Содержание номера Архив Главная страница

Юрий ФИНКЕЛЬШТЕЙН (Нью-Йорк)

ПРОЩАНИЕ С РОДИНОЙ ("ПОЛОНЕЗ ЖАБОТИНСКОГО")

(Окончание. Начало в номере 16(170))

Теперь вернемся в Одессу, где мы оставили Владимира Жаботинского, которого "по субботам и главным праздникам обзывали предателем и погубителем в проповедях с амвона сионистской синагоги Явне" (В.Жаботинский, "Слово о полку". В дальнейшем - 1) Старые знакомые обходили его стороной и не решались переступить порог его дома при свете дня. Напомним еще раз: это было последнее свидание с родиной и прощание с ней. "Полонез Жаботинского".

Почему же в родной Одессе, где Жаботинского еще недавно "добрые люди на руках носили", теперь его обзывали "предателем и погубителем", а "один из виднейших воротил русского сионизма, человек хороший, но с прочной репутацией великого моветона", в упор сказал его матери: "Повесить надо вашего сына!"1 Не называет автор воспоминаний имени "великого моветона", но оно выясняется по другим источникам: это сионист Менахем Усышкин, с которым еще немало будет разбито горшков и попорчено крови в общей борьбе за Эрец-Исраэль.

В чем же вина Жаботинского перед родным народом?

Во-первых, он грубо нарушил еврейскую традицию, выработанную горьким опытом многих поколений: не высовываться, стараться сохранять нейтралитет в "господской войне". Во-вторых, победа над Германией и ее союзниками - это триумф русского самодержавия, наиболее антисемитского из тогдашних режимов. Именно поэтому, как уже говорилось, в Англии русские евреи-эмигранты упорно не хотели вступать в еврейский Легион.

- Есть на свете только одна вещь, - сказал Жаботинский английскому министру пропаганды лорду Ньютону, - которую евреи любят еще больше, чем ненавидят русский режим: эта вещь - Палестина. Только ради большой любви может масса закрыть глаза на большую ненависть...1

Но тут в дело вступает и третий компонент, который прежде всего и побудил М.Усышкина пригрозить Жаботинскому виселицей, а И.А.Тривуса, близкого приятеля и сиониста, дружески посоветовать ему "никогда не спасать отечество без приглашения". Это "третье" - опасность, что организация еврейского контингента в рамках Британской армии может привести к страшным последствиям для беззащитного еврейского населения в Палестине, где владычествовали турки. Кровавая резня, учиненная ими против армян весной того же 1915 года, явилась грозным предупреждением.

Но и это не все. "В сионистском Петербурге я наткнулся большей частью на замкнутые лица... Я был отлучен, после двенадцати лет национальной работы вдруг оказался анафемой и отверженцем."1

Тут уже речь не о тактических расхождениях, а о принципиальном несогласии с деятельностью "оседлых" сионистов. Жаботинский утверждал, что никакие завоевания цивилизации, никакие политические победы и реформы в "странах рассеяния" не решат еврейского вопроса.

"Галут не следует исправлять... Нет лекарства против него, кроме исхода из него", - значилось в Гельсингфорской программе русских сионистов (1906 г.), редактором которой был Жаботинский. Развитие культуры, борьба за национальные и политические права в "местах проживания" - это подготовка и организация Исхода, говорил он, развивая основную идею Герцля. На что надеяться, если Франция закончила XIX век делом Дрейфуса, а Россия отпраздновала "дарование конституции и Государственной думы... шквалом ударов, обрушившихся на евреев". Это "наш выкуп и расплата за день радости всей России", - с горькой иронией писал Жаботинский (В.Жаботинский, "Повесть моих дней". В дальнейшем - 2).

Что пессимистическая формула экзистенциалистов "Прогресс не прогрессивен" имеет прямое отношение к евреям, Жаботинский осознал в начале века, а в 1935 году, на Учредительном съезде НСО (Новой сионистской организации, порвавшей с ВСО, Всемирной...), он говорил: "Мы стоим на краю бездны, перед лицом катастрофы, надвигающейся на всемирное гетто".

Чему же удивляться, что в 1915 году образованные, либеральные русские сионисты, не говоря уже о "бундовцах" и прочих левых, считали Жаботинского мракобесом, уводящим еврейство со столбовой дороги цивилизации! Ведь незначительная часть сионистов звала к "трансферу", бегству в Палестину, где ни кола, ни двора, лишь камни, песок да арабы! Проблему нужно решать дома, "не отходя от кассы" (часто в буквальном смысле), а не "в песчаных степях...", куда зовет этот бесноватый.

Классик еврейской литературы Шолом Аш за несколько лет до Катастрофы восклицал: "Надо быть совершенно бесчувственным, с каменным сердцем... чтобы предложить то, что он [Жаботинский] предложил польскому еврейству... Горе народу, у которого такие лидеры!"

Журналисты в Эрец-Исраэль писали то же: "Нет места и работы! Нет условий! Самим тесно!" И это соответствовало истине...

Что же кричал, надрываясь, Жаботинский польским и другим евреям?

- Покончите с галутом, или галут покончит с вами!... Мир намерен выжить, и он выживет, конечно, найдет путь к самосовершенствованию. И только... только кому-то придется прежде улечься в землю - и вы догадываетесь, кому?..

Сказано на митинге в Варшаве. Май 1939 года. До начала войны - примерно три месяца.

Веками евреи, вместо "до свидания" или застольного тоста, произносили: "Лешана хаба бе Иерушалаим" (иврит), то есть "На будущий год - в Иерусалиме". При этом они не двигались с места, пока обстоятельства не вынуждали; но и двинувшись, оказывались в Соединенных Штатах, Канаде, Австралии, Аргентине, Южной Африке и лишь немногие - в Палестине. Слова о встрече в Священном городе звучали столь же условно, как "Бог его знает".

Жаботинский упорно шел по пути политического сионизма, наполняя отвлеченные слова конкретным смыслом. Ясно, что он нарушал традицию, мешал жить в неколебимой уверенности, что "Бог даст", "все как-то обойдется" и "нечего паниковать раньше времени". Как ни горько это сознавать, но успокоительные слова из поколения в поколение передавали выжившие, а не погибшие.

Жаботинский мешал сторонникам неторопливой эволюции, так как был сионистом действия, сионистом революционным, "активистом", но отнюдь не в классовом отношении. Он не хотел ждать Катастрофы. Жизнерадостным оптимистом он не был. Силу и бессилие слов знал. Разве случайно, что любимым его стихотворением был "Ворон" Эдгара По? Состязаясь с Буниным и Брюсовым, Зенкевичем и Бальмонтом, он перевел на русский язык это трагическое стихотворение, и его перевод поместили в "Чтеце-декламаторе" какого-то предвоенного года. "Каркнул ворон: "Невермор!"..." Позже он перевел его и на иврит...

Не умел и не хотел Жаботинский утешать, успокаивать евреев. Совсем наоборот. За это и обзывали его "антисемитом"...

***

Особо стоит вопрос о духовно-религиозном сионизме и его взаимоотношениях с сионизмом политическим. Среди проблем, с которыми последователям Герцля, Нордау и Жаботинского наверняка предстояло столкнуться, эта казалась одной из главных.

Чисто светский политический сионизм претерпел за десятилетия ряд серьезных изменений. Они определялись не только естественным развитием взглядов его творцов, но и тем, что создание чуть ли не на ровном месте и в тяжелейших условиях государства Эрец-Исраэль требовало колоссальных усилий, огромных финансовых затрат и активной политической поддержки. Все это, в свой черед, требовало сближения секулярного и религиозного течений. В том, что на этом пути неизбежно возникнут значительные трудности, основоположники не сомневались.

Высоко ценил Макс Нордау такое еврейское качество, как "практический идеализм", то есть способность сочетать "идеалистическую мечту с реалистической проницательностью и обдуманностью". Этим качествам предстояло пройти суровые испытания. "Герцль видел в религиозно националистическом фанатизме одну из проблем, способных омрачить будущее нового общества в Эрец-Исраэль" (Ш.Авинери, "Основные направления в еврейской политической мысли"). Под давлением сионистов-финансистов он вынужен был отказаться от своей идеи "семизвездного флага" (семь звезд - "семь золотых часов Труда"): он слишком подчеркивал социальный элемент, противоречивший их мировоззрению. Так возник флаг со "щитом Давида" между двумя голубыми полосами на белом поле, ставший затем знаменем Израиля.

В письме к сыну Эри (1935 г.) Владимир Жаботинский прямо выражал естественные опасения. Говоря о своем уважении к Торе и "необходимости религиозного пафоса самого по себе", он добавлял: "У меня нет сомнений, что наши друзья ортодоксы еще натворят нам бед. Но я не боюсь. Надеюсь, мне удастся загнать их фанатизм в рамки приличий".

Многого не мог ни знать, ни предвидеть Жаботинский. Но что путь долог и труден, - он знал наверняка. Однако другого не было. В это он неколебимо верил, покидая край, где родился и вырос, слыша упреки и проклятия недавних союзников.

Можно себе представить состояние Жаботинского, на голову которого обрушились все эти напасти, когда он находился еще на дальних подступах к осуществлению заветной мечты. Вот тогда-то и прозвучали мужественные слова его матери: "Если ты уверен, что прав, - не сдавайся".

Следует добавить (как это и сделал Жаботинский), что приятным исключением оказался прием в Киеве, где местные сионисты "выслушали доклад, одобрили, ободрили, благословили на работу дальше и обещали помогать чем можно; и сдержали слово..." Но дороже деловой помощи было "воспоминание об их дружеской встрече и о слове их на прощанье: "в добрый час".1

С украинскими сионистами Жаботинскому еще предстоит встреча при весьма непростых обстоятельствах - причем далеко от Украины...

"Не оглядывайся - и выйдет по-твоему", - сказал себе потомок Базаровых-Волоховых, не афишируя своего родства; не оглядываясь, он навсегда покинул неприветливый край.

Дверью Жаботинский не хлопнул, а лишь плотно притворил ее за собой: русская тема почти совершенно исчезла из его воспоминаний о пяти последующих годах.

Так состоялось "Прощание с родиной".


Содержание номера Архив Главная страница