Содержание номера Архив Главная страница

Юрий ФИНКЕЛЬШТЕЙН (Нью-Йорк)

ПРОЩАНИЕ С РОДИНОЙ ("ПОЛОНЕЗ ЖАБОТИНСКОГО")

"Если ты уверен, что прав, - не сдавайся"
В.Жаботинский, "Слово о полку"

[В. Жаботинский]

Летом 1915 года состоялось последнее свидание Владимира Жаботинского со страной, где он родился и вырос. Продлилось оно три месяца и оказалось, как сказано в автобиографическом "Слове о полку", безрадостным во всех отношениях".

На душе было тяжело: он отказался участвовать в галлиполийском мероприятии, то есть отправиться на Дарданелльский фронт с отрядом еврейских добровольцев, созданном в Египте при его же активнейшем участии. Отказался потому, что английское командование отправляло волонтеров не в Палестину (там боев не было) и не в качестве настоящих солдат, а на Галлипольский полуостров в малопочетной, как тогда ему казалось, роли погонщиков мулов. Боевой офицер и инвалид Иосиф Трумпельдор не счел это унизительным и уводящим от главной цели. Под началом ирландца, подполковника Джона Генри Патерсона, охотника на львов и хорошего писателя, теперь он, а не Жаботинский нес нелегкую службу в "первом английском отряде за всю историю диаспоры" (В.Жаботинский, "Слово о полку". В дальнейшем - 1), созданном для борьбы за еврейские интересы. "Прав был Трумпельдор, а не я, - честно признался Жаботинский в своих воспоминаниях, - каждый фронт ведет к Сиону".

Иначе говоря, невозможно выполнить главную задачу - создать Еврейское государство, не создав сперва Еврейскую армию: в противном случае арабы задушат новорожденное дитя в колыбели. Заложить первый камень в фундамент армии могут и погонщики мулов, что и сделал Трумпельдор без его, Жаботинского, участия. Ни гордость, ни редкостное упрямство не помешали Жаботинскому признать: "Хоть победили мы в Иорданской долине, но путь через Галлиполи был правильный путь".1

Позже свою вину и ошибку он сумел искупить вулканической деятельностью по созданию Еврейского полка, или Легиона, как его традиционно называют. Перед кем искупить? Да прежде всего перед самим собой, так как собственный суд он не без основания считал наиболее объективным и беспощадным. Что же касается людского мнения, то хотя Жаботинский им не пренебрегал, однако стыдился любого поступка, рассчитанного на завоевание расположения и популярности.

С юных лет Владимир Жаботинский был самою природой "запрограммирован" на конфликт. Не терпевший в обиходе местоимения "ты", если язык допускал иную форму, он восставал против высокомерия и деспотизма взрослых, что, соответственно, делало его учеником, "ненавидимым большинством учителей". Помешанный на идее равенства, он по духу очень напоминал "чудовищ" из романа Чернышевского "Что делать?", хотя в его статьях и книгах прямых высказываний на этот счет вроде бы и не имеется. Зато есть другое:

"Наиболее сильное впечатление произвела на меня русская книга - "Обрыв" Гончарова: этот роман обозначал духовную границу между моим детством и юностью, сам не знаю почему" (В.Жаботинский, "Повесть моих дней". В дальнейшем - 2).

Не вдаваясь в детали (это тема особого разговора), отметим, что Жаботинский, подобно тургеневскому Базарову, не миловал русскую классическую литературу, с ее "углублениями в бездны души" и прочими психологическими тонкостями. Исключение делалось для Пушкина и Лермонтова, да вот "Обрыв" удостоился особой чести и был оценен почти в тех же словах, в каких Ленин оценил роман Чернышевского "Что делать?": "Он меня всего перепахал".

Нетрудно догадаться, что внимание Жаботинского, прирожденного вольнолюбца и бунтаря, привлек в гончаровском романе Марк Волохов, "младший брат" Евгения Базарова, только без его лягушек и пробирок. Независимый, прямолинейно-грубоватый, презирающий дворянские нежности, но не лишенный потаенной душевной глубины, он пришелся по вкусу Жаботинскому, который в юные годы "конструировал себя" именно в этом духе, нередко перегибая палку и тем осложняя отношения с окружающими.

"Возможно, причина во мне, - самокритично писал он. - Вина моя в... моем странном свойстве раздражать людей".2 Одних раздражала его внешность: эта юношеская манера демонстрировать свою независимость, свое равнодушие хотя бы тем, что он "выпячивал свою нижнюю губу, хотя и знал, что в этом не было надобности - она и без того была достаточно выпяченной от природы". Не забудем, что это автопортрет, автохарактеристика Жаботинского. Он никогда себя не миловал, чем еще больше раздражал недоброжелателей.

Однако куда более, чем внешность, раздражали его взгляды. Называя себя законченным сионистом, проповедуя массовый исход евреев в Палестину, развивая и наполняя практическим, боевым содержанием принципы политического, государственного сионизма Теодора Герцля и Макса Нордау, он категорически отказывался признать за евреями даже минимальное врожденное превосходство над другими народами. "Я ненавижу всей душой, и это органическая ненависть, которая берет верх над всяким аргументом, над рассудком и над самим бытием, любое представление, которое намекает на "неравноценность" людей... я верю, что каждый человек - царь...".2

Разве потому родители любят своего ребенка неизмеримо больше, чем всех прочих детей, что он самый умный, самый талантливый на всем белом свете? Разве это заставляет отдавать ему всю душу и саму жизнь, если понадобится? А если бы он не был "самым-самым", тогда что?

Думается, сионизм Жаботинского органически опирался на подобный фундамент. Он бесконечно любил свой еврейский народ потому, что это его народ, данный ему природой. И он самоотверженно служил своему народу потому, что над головой народа веками висел топор, и никакие прелести цивилизации, как наглядно показало дело Дрейфуса, не смогли ни вырвать этот топор, ни надежно удержать занесшую его руку. Убеждать мир, что такую умную, красивую голову не нужно рубить? Полно-те! Именно такие вот головы чаще других летят с плеч, если их не убрать подальше от топора. А потому эвакуация, исход в Палестину, строительство своего Дома с надежной крышей над головой, кованой дверью, крепкими замками и засовами. Иного выхода нет! Аргументация Жаботинского, прямая и безжалостная, бесила прежде всего евреев.

"Не знаю, социалист ли я, - говорил в Италии 20-летний студент и журналист, - но то, что я сионист, - несомненно. Ибо еврейский народ очень скверный народ, соседи ненавидят его - и поделом, изгнание его ожидает, Варфоломеевская ночь, и его единственное спасение в безостановочном переселении в Палестину".2

Посудите сами: кому такое заявление может прийтись по вкусу? Разве что антисемитам! Потому противники Жаботинского часто клеймили его, отца боевого, мускулистого, предельно активного политического сионизма, позорящей кличкой - антисемит!

"Обстановка, в которой я жил: раздраженная враждебность со всех сторон", - грустно констатировал Жаботинский.1

А вот слова главы Всемирной сионистской организации (ВСО), в будущем первого президента Израиля Хаима Вейцмана. Сказано в период совместной работы в Лондоне по созданию Легиона - тогда они даже некоторое время жили под одной крышей в Челси (Джастис Корт, 3):

"Я не могу, как вы, работать в атмосфере, где все на меня злятся и все терпеть меня не могут".1

Слыша подобное, Жаботинский выпячивал губу и небрежно отмахивался, заявляя, что его не интересуют характеры и настроения людей, с которыми нужно делать общее дело. Ему, дескать, не до сантиментов. Вспомним, как его раздражала страсть русских писателей копаться в душах героев.

Невольно задумаешься: не говорит ли это об органической связи Жаботинского с русскими "реалистами" и "нигилистами" базаровско-волоховского типа или же "особенными людьми" рахметовской породы, без которых, как полагал Некрасов, "заглохла б нива жизни"? Не потому ли он отталкивался от русской классики, что она слишком уж глубоко и бесцеремонно заглядывала в тайники его "ригористической души", где причудливо переплелись черты еврейского пророка и русского нигилиста-ниспровергателя?

Читаем в "Слове о полку": "Этак ни во что на свете верить нельзя, если только раз допустить сомнение, что, быть может, прав не ты, а твои противники. Так дело не делается. Правда на свете одна, и она вся у тебя; если ты в этом не уверен - сиди дома; а если уверен - не оглядывайся, и выйдет по-твоему".1

Как сама мысль, так и способ ее выражения заставляют вспомнить упомянутых героев.

Сколько раз говорено: "Характер - это судьба". Не столько жизнь лепит человеческий характер, сколько сам характер активно создает (а нередко и разрушает) жизнь. В глухой тупик заводит некоторых исследователей В.Жаботинского нежелание всерьез считаться с "фактором натуры" при анализе ряда неординарных поступков человека, добровольно наградившего себя званием "ревизионист" в те поры, когда оно имело отнюдь не ласкательный смысл. Жаботинскому, как и многим его сверстникам, прошедшим через увлечение марксизмом, этот термин был отлично знаком.

***

Итак, последний визит на родину перед бессрочной разлукой. Позади - серия провалов. Неудачей завершились попытки дипломатическим путем заложить фундамент будущего Еврейского государства. Так и не удалось добиться от членов Антанты гарантий его создания на территории Палестины после разгрома Турции. Ни французы, ни англичане не желали рассматривать эту идею как нечто конкретное и относящееся к реальному будущему.

Жаботинский говорил себе, что "начатое дело часто растет именно провалами", что "провал не провал; "нет" - не ответ, пережди час и начинай сначала".1 Тем не менее невесело было ему летом 1915 года, когда без него погонщики мулов под турецкими пулями делали свое скромное дело, а он оказался в стороне. Но даже на этом безрадостном фоне поездка в Россию оказалась "совсем печальной главой".

Картина глубокого распада предстала перед ним: "всюду пахло концом", "сплошная грязевая ванна". Царская семья - "гордая и довольная своей слепотой и глухотой", а сам царь - "глубоко недобрый эпигон десяти разноплеменных, но в равной степени выродившихся домов". Повсюду офицерский и штатский кутеж, и весь этот роскошный пейзаж смотрелся "сквозь густой палисад запыленных бутылок". От угарного патриотизма начала войны ничего не осталось. При всей его нелюбви к социалистам Жаботинский заметил, что только у них "душа болела в те дни".1

Настроение евреев было особенно угнетенным. Ни малейшего желания "воевать до победного конца" с Германией, где антисемитизм в те поры был куда слабее, чем в России. Черносотенная власть ужесточала гонения, оправдывая их "недостаточным патриотизмом евреев". Особенно отличался начальник штаба действующей армии, "ядовитый палач и наушник, русский патриот из поляков Янушкевич, вешая чуть не десятками "еврейских шпионов", выгоняя целые общины из городов и местечек".1

Изгнание из прифронтовой полосы в последнюю очередь диктовалось военной необходимостью или заботою о "малых сих". Не будем путать это мероприятие с теми действиями советских властей, которые в кошмаре начала Отечественной войны оказались спасительными для сотен тысяч украинских и белорусских евреев. В 1914-15 гг. никто этих голодных, обобранных "выселенцев" не называл "эвакуированными", то есть находящимися под государственной опекой.

Менее всего о них пеклось государство, где в порядке вещей были "миллионные доходы от военного барышничества и миллионное мотовство на жен своих и чужих".1 Находились, однако, интеллигентные девушки и юноши, которые на свой страх и риск "ждали ночи напролет с тюками пищи и одежды... поезда с беженцами", чтобы им, а не грабителям-мародерам достался драгоценный скарб, приобретенный на "милионы крепких старых русских рублей, отданных на дело помощи с тем размахом широкой руки, которым гордилось когда-то русское еврейство".1

В конце 15-го года "красивый, 22-летний" Владимир Маяковский, отнюдь не жаждавший призыва в армию, категорически заявлял:

"Никто не просил,
чтоб была победа
родине начертана.
Безрукому огрызку кровавого обеда
на черта она?!"
(Поэма "Война и мир")

"Россия, которую мы потеряли"... Много сделано было Российской империей, чтобы оказаться "потерянной"!

Жаботинский заключил свой рассказ о России 15-го года словами: "Я все это видел со стороны". Он был целиком поглощен идеей создания Еврейской армии, которая будет сражаться на стороне Антанты, а не Австро-Германского блока, и вовсе не потому, что второй блок чем-то хуже первого. Просто создание Еврейского государства невозможно без разгрома Турции, германской союзницы, владевшей Палестиной. Этим, казалось бы, сказано все. Казалось бы... е

Нет, не получается, да и получиться не может плавный, последовательный рассказ о пути и злоключениях героя нашего повествования. Это примерно то же самое, что пытаться превратить металлический шар в ровную пластину, даже если шар полый и стенки его тонки. Как ни колоти молотком, как ни раскатывай - треснет пластинка, но плоской не станет. Такова и еврейская судьба, еврейская история. Конечно, история других народов - тоже не гладкая доска, но в еврейской истории всеобщая "несглаженность" доведена до предела.

Нужно стремиться говорить просто о сложном, а не наоборот, но это отнюдь не проще, чем изобрести первый велосипед.

Логика мысли, чувств и поступков... Эта проблема мучила Жаботинского, вероятно, побольше, чем иных сионистов. Потому так врезались в память слова о своеобразии еврейской логики, сказанные ему мудрым Максом Нордау: "Логика есть искусство греческое, а евреи терпеть его не могут. Еврей судит не по разуму - он судит по катастрофам. Он не купит зонтика "только" потому, что в небе появились облака: он раньше должен промокнуть и схватить воспаление легких - тогда другое дело".

Постигнув горькую справедливость этого замечания, Жаботинский обнаружил на земле еще одно племя "с точно таким [как у евреев] отношением к логике, тучам и зонтику". Им оказались англичане. С той лишь разницей, что "у них и легкие крепче, и больше денег на лекарство".1

Не этим ли внезапно обнаруженным "родством душ" объясняется влюбленность Жаботинского в британцев? Она делала его порою слепым, порою зависимым, как это вообще свойственно влюбленным. Немало "воспалений легких" схватил он по этой причине. Дело, конечно, не только в британском характере, но и в британской демократической системе, о которой Уинстон Черчилль сказал: "Демократия - ужасная вещь. Но ничего лучше пока не придумали". Жаботинский думал так же.

Несколько слов о трагических абсурдах еврейской истории на примере всего двух-трех десятилетий.

Трумпельдор и Жаботинский, находясь в Египте, создают Еврейский батальон погонщиков мулов, чтобы помочь англичанам изгнать турок из Палестины. Бен-Гурион и Бен-Цви, высланные из Палестины командующим армии Джамаль-пашой как сионисты и враги Турции, пытались сорвать инициативу Трумпельдора-Жаботинского, так как помощь англичанам со стороны "египетских" евреев могла пасть на голову евреев в Эрец-Исраэль. Убежденность в своей правоте и Жаботинский, и Бен- Гурион сохранили до самой смерти.

Кто прав?

Спустя два года Жаботинский и Трумпельдор, находясь в Англии, стремятся создать Еврейский Легион для участия в боях на Палестинском фронте. С ними не согласны "русские" евреи-эмигранты, видевшие в этом косвенную помощь самодержавной России - империи крайнего антисемитизма.

Кто прав?

Во время Второй мировой войны активисты из Лехи и Эцел (А.Штерн, М.Бегин) боролись против британского владычества в Палестине, так как оно всячески мешало открыть дорогу европейскому еврейству, погибавшему от рук нацистов. Другие (Хагана во главе с Бен-Гурионом) не считали возможным бить по Англии, пока она ведет войну с Гитлером. В результате это привело к печально известной операции под названием "Сезон" (ноябрь 1944 - март 1945 года), которая едва не переросла в братоубийственную войну между евреями и дала рецидивы в 1948 году, в частности, в истории с расстрелом "Альталены", этой тени Жаботинского, "парохода и человека". (Альталена - основной авторский псевдоним В.Жаботинского.)

Кто прав? Кто виноват?

Еврейскую судьбу, еврейскую историю не разровняешь молотком, не просчитаешь на арифмометре. Нечего удивляться, что единый путь, единая борьба и сегодня нам только снятся.

(Окончание см. Вестник #17)

Содержание номера Архив Главная страница