Содержание номера Архив Главная страница

Юрий БЕРДАН (Нью-Йорк)

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

(Окончание. Начало см. в "Вестнике" #14)

Вскоре легла и жена. Перед тем как укрыться одеялом и удобно устроиться, она приложилась губами к его холодному лбу и, успокоившись, поцеловала в висок и ласково провела ладонью по щеке. В таких случаях он обычно даже в полусне в ответ ловил губами ее пальцы, а сейчас, напряженно пытаясь сохранить полную неподвижность и непроизвольно сжимая зубы, с нетерпением ожидал, когда она, наконец, погасит бра, окунется в сон и начнет еле слышно посапывать. Лежать вот так было невмоготу.

И это она? Она - до болезненности самолюбивая... Запомнилось: еще вначале, через пару месяцев после свадьбы, его случайно вырвавшееся "отстань, не до этого сейчас" стоило ему двух недель вынужденного воздержания. И послужило уроком навсегда. На каждый дежурный поцелуй и формальную нежность всегда следовала соответствующая реакция: "Отметился?"

Она, и - слезы, мольбы, объяснения, истерики, концерты на улице, обцелованные мужицкие ноги?! Они же у него такие волосатые!

Она - заряженная иронией, она - до легкого налета циничности острая на язык, она - презрительная к любой форме унижения, в том числе и к теряющим голову бабам... И - "только не бросай, на все наплюю, сделаю для тебя, что хочешь, всех брошу!.."

Немыслимо. Может, вообще вранье, бред... Соколовские сексуальные фантазии... В нее вполне можно влюбиться, безумно ее хотеть, распалять себя и, как бывает у некоторых, на этой почве сдвинутых, считать свой бред самой что ни есть реальностью. Клинический случай. Где-то он даже об этом читал. А фото? А что - фото? Монтаж. Атрибут того же бреда.

Рассказать ей... Убедиться, что все - ложь, подделка, чужая болезнь. И оно, вцепившееся в него мертвой бульдожьей хваткой, многотонно давящее, рассеется, сгинет, осыпется в камешки, в пыль, как береговая ракушечная глыба под мощным молодым ливнем. Посмеяться вместе, и опять жизнь будет прежней: прозрачной, мозаично заполненной каждоминутными делами, быстро сдуваемыми огорчениями, зыбкими радостями, нетерпением в кратких разлуках, детским хныканьем и смехом, прикосновениями ладоней к щеке... Всем, что было в ней, их прежней жизни, всего несколько часов назад.

Но, с другой стороны, зачем это нужно Соколову? Не тот он человек, совсем не похож на чокнутого. Трезвый и абсолютно уравновешенный. Ведь в жизни то, что немыслимо, неправдоподобно - и бывает чаще всего правдой...

Вспомнились ее непонятные отлучки и поздние возвращения с работы год назад. Нелепые оправдания, ссылки и аргументы: то у кого-то кто-то умер, то вытащили получку, разбиралась в милиции, то такси попало в аварию, ударилась головой... Она приходила домой какая-то поломанная, потухшая. Он тогда не придал этому слишком большого значения и внимания на этом не сосредоточил: мало ли что может происходить с женщиной, этим тончайшим механизмом. К примеру, аборт сделала и ему не говорит, чтоб не расстраивать. Он, помнится, стал тогда с ней еще мягче и неназойливей. И Соколов его явно избегал...

Сейчас что угодно можно навспоминать. Парад мнительности. Трибуны аплодируют...

Сквозь полупрозрачные шторы мутно пробивался свет уличного фонаря. Жена спала. Ее до ягодицы оголенная нога, полусогнутая в колене, выглядывала из-под одеяла. Почти безукоризненных форм нога и бедро - недаром он так гордился ее сложением и обожал, когда она носила обтягивающее. В таком она его волновала. А если оставались наедине, то неизменно возбуждала.

И сейчас тоже... Чуть-чуть. От этого стало немного неприятно: как же можно после всего, что теперь знаешь!

Парад мнительности? Еще чего! Как в старом анекдоте - муж застает жену в постели с любовником, а та морщится: ну вот, опять начнутся упреки, подозрения...

Ладно, не надо самому себя обманывать, цепляться за соломинку: дело ясное. Не он первый, не он последний. Бывает через одного и у всех по-разному. Но так?! Валяться в ногах - только не бросай?! На все наплюю?! Целовать ноги?! Даже если так сказано ради красного словца, фигурально... Какая же это должна быть неведомая, не ему, Дмитрию, доставшаяся страсть! Нечеловеческая, самоубийственная, действительно первобытная... Можно себе представить, чем она занималась!.. Да еще с таким изощренным экземпляром, как заслуженный мастер по этим делам Соколов. Что вытворяла и каким образом его ублажала! Господи! Старого, дряблого...

Совсем недавно один из его сослуживцев, застав жену в пикантной ситуации, или, как выражались во времена исторически от наших не столь отдаленные, в момент прелюбодеяния, крепко ее поколотил. Так крепко, что ей пришлось приводить себя в порядок в районной поликлинике и еще, кажется, там же вставлять несколько утраченных в любовной передряге зубов. Хорошенько досталось и любовнику. Потом он, сослуживец, здоровенный парень, демобилизованный офицер, прошедший Афганистан, навзрыд плакал перед Дмитрием: "Убить ее, суку, мало, но что я могу сделать - люблю ее до невозможности, шалаву..." Несколько дней спустя, после бурных выяснений, мольб о прощении и клятв верности на всю оставшуюся жизнь, они помирились, сослуживец повеселел, и все в этой семье вошло в норму.

- Не понимаю таких мужиков, - рассказав эту историю жене, возмущался Дмитрий, - как можно избивать женщину?! Тем более, если ее любишь "до невозможности". Настоящий мужчина просто поворачивается и уходит...

- Часто прощают, - сказала жена. - Мужчин ведь прощают? Почти всегда. Бывает, что и женщин тоже. Когда любят.

- Есть вещи сильнее любви, - раскипятился Дмитрий. - Гордость! Элементарное самолюбие, наконец. Легче всего - ах, люблю, ах, не могу! И ни о чем не думать, ничем не мучиться, лишь бы все продолжалось. Скотство. Я бы и секунды не задержался на его месте. Спать с женщиной, и не с какой-то случайной, а с женой... которая с кем-то... то же, что и с тобой... Зная, что кто-то ее... точно так же, как и ты... И она тоже - другого, как и тебя... Бр-рр!"

Жена ничего не ответила и переключила разговор на другое.

Эта мысль возникала у него не впервые, и он был уверен, он знал определенно, как знают о неминуемости смерти, что ни при каких, даже самых злостных, непозволительных обстоятельствах, ни за что и никогда не поступит, как его вояка-сослуживец. Нет, не о побоях речь - тут ясно. Есть вещи, которые простить, утопить в оправданиях, растопить и переварить в чувствах, в желаниях, влечениях он просто не в состоянии. Даже если очень захочет. В силу своего характера и привитых с детства представлений о любви, верности и имидже истинного мужчины.

Это были редкие глубоко теоретические изыски по поводам, связанным с чужими семейными делами-проблемами, и в его воображении они никогда не воплощались в образ жены. Только в расплывчатый облик абстрактной изменщицы. И ни разу не возникал даже проблеск мысли, что эта до приторности, до неприличия банальная тема, извечная спутница человеческих взаимоотношений, переполнившая - дальше, кажется, уже некуда - историю, фольклор, литературу, кинематограф, быт, когда-нибудь хищно вломится в его собственную судьбу. И окажется, несмотря на свою приторность и банальность, такой же безысходной, как ожог семидесяти процентов кожной поверхности. Потому что не в чью-то судьбу, а в собственную.

Он считал себя везунчиком, особенно в личной жизни: как удачно складывались семейные дела! Так бывает у одного на сто тысяч!

В нем жило особое чувство, не поддающееся определению при помощи автоматически употребляемых слов. Оно угнездилось в его душе после случая, произошедшего около трех лет назад. Он попал в автоаварию, отделался в общем-то достаточно легко, хотя находился в полуметре от того света. Именно этого расстояния не хватило рылу громадного грузовика, влепившемуся в легковушку, в которой он располагался в качестве пассажира. Удар пришелся по багажнику, никто, кроме бедняги-машины, увечий не получил, если не считать разбитого Диминого лица и несколько не слишком болезненных ушибов, приобретенных другими частями тела от твердых деталей салона. Тем не менее в больницу "скорая" его отвезла, там его продержали несколько часов, большую часть которых заняли перестраховочные процедуры вроде рентгена, ощупываний и вопросов "больно-не больно." Примчалась, оставив грудного ребенка на соседку, крепко напуганная жена и, увидев в приемном покое перебинтованного Диму, неподвижно распластанного на лежаке в раздумьях о бренности всего сущего, с плачем бросилась к нему: "Димочка! Родной мой, миленький!.." И в тот миг он остро почувствовал, как бесконечно дорог он этому существу, что срослись они вроде стволов деревьев - бывает такое иногда в лесу, что стали сплавом, который так просто не разделишь, не превратив под тысячами градусов в первородную жидкость. Почувствовал, как никогда не чувствовал до этого, издавая сам и слыша в ответ нежнейшие, проникновеннейшие слова и звуки.

Жена во сне сладко всхлипнула и резко повернулась на спину. Прядь ее волос безмятежной волной прокатилась по его лбу и темным веером улеглась на подушке. Наверное, почти так же мотнула она головой тогда, так же взметнула волосы, на миг полузакрыв ими лицо. Тогда, в то мгновенье, когда клацнул объектив соколовского фотоаппарата... Бретелька легкой ночной рубашки сползла на плечо, наполовину приоткрыв грудь. Молодую, крупную, налитую грудь. Когда он ощущал под ладонью ее созревшую упругость, когда губами теребил затвердевший нетерпеливый сосок, то, даже утоливший желание, умиротворенный, изнемогал. От обожания, от самого факта полного безоговорочного владения. Фантастического, нереального факта...

Больше этого не будет. Не будет больше того, без чего, как казалось совсем недавно, не будет для него самой жизни.

Чепуха! В конце концов она не единственная женщина на планете, в стране, в городе... В его институте, наконец, где их, кажется, почти две с половиной сотни. Не надо на нее сейчас смотреть. Незачем дергаться. Это уже не его женщина...

Как ей сказать? И когда? Ну, "как" - понятно. Спокойно, с достоинством. Попросить собрать его вещи. Каменно, с невозмутимостью истукана переждать рыдания, объяснения, мольбы. Впрочем, навряд ли она будет рыдать и о чем-либо молить. Она скажет: и ты поверил? Она подожмет губы и скажет: не желаю с тобой на эту тему говорить. Не буду выяснять, обсуждать, влезать в подробности. Если ты поверил, значит, грош тебе цена, значит, ты такой же, как все, можешь уходить! Наверняка так скажет. И пойди потом что докажи. И он будет чувствовать себя виноватым, как ласковая домашняя собака, случайно в игре зацепившая клыками обожаемую хозяйскую руку. Как уже было с ним не раз, но только по другим поводам. И наверное, не только с ним одним. Тактика женского инстинкта. Проблема обороны-нападения. В одной статейке он прочитал совет женщинам, попавшим в подобный переплет: если муж не был очевидцем измены, ни в коем случае, коль желаете сохранить семью, не сознавайтесь. Любой мужчина в глубине души ужасно хочет объяснить все безумным стечением обстоятельств. И очень рассчитывает, что вы ему поможете. Обижайтесь, обвиняйте, издевайтесь, но только не сознавайтесь, даже если вы приперты к стенке, даже если все очевидно и у вас - ни фактов, ни аргументов. Всегда ваш единственный и безотказный аргумент - возмущение. В смысле - опять упреки, подозрения... Дурацкий анекдот, но в психологической проницательности ему, однако, не откажешь. И чего это он привязался, из головы не выходит? Надо просто будет сказать: я все знаю, собери мне самое необходимое, а все разговоры-объяснения потом. А вот "когда" - это вопрос! Хороший вопрос, потому что, как только все выложишь, тут уже нельзя остаться и часу. Это ненормально - сказать и остаться. Это мерзко, это противоестественно! Уйти можно к родителям. Но в их конурке, где даже раскладушку поставить негде, в их комнатенке в коммунальной квартире с тремя соседями можно перекантоваться сутки, пусть двое от силы... Отец только-только приходит в норму. Двое суток, а потом? Необходимо сначала подготовить тылы... Вероятно, можно будет договориться насчет перевода в один из трех филиалов их института. В другой город. Там дадут общежитие. Или снять там комнатушку. Но это месяца через три в лучшем случае. Раньше конца года не отпустят: масса вещей, которые надо подогнать, довести до ума... Значит, все это время жить вместе, не подавая виду? И чтобы все, как прежде? Обцеловывать, как прежде, от кончиков пальцев ног до бровей... растекаться под ласками, нежничать, улыбаться, сюсюкать - малышка, лапка, котенок?.. И чтобы мускул не дрогнул, чтоб не проявилось во взгляде, жесте, слове. Лишь бы не заподозрила... Скотство и низость!.. В силах ли это человеческих? В силах ли человеческих, когда известно все, как... как они... что они с друг-другом вытворяли... Тьфу! Лабиринт. Скотство и низость не подавать виду и остаться, скотство и низость сказать, что знаешь и - остаться... И сразу, наотмашь тоже не разрубишь... Бег по кругу! Сумасшедшая карусель! Расклад для психопатов! И так худо, и эдак нельзя. Уйти невозможно, а остаться еще невозможней. Одно только, черт побери, возможно. То, что выбрал Димин сослуживец. Не такой уж, наверное, неподходящий вариант. Тот хоть что-то сделал. Но для этого надо было родиться не Дмитрием Фастовским.

Как-то в компании, собравшейся по какому-то не очень значительному поводу, одна почтенная дама в возрасте менопаузы, сидя рядом с мужем, после пары рюмок водки вполне всерьез вздохнула к Диминому изумлению:

- Ох, сколько я в жизни пропустила! Я бы не против попробовать групповой секс!..

Господи! Какие только не водятся черти в этих тихих благопристойных омутах! Это же мерзость - остаться даже на час, зная, что они вытворяли!.. Ему такое и не снилось. Представить невозможно, что они вытворяли...

Но все же представил.

Представил кадры из виденных несколько раз подпольных импортных порнофильмов. Но только действующим лицом и одним из партнеров умопомрачительных сценок теперь была жена. А вторым партнером, разумеется, Соколов. На большее фантазии не хватало, но и этого было предостаточно... Ему бы кусочек, ошметок бы только, крупицу бы того, что испытал Соколов с ней, с этой безмятежно, почти вплотную к нему лежащей загадочной, полногрудой, теплой женщиной... Нет! Успокойся, идиот! Ничего, кроме отвращения и презрения ты к ней никогда испытывать не будешь!

Какие три месяца!? Причем здесь три месяца! Уйти можно на вокзал, на скамейку в парке, в пустующий подвал! Снять угол за занавеской у нуждающегося пенсионера! Молодой, здоровый - какие проблемы? В этом ли дело? Почему нельзя сразу? Рубануть - и конец. Утром... через час... сейчас! Разбудить - давай пустой чемодан, стерва... Почему нельзя?

Потому...

Родители - не надышатся на невестку. На умницу-красавицу. На любимую-ненаглядную. Они ее знают с рождения и всю жизнь, еще с послевоенного школьного отрочества, дружат с тещей и тестем. Они счастливы за сына. У сестры не сложилось, так хоть у Димочки - по самому высшему классу. Образцово. Отец после инфаркта: для него такой стресс - прямой путь туда. Грядущая новость его просто убьет.

Это родители... А дети?

Он патологически любил своих детей: мальчишку трех лет и девочку шести, в следующем сентябре в школу. Обнимая их, сжимая их ладошки, ощущая под рукой во время купания их тельца, вытирая попки после горшка, думая о них, разговаривая с ними и слушая их, - таял, плыл в пароксизме обожания. А в командировках не мог дождаться момента, жил тем моментом, когда, наконец, увидет, обнимет и прижмет к себе. Всех троих. Дико сознавать, такое просто немыслимо: кто-то другой, какой-то незнакомый человек, чужой мужик будет жить с его детьми вместе, в одной квартире, укладывать их спать, причесывать, играть, барахтаться с ними на диване и ковре, возить их верхом на спине, проверять дневники и учить буквам... А то и шлепнет... Ударит! Его ребенка! И Олька или Сашка будут жалобно-жалобно плакать. Навзрыд! Захлебываясь! Им будет больно! Больно! Его детям! Да если хоть пальцем... Он же измолотит в пыль, в щебенку этого гада! Ни дня, ни единого, он не сможет без своих котят! Они должны жить, спать, дышать, шуметь рядом с ним! У детей должно быть детство. Настоящее, полноценное. Его дети обязаны быть счастливыми! Рядом с ними должен быть отец. Всегда. Так же, как и мать... Эта вот женщина, лежащая рядом...

Еще никогда в жизни не испытывал он такого возбуждения. Он набросился на это одуряющее тело, словно бежавший из зоны после пятилетней отсидки истомившийся бугай, блатной жлоб на молодуху у края колосящегося поля. Ничего другого - только добраться!.. Добраться до той, до другой женщины, женщины с фотографии, женщины-наваждения, женщины-причуды, женщины-бестии. Достичь, коснуться хотя бы кончиками пальцев липкого, смрадного, беспроглядного, дразнящего чернотой и неизведанностью колодезного дна.

Через минуту-другую наполовину проснувшаяся изумленная жена - такого у них с мужем никогда еще не было - тоже возбудилась. Она привычно раздвинула ноги, и он, ощутив привычную страсть, привычную нежность, привычные ласки, понял, что никогда не доберется до той, соколовской, женщины. Отвращение, брезгливость и наслаждение - эта смесь придавала ощущениям болезненную остроту. И уже в конце пришло презрение к себе - животное!

***

Прошло десять лет. Многое ушло, многое пришло, многое изменилось - времена, жизнь, страна. Дмитрий по-прежнему живет с прежней женой. В других временах, в другой жизни, в другой стране, но с прежней женой. У них отличная семья. На зависть и в пример друзьям, родственникам, соседям. Дети подросли, и он по-прежнему в них души не чает. По-другому, чем тогда, когда они были малышами, но с не меньшей силой. Старики так же, как и десять лет назад, обожают свою энергичную невестку - умницу и красавицу. Дмитрий иногда вспоминает те жуткие вечер и ночь, ту мучительную неделю, тот препаршивый месяц... Иногда, но очень-очень редко. Жена до сей поры не подозревает ровным счетом ни о чем. Факт для Дмитрия важный и успокаивающий, потому что - вопрос самолюбия. До тех пор, пока у ней и в мыслях нет, что он обладает этой тайной, его самолюбие девственно.

Где Соколов, что с ним - ему неизвестно. В тот первый год он несколько раз видел его. Издалека. Опираясь на трость, то, что осталось от Соколова, крошечными шажками с настойчивостью сомнамбулы передвигалось по асфальту бульвара. От скамейки до скамейки. Соколов с корчагинской самоотверженностью пытался вернуться...

Во время одного из этих жалких променадов Дмитрий подошел к нему - привет. Потянуло. Что-то необъяснимое. Точку что ли поставить в тогда еще крепко его бередящем жизненном эпизоде? Что положено говорить в таких случаях? Как дела? Как здоровье? Дмитрий ничего не сказал. Только - "привет". Ничего не почувствовал: ни злости, ни злорадства, ни жалости. Соколов обрадовался, заулыбался, действующей рукой долго жал его плечо и восторженно мычал. Совсем старик, развалина, полуидиот...

Изменяет ли ему жена теперь? Кто знает - баба интересная, темпераментная. И зачем? Завязано-перевязано все в его жизни еще больше, чем десять лет назад. Так что - зачем знать?.. Себе дороже.


Содержание номера Архив Главная страница