала диплом. Процедура эта, в сущности, формальная, и все естественно двигалось к своему логическому завершению. Но неожиданно мою рецензентку, тоже выпускницу кафедры социальной психологии, Аню Кондратьеву обуял приступ бдительности.

- В этом дипломе упоминаются чуждые нашей науке представители американской когнитивистской ориентации, - вкрадчиво донесла она до сознания дипломной комиссии.

Аудитория затаила дыхание. Совет кафедры напрягся... В тот год я осталась без работы.

- Иди ко мне в аспирантуру! - убеждал Александр Георгиевич. - У тебя диссертация готова! Мы только эмоции немного повернем в русло сознания.

В то время он возглавлял сектор проблем сознания в Институте философии.

Человек в беде может утратить чувство реальности. Это то, что произошло со мной, когда я принесла свои документы в аспирантуру Института философии. На первом же экзамене меня "срезали". В том учреждении даже статуса члена-корреспондента Академии наук СССР было недостаточно, чтобы самому выбирать аспирантов. Но я благодарна судьбе, что так случилось: все равно в их атмосфере я бы работать не смогла. Физически бы не выдержала.

Прошли годы. Я нашла работу, поменяла научную тему, написала другую диссертацию. У Спиркиных бывала редко. Но случится Александру Георгиевичу принять участие в моей научной судьбе еще раз, и на этот раз уж без осечки.

А в 1990 году я приняла решение оставить свою страну навсегда. Незадолго до моего отьезда Александр Георгиевич попросил меня записать и опубликовать его воспоминания. Эти воспоминания неполны. Они отражают лишь некоторые периоды его жизни. Но даже имеющийся материал является колоритной иллюстрацией советской действительности тех лет. С этой точки зрения мемуары очевидца представляют несомненную ценность.

На подготовку воспоминаний к печати здесь, в эмиграции, у меня ушло несколько лет. Нас разделяет океан - диалог невозможен. Мне как публикатору пришлось проверять многие описанные им факты, даты, составить комментарии к тексту.

Неожиданно пришлось еще раз осмыслить и жизнь Александра Георгиевича, и свою по отношению к ней позицию.

Уже в США я прочла книгу А.Антонова-Овсеенко "Портрет тирана". Александр Георгиевич ссылался на нее в своих воспоминаниях. Это очень серьезный и, пожалуй, лучший труд о Сталине и советском строе, который мне приходилось читать. Ее автор, сын известного революционера, уничтоженного Сталиным, тоже пострадал в годы террора. Несколько страниц его книги посвящено А.Г.Спиркину. Антонов-Овсеенко обвиняет Спиркина в том, что тот дал на него, сокамерника, ложные показания. По его мнению, Спиркина неоднократно использовали на Лубянке для фальсификации обвинений другим заключенным.

Антон Владимирович Антонов-Овсеенко - человек честный, умный и проницательный. Нет оснований не доверять ему. Подумав и взвесив все известные мне факты и обстоятельства, я пришла к выводу, что в главном он прав. Спиркин оговорил его. Может быть, давал ложные показания и на других заключенных. Я и это допускаю. Потому как "3 года тюрьмы" за контрреволюционную агитацию, в чем Спиркина обвиняли по его же утверждению, - что-то слишком маленький срок. Теперь, уже зная о технологии политических процессов, мы можем догадаться: такой срок давали только в награду...

И все-таки я не считаю себя вправе встать в позу морального превосходства и обвинять Спиркина. Его к показаниям вынуждали под пытками и угрозами. Его били. Когда людей бьют, истязают, они теряют свое лицо. Это закон человеческой природы. Исключения крайне редки. И не знаю, как бы повела себя я, если бы меня били...

То, что произошло между Антоновым-Овсеенко и Спиркиным, - случай не единичный. Власти систематически и с большим успехом организовывали подобные спектакли. Вся история 30-ых - начала 40-ых годов - это история невероятных по своей дикости процессов, в которых люди оговаривали себя, друг друга.

Допустим, Спиркин отказался бы дать ложные показания. Что случилось бы? Его бы били и, вероятно, забили бы до смерти или искалечили. А Антонова-Овсеенко, что, выпустили бы? Нет! Извинились бы? Оправдали? Конечно, нет! Не было оправдательных приговоров. Просидел бы столько же. В годы правления Сталина участь сына одного из самых видных революционеров страны была предрешена. И не Спиркина, так нашли бы другого мальчишку двадцати с небольшим лет и принудили к мерзости. Время было такое, что даже естественная потребность выжить оказывалась безнравственной.

Я хорошо понимаю Антонова-Овсеенко. Он человек принципа, и для него ложное обвинение во сто крат хуже физических лишений, которые приходилось терпеть. Может быть, даже хуже смертного приговора. У Спиркина же приоритеты были другими. О кодексе чести он, в прошлом беспризорник, и не слыхивал. Он смотрел на события с прагматической точки зрения: другого все равно не спасу, так хоть себе жизнь сохраню. Прекрасно все рассчитали "лубянских дел мастера", столкнув в одной камере столь разных людей!..

Но почему же Антонов-Овсеенко, разоблачающий виновников сталинского террора, не назвал фамилиий своих следователей? Спиркина, которого побоями вынуждали давать показания, заклеймил на весь мир, а людей, пришедших в НКВД по собственной инициативе и смертные приговоры подписывавших, назвать забыл?..

Какая-то в этом есть непоследовательность.

А вот еще одно интересное обстоятельство. Я сравнила воспоминания Антонова-Овсеенко и Спиркина, но воссоздать полную картину того, что произошло между ними на Лубянке в те далекие сороковые, мне не удалось. Спиркин рассказал о том, что в камере Антонов-Овсеенко ругал Сталина и произвел впечатление провокатора, за что он, Спиркин, на него и донес. Об очной ставке у следователя - ни слова. Антонов-Овсеенко, напротив, умалчивает о том, что происходило в камере, но рассказывает, как на очной ставке Спиркин его оговорил, чем и помог следователю вынести ложное обвинение.

Я никого ни в чем не хочу упрекнуть. Я хочу лишь обратить внимание на тот факт, что каждый отобрал события и расставил акценты, подтверждающие наилучшим образом его точку зрения. И это еще одно общее свойство человеческой психологии. А потому несколько более осторожно следует относиться нам к любому свидетельству.

Антонов-Овсеенко рассказывает о Спиркине в главе "Его люди". "Его" - значит "сталинские". Автор прослеживает дальнейший жизненный путь Александра Георгиевича, окончившийся, как известно, в Академии наук, и хотя не пишет об этом впрямую, подводит читателя к предположению, что после Лубянки органы помогли Спиркину сделать карьеру в философии.

Я с уважением и доверием отношусь к автору книги, но все же считаю, что для таких выводов оснований нет. Жизнь показала: Спиркин делал свою карьеру трудно, с падениями... А если он, бывший заключенный, и добился в конце концов высокого положения, так ведь какой энергичный, какой неординарный он человек! Сотни тысяч писали Сталину, а он сумел написать так, что Сталин ответил. При всей изолированности вождя Спиркин сумел понять его психологию. Он прекрасный практический психолог! А такие люди везде и всегда были успешны.

Немало подобных парадоксов знает советская история. Аксель Берг из тюрьмы попал в Генштаб. Актер Алексей Дикий - из лагерей на главную роль в фильме о Сталине. Известный киноактер Олег Жженов всю молодость сидел. Советская действительность была вне логики.

Я убеждена, что Александр Георгиевич Спиркин - не самое страшное воплощение сталинского зла. В любом случае, его били, а не он бил. Он не палач, он тоже жертва. То, в чем такие, как он, оказались повинны, - их несчастье.

Потому так мало мемуаров написано о сталинских тюрьмах. Людям больно вспоминать, как трусили, пресмыкались. Вот и Александр Георгиевич рассказал мне не всю правду. Наверно, унизительно признаваться в том, что доносил, делал подлости....

Мне довелось, однако, встречать людей его поколения, кто в своих "подвигах" признавался. Только лучше от этого они не были.

В конце 60-ых я работала в исследовательском институте, в научном отделе, которым руководил известный ученый-кибернетик Дмитрий Юрьевич Панов. А вот замом по хозяйственной части у него был некий Зыков. Этот Зыков, чтобы свой авторитет в отделе повысить, рассказывал, как во время войны служил в охране знаменитого авиаконструктора Туполева. Известно, что в мирное время побывал Зыков и администратором-хозяйственником на механико-математическом факультете Московского университета. Так академик Колмогоров в бытность свою деканом с ним общался только записками. Один вид этого человека и его взгляд вызывали в людях омерзение. С гордостью вспоминал о своем прошлом бывший охранник Туполева Анатолий Вавилович Зыков!

Спиркин о недостойном прошлом своем не рассказывает. Но не потому что он бесчестен, а потому что ему стыдно. Прожил он большую жизнь, достиг высокого положения в обществе - вошел в Академию наук, а когда вспоминает о своей молодости, ему стыдно. Понимает, через какое моральное падение прошел... И это хорошо его характеризует.

Мне пришлось наблюдать Александра Георгиевича в домашней обстановке через много лет после Лубянки. То, что я видела, тоже хорошо его характеризует. Впрочем, судить читателю.

Он скромен в быту. Никакого антиквариата, серебра, которым полны многие московские академические дома, я у него не видела. Простая мебель, простая одежда, простая еда. Основной предмет обстановки - книги.

Он заботится о родных - чтобы всем по справедливости. Многие годы поддерживал своих младших братьев, ныне уже покойных, фактически заменив им отца.

Он окружал себя достойными людьми, хорошими учеными: на его даче под Москвой каждое лето отдыхали Алексей Федорович Лосев и Михаил Григорьевич Ярошевский с семьями. На покупку дачи Алексей Федорович одолжил Спиркину деньги под честное слово. Уже больше 30 лет прошло, уже Алексея Федоровича нет, а Спиркин уговор помнит - каждое лето неизменно приезжает на дачу вдова Лосева Аза Алибековна.

Я не знаю другого советского философа или психолога, занимавшего высокий официальный пост, с которым могла бы говорить обо всем "открытым текстом" - о своих исследованиях, об ученых, об обстановке в науке, - как это было со Спиркиным. Конечно, не многих влиятельных функционеров я знала лично, но кое-какой опыт у меня все-таки был. Вот лишь один пример.

Руководителем моей дипломной работы на факультете психологии МГУ был академик-секретарь Академии педагогических наук СССР Алексей Александрович Бодалев (позже он стал деканом факультета). Он не сидел в тюрьме, никто не называл его "лубянским провокатором", он даже не был членом партии. Но формален и труслив был феноменально! Обсуждать научные проблемы по существу ни с ним, ни при нем было нельзя - он раздражался и протестовал.

А Спиркин любил поговорить о науке по душам. Любил людей увлеченнных. Одаренные ученые не вызывали в нем злобы.

Александр Георгиевич был расположен помогать людям. К этому его качеству еще бы осторожность! Но вот ее не всегда хватало...

В конце 70-ых он увлекся парапсихологией. Возглавил в Москве лабораторию, где изучали экстрасенсов. Многим из них покровительствовал. Начались скандалы в печати по поводу его деятельности. В суть скандалов я и тогда не вникала. Дело в том, что я тех его интересов не разделяла. Не то чтобы они мне были не по душе. Просто они не пересекались с научными проблемами, которыми была увлечена я. В те годы мы не беседовали с ним о парапсихологии. Вероятно, в чем-то критика и была справедливой.

Что я хорошо помню, так это его реакцию на критику несправедливую. Он бестактностей себе не позволял. Скорее, высмеивал - мягко так... у него хорошее чувство юмора и... чувство меры. На моей памяти он никого не оскорблял, не обливал грязью ни в печати, ни с трибуны. И это тоже достойный штрих к его портрету.

Мне могут возразить: "У него было два лица!" Ну, что ж... значит, я увидела не худшее. И не будем забывать - два лица было у всей страны.

В сказке Евгения Шварца "Дракон" этот злодей, уми-рая, говорит:

- Меня утешает, что я оставляю вам прожженные души, дырявые души, мертвые души!..

Эта замечательная сказка о нас. Вся наша бедная страна была населена людьми с рваными душами. В разной степени, конечно. И по-разному они относились к тому факту, что души их растоптаны...

Александр Георгиевич Спиркин при всем своем страшном прошлом старался вернуться к нормальной жизни. По природным данным он - человек добрый. Всякий раз, когда появлялась возможность, он делал что-то хорошее.

Философская энциклопедия, где он проработал 12 лет заместителем редактора, - не гнусный труд, каким он вполне мог бы стать в других руках. Была еще хорошая конференция в Алуште, организованная им в начале 70-ых, по проблемам восприятия. В годы жестокой цензуры в кинематографе - в начале 80-ых - своим авторитетом и непосредственным участием он помог выйти нескольким приличным научно-популярным фильмам.

Спиркин не раз помогал людям при сдаче кандидатских минимумов по марксистско-ленинской философии. Я не помню других советских философов, занимавших высокое официальное положение, которые с таким пониманием и даже юмором относились бы к тому, что аспиранты в марксистской фразеологии "ни в зуб ногой".

Ко мне лично с пониманием не отнеслись, и свой кандидатский экзамен я сдала лишь с третьего раза. Со скандалом.

- Неудовлетворительных оценок у нас не было уже 20 лет!.. - шипели мне на кафедре философии гуманитарных факультетов МГУ и смотрели, как на прокаженную.

Мне неловко было обратиться к Александру Георгиевичу за помощью, а зря - сберегла б свое здоровье.

Но настал момент - обратиться пришлось. И в 1989 году Александр Георгиевич взял под свое покровительство мою многострадальную диссертацию. Она была посвящена организации комфортного диалога между человеком и системами "искусственного интеллекта".

Кому, как ни мне - инженеру и программисту в прошлом, психологу в настоящем - было решать эту проблему? Диссертации предшествовало 10 публикаций по теме. Тем не менее почти 3 года мне не давали защищать ее на факультете психологии МГУ из соображений "научно"-политических. Я не ссылалась на классиков марксизма. (А что могли они знать об информационной технологии конца нашего века?) Я не принадлежала ни к одной из банд, функционировавших в советской психологии (простите, читатель, за неизысканность выражения). Шла в науке своим путем. Потому-то сегодня мои однокурсники возглавляют в Москве психологические службы и институты, а я вот... в эмиграции, пишу эти строки...

Я очень благодарна Александру Георгиевичу Спиркину, что он пренебрег тогда условностями и организовал мою защиту. Я над диссертацией трудилась много лет. Получилась хорошая работа. Еще немного, и ее просто растащили бы по кускам - охотников хватало: тема становилась модной. То, что ее удалось отстоять, справедливо. Потом одна коллега с недоумением спросила:

- Почему он для тебя это сделал? Кем он тебе приходится?

- Он мне приходится отцом моей подруги, с которой у меня давно нет ничего общего, - ответила я.

Сегодня, как и прежде, Александр Георгиевич живет на даче под Москвой. Ему почти восемьдесят.

Я знаю, он очень одинок и разочарован. Человек от природы яркий, одаренный, о чем свидетельствуют и его мемуары, он всю жизнь много работал, а что сделал? Да ничего. Все силы ушли на то, чтобы приспособиться, подладиться... на поддержку каких-то шарлатанов... Самой большой ценностью для него была наука. Но он умен и сознает, что по большому счету не сделал в науке ничего. И это его мучает.

В юности он прошел через беспризорничество. Другие в таком положении стали преступниками, а он стремился к знаниям, поступил в институт. Случайно ли, нет ли, но его учителями были лучшие психологи, и он говорит о них с почтением. Он был тружеником, любил свое дело. И все-таки власть заставила его совершать недостойные поступки! Но это показывает прежде всего, какая жуткая была власть.

Я помню, как во время одной из наших встреч, когда я записывала его воспоминания, начал Александр Георгиевич восхищаться Сахаровым. Тут я не выдержала и со свойственной мне категоричностью сказала:

- Вот вы сказали, что Сахаров открыл вам глаза. А сами-то вы, что, не видели?.. Вы же жили в одно время, на одни и те же события смотрели, одно и то же радио "Свобода" слушали... Как же случилось, что он прозрел, а вы - нет?!. Он протестовал, а вы - нет?..

- Ань, - ответил он, - да я боялся!.. Ты не сравнивай меня с Сахаровым. Сахаров - это величина! Он герой, он один такой. А я обыкновенный. Открой я рот, меня бы тут же скрутили... Я на всю жизнь был тюрьмой напуган!..

И мне нечего было возразить. Потому что позиция эта не лицемерна. Действительно, герои во все времена были редки. Такие, как Сахаров, Антонов-Овсеенко, уникальны. Остальные боялись и выживали... Можно ли упрекать людей в том, что они не герои? Неумно и несправедливо.

Так случилось, что судьба свела меня с Александром Георгиевичем Спиркиным - человеком скандальной репутации. Всю жизнь его били: буквально и фигурально - сначала в тюрьме, потом на воле, то чужие, то свои. А существуют ли для него свои? Мне кажется, что в глубине души он все тот же неприкаянный деревенский мальчишка, рано научившийся в этом большом мире не доверять никому.

Отсюда и гипертрофированная его потребность к социальному росту.

"Чем выше, - думал он, - тем безопаснее, тем неуязвимее для властей".

Но и это не помогло. Все равно занес его ЦК в свой "черный список".

Всю жизнь он стремится компенсировать свою униженную, растоптанную молодость. Насколько это удалось, знает только он.

Александр Георгиевич Спиркин - ровесник советской власти и типичный ее представитель. Его судьба парадоксальна, как парадоксальна судьба советской России. Она и очень символична. И трагична, как трагична судьба всего его поколения.

И я еще раз благодарна ему: теперь уже - за хороший урок. Занимаясь его воспоминаниями, я многое поняла. Это полезно таким нетерпимым людям, как я, - еще и еще раз убеждаться в том, что мир не делится на черное и белое. Только в сказках есть персонажи добрые и злые, а реальная жизнь куда сложнее.

Зло злу рознь. И добро превращается в свою противоположность, если использует оскорбительные средства. И не доблесть это - судить беду с высоты благополучия.

Вот уж и вправду, век живи - век учись...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница