Содержание номера Архив Главная страница

РОВЕСНИК СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

Воспоминания А.Г.Спиркина

Литературная запись Анны ТООМ (Техас)

(Окончание. Начало в #12)

6. ДАЧА В "ОТДЫХЕ".

Я не люблю город. Я - деревенский, и мне всю жизнь не хватает деревни. Как только появилась возможность, купил дачу под Москвой. Природа, воздух - это же совсем другая жизнь! Вот уже четверть века круглый год я живу здесь. Здесь мне хорошо работается. А дача эта - место историческое. Она принадлежала когда-то знаменитым профессорам - мужу и жене - Роскину и Клюевой. До сих пор на чердаке хранятся их книги. Эти ученые разрабатывали фармакологические средства лечения рака.

В середине 40-ых приехала в СССР делегация американских биологов. И вот на конференции в своем выступлении Роскин и Клюева рассказали, что открыли круцин. Может, какие-то даже удачные испытания были проведены на животных. Словом, они поделились. Это же естественно - обсудить с коллегами свои научные проблемы. Но стражи порядка среди своих же сотрудников доложили об этом Сталину.

Получив такой донос, Сталин немедленно обвинил "ряд ученых" в отсутствии патриотизма и в разбазаривании советских достижений в угоду капиталистам. Началась кампания против Роскина и Клюевой.2

Это была дикая травля! Роскин, живя здесь, на даче, просто умер - насмерть затравили. А Клюева какое-то время еще продолжала работать, заведовала биохимической лабораторией, но на дачу, где умер муж, она больше не появлялась.

Здесь все пришло в полный упадок. Проржавели и прорвались трубы. Вода фонтаном била из-под земли. Гнили стены. Спустя время через кого-то из своих родных или сослуживцев она продала эту дачу мне.

Мне пришлось занимать деньги. Я обратился к Алексею Федоровичу Лосеву. Алексей Федорович дал мне денег и сказал:

- Саша, ты мне их не отдавай, но разреши летом сюда приезжать.

И с тех пор каждое лето до последнего своего дня они с женой Азой Алибековной жили на этой даче.

Познакомились мы в самом начале 50-ых. Языковеды Москвы учились у него латыни. Было разрешено прийти и мне. Встретила нас большеглазая с длинной косой женщина - Аза Алибековна. Ей было 34 года, а она уже - доктор филологических наук.

Нас провели в кабинет к Алексею Федоровичу. Меня поразила необычайно богатая библиотека, от пола до потолка вдоль стен уставленная стеллажами с книгами. Я никогда не видел таких огромных и толстых книг, таких старинных справочников. Помню громадный стол, где он работал, тесный диванчик, где он спал, вокруг статуи античные, головы, бюсты. Ну, просто кусочек Древней Греции. И среди всего этого загадочный Алексей Федорович - человек из прошлого века. Был он высокий, грузный, с огромным лбом и уже к тому времени потерял зрение. Алексей Федорович окончил гимназию еще до революции, стал скрипачом. Потом учился в университете. Те, кто учился вместе с ним, рассказывали, что Лосев был фантастически работоспособен уже в юности. Из библиотеки он не вылезал - изучал филологию и философию.

Слеп он был не от рождения. Однажды играл, и струна скрипки, оборвавшись, хлестнула его по глазам. А может быть, это оттого, что во время войны ему приходилось таскать тяжести - отслоилась сетчатка.

В советской науке его долго считали фигурой одиозной. Каганович и Молотов на XIV съезде партии критиковали его за самиздат. Лосев во время НЭПа издал свои книги "Диалектика мифа" и "Философия имени". Тогда это можно было - самому себя опубликовать. ЦК обвинил его в идеологических отклонениях. Ему было запрещено читать лекции по философии, его не публиковали. Он оказался в исключительной изоляции. Существовал только благодаря своим лекциям по древнегреческому и латыни. А году в 29-ом он попал в тюрьму.

На его лекции по латыни я ходил несколько лет. Потом он преподавал нам сравнительную филологию. Он сопоставлял корни слов, рассказывал о мифологических персонажах. Помню, рассказывал о Пане, боге леса, - оттуда и слово "паника". От древнегреческого мы переходили к древнеиндийскому. Санскритские корни он сопоставлял с церковно-славянскими, с еврейскими. Он все рассматривал во взаимосвязи. Он преподавал нам язык, анализируя его с культурологической точки зрения. От слова мы перешли к грамматической структуре фразы, от языка - к нравам и обычаям. Вот так я учился у Алексея Федоровича Лосева.

Во время войны его пригласили в МГУ читать логику и диалектику Гегеля. Студенты перестали ходить к другим преподавателям! Все захотели слушать Лосева. Он был потрясающе эрудирован. Он цитировал на память Платона, Гуссерля. Однажды он процитировал Канта!

Жалобы посыпались и в деканат, и в ЦК. Его отстранили от преподавания. Потом приняли в Пединститут им. Ленина учить студентов греческому и латыни. Там он проработал до конца своих дней.

Когда вышли первые два тома Философской энциклопедии, а в них - большое количество статей Алексея Федоровича, на него обратили внимание. Его начали публиковать фундаментально. Только в издательстве "Искусство" Лосев выпустил восемь томов по истории античной эстетики. Некоторые из них рецензировал я.

Дачу Алексей Федорович любил, всегда ждал лета, ему не терпелось скорее сюда переехать: здесь вольно, воздух. Приезжали они в июне. Заказывалась грузовая машина, собирались его ученики и Азины аспиранты. Некоторые к тому времени уже преподавали классическую филологию, латынь. Они выгружали из машины его вещи: качалку... сколько я его помню, он сидел в этой качалке в своей черной шапочке и диктовал... Выгружали чемоданы с книгами, запасы продуктов, стол дубовый, ряженку... Ряженку он очень любил.

Каждое утро он вставал около одиннадцати и проходил в ванную, Аза - за ним. Я его спрашивал:

- Как спали, Алексей Федорович?

Он отвечал:

- На "три" или на "четыре с минусом".

"Пятерок" не было никогда.

До двенадцати они завтракали. Нередко Аза приглашала к столу и меня. Непременно был кофе. Ежедневно. Обязательно! И до прихода секретаря мы беседовали о том, что делается в философии.

Сюда к нему постоянно приезжали секретари. Он диктовал, они писали. Многие из них сами потом станут хорошими учеными. Приезжал редактор. Как бы плохо Алексей Федорович ни спал, с полудня до шести тридцати вечера он работал ежедневно, не зная ни выходных, ни отпусков, - вот здесь, за столиком в саду. Тут, на даче, были написаны многие его труды.

К нему приезжала врач-терапевт - одна и та же много лет, - следила за его здоровьем. Лечился он пчелами - нервы, бессонница. Хотя по радужной оболочке установлена у него огромная витальная потенция.

В дни его рождения, 22 сентября, приезжали все его ученики. Тут бывало столпотворение! На террасе устраивали грандиозный стол: арбузы, пироги. Бывало и вино, но мало.

В дни его "круглых дат" в Педагогическом институте, где он работал, организовывали торжества. Приветствовали свои, приезжали зарубежные гости. Когда он произносил ответную речь, он начинал ее древнегреческим, потом переходил на латынь, потом - на немецкий, на английский, французский, церковно-славянский и завершал ее современным литературным русским языком. Однажды на его юбилей приехал замминистра культуры и сказал, что Лосев - великий мыслитель, а тот ответил:

- Я бы добавил, что я еще и великий труженик.

В свободное время мы общались. Когда вечером он гулял, я подходил к нему, и он мне рассказывал о Гуссерле, о русских мыслителях Бердяеве, Розанове, Флоренском. Много я слышал от него о лекциях Ключевского, на которых он побывал в молодости. Он копировал скрипучий голос Ключевского и вспоминал, как студенты, сидя на ступенях в аудитории, плакали: так образно, так выразительно рассказывал им Ключевский о придворных коллизиях.

Почти 40 лет я знал этого человека. Я читал его неопубликованные рукописи. Общение с ним помогло мне не опуститься, не скатиться к примитивному марксизму. Но я с ним никогда не спорил. Он был авторитарен и забил бы меня своими фактическими знаниями. Не обсуждали мы и советский строй - он был очень травмирован тюрьмой, и я его щадил. Это мы с Азой, бывало, критикуем, шумим, а он - нет. Руку только подымет с кулаком сжатым верх - мол, мы не сдадимся, мы победим! Потеряв зрение, он опирался на свою память. Он до девяноста лет сохранил логику мысли и потрясающую память. Вечером, когда я приезжал домой поздно, а они уже прослушали "Немецкую волну", он мне рассказывал, что произошло. Причем, он события располагал по степени значимости - видимо, в нем шла большая работа по осмыслению того, что происходит.

Когда в Пединституте встал вопрос о присуждении Лосеву звания профессора, администрация послала запрос лидеру философии Митину. Тот дал согласие. Все-таки Митин не совсем уж бескультурный был. Он был с "человечинкой", в отличие, скажем, от Константинова - тоже формального лидера, но примитивного и трусливого, дрожавшего за каждый свой жест и шаг.

Константинов был безграмотен. Он никогда не знал, где писать "о", а где - "а". Он даже фраз до конца не дописывал. И вот такой человек много лет принимал решения в области философии!

Помню 1968 год. Давили танками "Пражскую весну". Мы с Володей Войновичем, он здесь жил неподалеку, в кустах с приемником сидели, слушали радио "Свобода". Очень мы переживали. А потом пришел Константинов, у него тоже дача здесь, совсем рядом, и поздравил меня с введением войск в Чехословакию. Вот стоим мы с ним и плачем оба: он от радости, а я от горя. Ничего я не сказал ему тогда, просто слушал и думал, что между нами пропасть. Мы по разные стороны баррикад.

Сейчас Константинову 91 год. Он в полном маразме. Творческой работой ведь он никогда не занимался, мозг-то у него не тренирован. Когда его сняли со всех постов, он сразу сдал. У него начался страшный склероз. Пошла деградация.

Иногда он заходит. Сядет тихо так, улыбнется или начнет жаловаться на судьбу. Я его успокаиваю:

- Федор Васильевич, вы много сделали, вон понаписали сколько!

А он, чуть помолчав, отвечает еле слышно:

- Саш, да это же все ты написал.

Значит, помнит все-таки, кто ему писал.

7. ПУТЬ НАВЕРХ

Лидером советской философии почти 40 лет был Федосеев Петр Николаевич. Когда началась война, он пришел к Александрову и умолял:

- Возьмите кем угодно, только бы остаться в ЦК!..

Так он стал пропагандистом и толкал марксизм-ленинизм бойцам на фронте. Потом он много лет возглавлял Институт философии.

Это хитрейший был царедворец: всегда у всех в чести - от Сталина до Горбачева. Он обладал феноменальным спокойствием. Лицо каменное, всегда молчит, если говорит, то банальное - не придерешься. Возмутился он только один раз, когда в конференц-зале штукатурка обрушилась на головы присутствовавших. Среди них были иностранцы.

А вот характерный эпизод его деятельности. Пришел к нему на прием секретарь "Правды" Гершберг согласовать какой-то тонкий вопрос. Гершберг рассказывает, а Федосеев молчит - потому что решения принять не хочет. Гершберг рассказал один раз, а тот молчит. Гершберг подумал, что Федосеев его не понял, и рассказал второй раз, потом - третий. Тогда Федосеев положил голову на стол поверх сложенных рук - устал слушать. А фактически, просто решения принять не хотел. Гершберг встал и сказал:

- Спасибо за содержательную беседу.

Вот этот человек меня никогда никуда не пускал. Он год не давал мне защищать докторскую. А когда моя защита все-таки началась, он встал и ушел из зала заседания. Но я защищался с версткой своей книги в руках, куда вошла диссертация. Я показал ее Ученому совету, и тогда меня утвердили.

Федосеев мне не доверял: я был для него "не свой". Даже когда я пришел к нему по делу в Президиум Академии наук, он меня не принял.

В те годы ко мне хорошо относился Ильичев, помощник Суслова в ЦК. Как-то он попросил меня написать ему доклад для выступления в Академии. Я написал. Этот доклад лег потом в основу его книги. Многие философы дали ему материалы в ту книгу. И вдруг Ильичев перестал меня принимать. Кто-то донос написал в ЦК , что я еврей, а Ильичев был антисемитом. Я знаю: Константинов ему доказывал, что я не еврей, что это выдумки.

В то время шли выборы в Академию наук. Выдвинули мою кандидатуру. Три академика философа принимали решение: Митин, Федосеев и Юдин. Юдин был "за". Митин был "против", потому что я в своей статье "Философия" его, Митина, лично задел. Голос Федосеева решал все. И снова он встал на моем пути! Он позвонил в ЦК.йИльичев предложил ему кандидатуру родственника Суслова, и меня провалили.

Меня в Академию много раз проваливали. Голосовали "против" даже вполне приличные люди. Академик Кедров мне говорил:

- Александр Георгиевич, отойдите от Константинова, и я вас поддержу.

Он осуждал меня. Формально-то я действительно был при Константинове, но никаких общих планов у нас никогда не было: я в глазах сталиниста Константинова был одиозен. Кедров - философ яркий, незаурядный. Он очень творческий был человек. А еще он, когда маленький был, где-то в Швейцарии, кажется, на коленях у Ленина сидел. Вот этот эпизод всю жизнь спасал его от критики. Он позволял себе быть резким, со всеми скандалил. Митина ненавидел! Константинова ненавидел! И меня ненавидел.

Но и он был не без греха - на склоне лет написал книгу и посвятил ее... в это трудно поверить... Черненко! Все же понимают, каким ничтожеством был последний. Он в Молдавском ЦК у Брежнева заведовал гаражом. И лишь по несуразице, на почве выпивки, что ли... Брежнев его назначил на должность в ЦК. А назначив один раз, двигал дальше.

Константинов рассказывал, что как-то раз он спросил у Брежнева:

- Леонид Ильич, есть ли у вас человек для меня?

- Федор Васильевич, - ответил тот, - есть у меня человек для вас. Замечательный. Черненко!

Через неделю Черненко заведовал у Константинова каким-то отделом, а потом вошел в Политбюро. Святой обязанностью Черненко было давать Брежневу прикурить - услужливо, вовремя и так, чтобы нос не обжечь. А Кедров ему книгу свою посвятил!.. Странно мне это.

Кедров очень в полемике был хорош - остер! Но мне всегда хотелось его спросить:

- Бонифаций Михайлович, почему же вы свой проницательный ум не направили на решение важнейших философских проблем?

Понятно, почему: опасно это было. Вроде всю жизнь он что-то творил, а что сотворил? Да, ничего! Он тоже - апологет власти, хочешь того или нет.

А защищен он был дьявольски! Колени Ленина всегда и от всего его спасали. Он меня осуждал, а что мне оставалось делать? Я на коленях у Ленина не сидел. В тюрьме сидел! Мне в Институте философии на всех собраниях рот затыкали:

- Спиркин, с вашей биографией сидеть бы и молчать!

Я вынужден был мириться. Я должен был жить и работать.

В 1974 году я наконец стал член-корреспондентом. В Академию выбирали партаппаратчиков и администраторов - номенклатуру. Попасть туда из научных кругов было практически невозможно. Почему это все-таки произошло?

Я - автор учебника, по которому много лет училась вся страна. Я сделал Философскую энциклопедию. Я провел к тому времени две большие конференции. И еще одно важное обстоятельство сыграло свою роль.

Член ЦК Кузьмин тащил в Академию Пилипенко, завсектором философии в Отделе науки ЦК.йПилипенко многие не хотели. Кто-то тащил Украинцева, но у того не было научного статуса, и был он слишком груб. Его тоже не хотели. Встала задача - не выбрать ни того, ни другого. Правовик членкор Строгович сказал:

- Есть нейтральная кандидатура.

Это был я. Так меня выбрали в Академию наук.

Когда об этом узнал секретарь парткома МГУ Ягодкин, он, намекая на мое прошлое, заявил Константинову:

- И он с таким "хвостом" попал в Академию? Как же вам не стыдно?!

Вскоре меня, самого популярного у студентов философа-марксиста, выгнали из МГУ. Власти университета выгоняли меня трижды - слишком много говорил "от себя". Заседали комиссии по разбору моего персонального дела. Трижды я получал выговора.

Меня выгнали из МГУ даже во время "оттепели"! Помню, только окончилась война на Ближнем Востоке, и меня на лекции спросили:

- Почему арабы проиграли?

Я ответил:

- Израильтяне оказались хорошо подготовленными.

Студенты-арабы передали это в свое посольство, а те - Насеру. Насер, приехав в Союз, встретился с Хрущевым и говорит:

- Есть у вас профессора, которые обвиняют арабов: мол, плохо воюем.

Хрущев хлопнул кулаком:

- Разыскать таких профессоров!

Меня и разыскали.

А еще помню такой случай. В середине 70-ых председатель комитета по науке и технике Кириллин Владимир Алексеевич предложил мне возглавить комиссию по вопросам семьи и брака. Я ответил, что семьей и браком с научной точки зрения не занимаюсь. Тогда Кириллин говорит:

- А мы с Алексеем Николаевичем Косыгиным обраружили, что во всех философских энциклопедиях и словарях вы - автор статей про любовь.

Я удивился:

- Вы же не станете возражать, что любовь и брак не всегда совпадают.

Он засмеялся:

- Конечно, не всегда, но они и недалеки друг от друга.

В конце концов я согласился.

В комиссию вошли лучшие наши специалисты: Кон, Свядощ, Харчев и другие психологи, социологи, сексологи. Мы запросили все университеты страны: как там разрабатываются эти проблемы. Оказалось, почти никак. Через Министерство иностранных дел мы обратились к посольствам всех соцстран и десяти наиболее развитых капстран: как обстоит дело в этой области у них. Выяснилось, что мы в хвосте!

А вот еще один примечательный эпизод. Комиссия рассмотрела вопрос о помощи молодым матерям-студенткам. Ведь стипендия у них рублей 40-50 в месяц. И не всем родители помогают. Женщинам на молоко ребенку не хватает. Решили мы наших молодых мам поддержать. Представитель Министерства высшего и среднего специального образования, в чьих руках институты и техникумы, все подсчитала, и оказалось, что для этого нужен один миллион рублей. Один миллион в год, чтобы увеличить стипендию матерям-студенткам.

Косыгин на это отреагировал так:

- Пусть комиссия обойдется без финансовых требований.

Мы все были возмущены. Как Кубе помогать сотнями тысяч в день, так у страны есть! А поддержать своих ребятишек - у страны нет?! Это же полное безразличие ко всему у наших руководителей!

Комиссия работала почти три года. По нашей рекомендации Совет Министров вынес решение создать в стране службы по семье, браку и знакомствам. Начали издавать журнал, на телевидении выпустили специальную программу. Комиссия о проделанной работе написала отчетную статью в "Правду".

Выходит номер газеты, а моей фамилии под статьей нет. Меня вычеркнули, хотя я был председателем комиссии. С точки зрения властей, я не достоин того, чтобы моя фамилия появилась в "Правде". Это было открытое выражение недоверия ЦК КПСС мне, члену этой же самой партии! Но я должен был жить и работать.

Судьба сложилась так, что даже маленькие проблески моего сознания оборачивались против меня: тюрьма, скандалы, выговоры, с работы выгоняли... Я только совсем недавно смог, наконец, распрямиться и осознать то, что долгие годы зрело во мне.

Я понял, что идеализм - это не ругательство, что материализм - это не гордость, а показатель примитивизма. Я понял, что атеизм - это порок нашего общества. Я понял, что безоглядное неприятие иной философии ведет в тупик.

Когда я узнал о приказах Ленина на репрессии людей, когда я убедился, что везде, где ступала нога теоретиков марксизма-ленинизма, возникали хаос, воровство, нищета и коррупция власть имущих, я понял, что учение марксизма ложно. Практика это показала!

Она сказала:

"Я, практика, - труп и кровь, потому что теория основана на физическом уничтожении противника. Я, практика, - интриги и ложь, потому что в основе теории лежит несправедливость. Я, практика, опровергаю тебя, теорию, раз уж я - единственный критерий истинности. Черная практика не может быть отражением светлой теории!"

Вот что я понял.

И философы виноваты. Одни - в том, что выискивали в науке идеологические ошибки, расправлялись с учеными, с целыми областями знания. Другие - в том, что словоблудили. Я тоже словоблудил, и вины с себя не снимаю. Но я хотя бы не лгал! И историческим материализмом я никогда не занимался. Я работал над проблемами познания и сознания.

Недавно произошел со мной интересный случай. Я на улице подошел к автомату позвонить. Стоит девочка, миловидная такая, и спрашивает:

- Можете разменять, чтобы было две копейки?

Разменять я не смог, просто дал ей 10-копеечную монетку - "работает" как двушка. Она пытается отсчитать мне сдачу. Я ей говорю:

- Девушка, я вам эти 10 копеек подарил.

- Вы что, миллионер? - удивилась она.

- Я - профессор.

- А я - проститутка, - с гордостью заявила она. - И вы, профессор, по сравнению со мной - нищеблуд.

Она хвастала тем, что продается! И ей не было стыдно! Это не случайный эпизод. Это тот закономерный итог, к которому пришло наше общество.


Смотри также:


2 Фактически Г.И.Роскин и Н.Г.Клюева передали в США для публикации свою рукопись "Пути биотерапии рака". 5 июня 1947 года в клубе Совета Министров СССР состоялось заседание "суда чести", на котором разбиралось дело этих ученых, а двумя неделями позже в партийные организации учреждений страны было разослано закрытое письмо ЦК ВКПб "О деле профессоров Клюевой и Роскина" (Г.Костырченко. В плену у красного фараона. Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. Документальное исследование. - Москва, "Межд. отн.", 1994).


Содержание номера Архив Главная страница