Содержание номера Архив Главная страница

Юрий БЕРДАН (Нью-Йорк)

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

(Продолжение. Начало см. в "Вестнике" #14.)

Дмитрий выслушал и нисколько не позавидовал:он любил жену, ценил и даже немного ею гордился. Любил - ясно за что, то есть наоборот - не ясно: за что? - ответа на этот миллиарды раз поставленный вопрос никто никогда еще не получил. Ценил за безоглядную и мужественную преданность семье: детям, старикам, мужу, то есть ему, Дмитрию. А гордился... Хороша! Почти за десять лет замужества в свои тридцать, родив двоих, не обабилась, не потускнела, хоть изрядно достается ей с работой, домом, детскими и стариковскими болячками, с десятками крупных и мелких женских и неженских дел.

Перед уходом с работы он позвонил жене, рассказал о происшествии с Соколовым и предупредил, что вернется попозже - заскочит в больницу. Реакция жены показалась ему немного странной, очень похожей на реакцию ее подруги, которую он встретил несколько часов назад: тебе больше всех надо? На жену это было как-то непохоже: обычно в подобные ситуации, требовалось это или не слишком, она встревала решительно и безоглядно - будь то попавшая под велосипед кошка или умирающий от рака никогда ею не виденный дотоле одинокий, или же многодетный, неважно, старик из соседнего подъезда... Все обычно заканчивалось охлаждением отношений с неблагодарными знакомыми, непониманием причин равнодушия со стороны обласканных и спасенных малознакомых, царапинами от отожравшейся кошки и служило поводом для долгих обидчивых обсуждений и резюме, давно запечатленных в расхожих афоризмах: хочешь сохранить добрые отношения - не делай добро, или же, что в принципе одно и то же, но более лаконично - добро наказуемо.

Соколов лежал один в четырехместной палате отделения реанимации. Диагноз - инсульт. Кровоизлияние в мозг - уточнил дежурный врач, посчитав Дмитрия не слишком сведующим по молодости в медицинской терминологии. Парализована левая часть тела. Не смертельно - выкарабкается. Подвижность, по всей вероятности, со временем будет восстановлена. Частично. Здесь все зависит от множества обстоятельств и не в последнюю очередь от самого больного.

Трудноузнаваемое, отмеченное космической бесстрастностью, по-покойницки неподвижное лицо Соколова было вмято в подушку с темно-серым расплывшимся больничным штампом в уголке наволочки.

На лице приоткрылся правый глаз.

- Д-д-д... Ды-ды-ды... - мучительно тужился Соколов.

"Дима" - догадался Дмитрий и кивнул головой: понял, слушаю.

- П-п-пы... Пры-пры-пры-сс...

- Что?..

- Кажется, он говорит "прости", - пришла на помощь пожилая медсестра, возившаяся у столика с приборами. Ее многолетний, видимо, опыт общения с подобного рода больными выработал способности синхронного переводчика с паралитического - можно ли так выразиться? - на русский.

- Что? - вновь удивился Дмитрий

- Прощения у вас просит, я думаю... А может, что другое. Первое время всегда так. Речь восстанавливается год, а то и дольше. И не до конца. Но понять можно будет.

- Прощения? У меня? - Дмитрий недоуменно пожал плечами.

Может быть, Соколов в его лице просит прощения у всей раскрепостившейся и раскрывшей свою сущность в его объятьях части человечества? Или у обиженных им мужей?

- К-ко... кт-т... - просипел Соколов.

- Ага! Кот! - больше сообразил, чем услышал Дмитрий, потому что знал: Соколов живет вдвоем вместе с умницей ангорским котом.

- За кота беспокоится, - сказал он медсестре, а Соколову кивнул головой успокоительно, так и не поняв, услышал его тот или нет:

- Хорошо-хорошо, не волнуйся. Схожу накормлю кота. Соседей попрошу, чтоб последили пока. И сестре твоей позвоню. Или дам телеграмму. А где взять ее телефон или адрес?

Соколов в ответ закрыл глаз.

На прикроватной тумбочке лежали ключи, зажигалка и блокнот, который был вовсе не записной книжкой: в нем содержались малопонятные схемы, обрывки фраз, перечень химических наименований - вероятно, рецепты реактивов для проявки фотопленки, а на обложке синел злополучный телефонный номер общей знакомой, который и набрал вчера кто-то, занимавшийся бессознательным Соколовым.

Ладно, решил Дмитрий, засовывая в карман ключи, попаду в квартиру, накормлю кота, а там разберемся...

Красавец-кот встретил его подхалимским мурчанием: понял, что явилось существо, которое откроет холодильник, нальет ему молока, а может быть, положит еще кое-что из вкусненького - специально для него припасенную хозяином рыбную голову или недоеденные со вчерашнего утра консервы. Пока Дмитрий ориентировался, оглядывался - он был здесь впервые, проходил на кухню и искал кошачью посуду, кот, как привязанный, неотступно следовал рядом, тепло и пушисто прижимаясь к человеческой ноге, и время от времени поднимая на Дмитрия притворно-влюбленные, отливающие коварной желтизной глаза.

- Мышей ловить надо, нахлебник, - сказал ему Дмитрий снисходительно, выливая молоко из пакета в стоящую в углу кухни пластмассовую тарелку.

Но кот уже не слушал. Он яростно, как маленькая помпа, работал языком, издавая громкое смачное хлюпанье. Плевать он теперь хотел на своего случайного кормильца. Тот свое дело сделал и не вызывал больше абсолютно никакого интереса.

В однокомнатной квартире был безукоризненный свежий порядок. Вопреки расхожему представлению о расхристанном и дурнопахнущем холостяцком быте. Все было чистым и подчеркнуто ухоженным - от накрахмаленных гардин, лениво колышущихся под потоками воздуха, льющегося через открытые оконные створки, до четко обозначенного рисунка мебельной обивки - будто только-только из магазина. Ничего не висело на спинках стульев, ничего не валялось на диване и кресле - ни одежды, ни старых журналов, ни случайных домашних предметов, только на отливающей электрическим отблеском полировке письменного стола белел прямоугольник больше чем наполовину исписанного бумажного листа.

Стены были увешаны крупными черно-белыми фотографиями. Творчество маэстро Соколова. Городские пейзажи, портреты стариков и старух с резко оттененными морщинами, несколько обнаженных женских тел... Одно из них Дмитрий узнал моментально, хотя лицо, снятое в профиль, было полузакрыто как бы разметанной ветром длинной и густой прядью волос... Это было тело его жены.

Фотография была сделана мастерски. Пожалуй, более того - талантливо. Против этого не возразишь, как ни относиться при этом к фактам и личностям. Дерзкая, почти непристойная поза. Как вызов всему и всем - рождению в благополучной семье, благопристойному воспитанию и образу жизни, размеренным будням и расписанным по часам праздникам... Своей добродетельности, своему материнству... Вызов лично ему - Дмитрию.

Было в ней, в этой, что на стенке, нечто раньше для него глубоко скрытое, непознанное за столько лет одной на двоих жизни. Диковатое, дразнящее, на грани порочности. Это была, безусловно, его жена, но и другая женщина. Женщина-наваждение, женщина-причуда, женщина-бестия...

"Вот так!" - подумал Дмитрий. И больше ничего. Не стал ужасаться, психовать, прикидывать: когда, как, почему. Мозги затянуло вязким безразличием. Нежеланием думать и чувствовать. Сейчас - ничего. Все - потом.

Заставляя себя больше не глядеть на эту фотографию-магнит, он подошел к письменному столу и стал открывать ящики. В одном из них лежала записная книжка в синем коленкоровом переплете. Она ему была знакома: сюда Соколов при первой встрече записал его телефонный номер. Он с медленной тщательностью стал ее листать, он вообще все сейчас делал размеренно и старательно. Наверное, инстинктивно оттягивал момент... Чего? Ухода из этой роковой квартиры? Возвращения домой? Объяснения с женой? Обвальной неотвратимости что-то предпринимать?..

Среди многих десятков, а может, и доброй сотни фамилий, Соколовых не было. Возможно, у нее фамилия мужа? Не исключено. Ведь о сестре Дмитрий не знал практически ничего и услышал о ней от Соколова только в связи с забавной байкой о том, как неожиданно ночью сестра нагрянула из Тулы, нет, все-таки из Калуги, а Соколов в этот момент дорывался до женских глубин одной молодайки, командированной из Тулы или Калуги и к тому же невесты сестринского начальника. Молодого, талантливого, обожаемого всем коллективом.

Наконец Дмитрий наткнулся на знакомую фамилию - надо попробовать. Эта с телевидения, много раз он видел ее на экране - лекции по истории искусства. Ренессанс, передвижники, постимпрессионисты, извращенцы-модернисты. Ей, пожалуй, под пятьдесят, солидная дама, на нее можно эту ношу, ставшую теперь муторней вдвойне, спокойно сбросить. Он набрал телефонный номер, узнал, что говорит именно с тем, кто ему нужен, и объяснил, что гражданин Соколов находится в больнице с инсультом, никаких документов при нем нет, кроме пропуска в здание телецентра, и вот еще этот номер телефона, записанный на бумажке, обнаруженной в боковом кармане пиджака. Палата девять, второй этаж, реанимация.

- Это опасно? - взволновался добрый голос после нескольких положенных в таких случаях междометий и вздоха: "какой ужас!"

- Не смертельно - выкарабкается, - авторитетно заверил Дмитрий, - парализована левая часть тела. Подвижность будет со сременем, вероятно, восстановлена. Частично. Здесь все зависит от множества обстоятельств и не в последнюю очередь от самого больного.

- Я завтра же буду. Прямо с утра. Может, нужны какие-нибудь особые... импортные лекарства?

- Не беспокойтесь, у нас все есть. И отличные опытные специалисты.

- Простите, а вы кто - врач?

- Нет, - поколебавшись ответил Дмитрий, - я... из администрации. Всего хорошего, - и он медленным движением, в котором было грустное сожаление, что ничего больше оттянуть нельзя и надо, наконец, отсюда уходить, положил трубку на место.

Однако пришлось задержаться еще. Он стал читать написанное на бумаге, лежащей на письменном столе. Бумага оказалась неоконченным письмом, которое писал Соколов своему знакомому или, судя по обращению "привет, родной" и степени откровенности текста, очень близкому другу. Нехорошо да и чаще всего неинтересно читать чужие письма, и Дмитрий не стал бы этого делать, особенно сейчас, если бы, пряча записную книжку в синем коленкоровом переплете на прежнее место, в ящик, он не скользнул бы случайным взглядом по листу. Где-то на середине страницы взгляд зацепился за имя и фамилию...

"...Совестно перед Димой Фастовским. Я, кажется, тебе о нем уже писал. Возможно, помнишь. Если нет - большого значения не имеет. Ты знаешь мое железное правило: в сердечных и постельных делах жены и дочери моих друзей - для меня не женщины. Этому правилу я изменил впервые. Да и не мой стиль: не такая уж и свеженькая. Есть, правда, дохленькое оправдание: она сама оседлала ситуацию и вопреки моему вялому сопротивлению уложила меня в постель. Чуть ли не изнасиловала. Я просто не устоял: сколько было мольб, слез, объяснений, телефонных звонков и дежурств возле моего дома и у тех мест, где я бываю. Удивительно, как она умудрялась выкручиваться, все успевать, вертеться между этими сумасшедшими плясками и работой, домом, детьми, мужем... И чтоб все - шито-крыто.

Не скрою, для меня в этом тоже было что-то - особый такой вкус, когда задрюченная нашим смурным бытом женщина вырывается на сексуальный простор. Стихия! Продолжалось это в общем-то недолго, чуть больше месяца, но трудней всего было разделаться с этой историей: билась в истериках, целовала ноги, могла устроить концерт прямо на улице, прохожих было стыдно: только не бросай, сделаю для тебя, что хочешь, на все наплюю, всех брошу! Еле отвязался.

Сейчас все, кажется, успокоилось, остыло, больше года прошло, изредка видимся... У нее, как это бывает часто у прогнанных или деликатно отодвинутых женщин, водопад страсти превратился в ручеек неприязни, а может быть, и хорошо скрываемой ненависти. Впрочем, не знаю: у нас такие отношения, будто ничего никогда не было. По-моему, самое разумное. Но чувство вины перед Димой меня не покидает до сих пор, хотя, если подумать, кто в таких делах бывает виноват?.."

На этом письмо обрывалось.

Обида? Ревность? Злость? Отчаяние? Нет, не то: одно единственное бетонной тяжести чувство расплющило Дмитрия - унижение. Сдавивший внутренности, не дающий дышать стыд. Он сидел на полу чужой квартиры перед висящей на стене черно-белой фотографией обнаженной женщины и плакал. Было непереносимо стыдно за свое обожание, за свою горделивость и самонадеянность, за ночной обжигающий шепот и дневные случайные ласки, за томительную тоску по ней даже в кратких разлуках - а иных и не было. За слова любви, произнесенные впервые десять лет назад и многократно потом повторенные, за все свои слюнявые "соньчик", "малышка", "капелька", за все отглаженные ею его рубашки, пришитые пуговицы и приготовленные для него бутерброды - за все прожитое-пережитое вместе.

В комнату высокомерно и всеведающе, как миниатюрный бог, вошел кот, остановился и несколько мгновений глядел на человека бесстрастным взглядом, в котором мерцали вечность и презрение ко всему мелочному человеческому. Затем безразлично повернулся и вышел.

Домой он вернулся, когда давно уже стеменело, прошатавшись по улицам и площадям, промаявшись по дальним скамейкам в темных закоулках скверов. Может быть, пришел бы еще позже или (как вариант, над которым не думал, как не думал в тот вечер вообще ни о чем) не пришел бы вообще, если бы не долгий проливной дождь, начавшийся неожиданно и превративший его в мокрый, хлюпающий, обильно капающий сверток.

- Что случилось? Ты в сиделки к нему записался? - недовольно сказала жена, едва только он открыл дверь, а потом, взглянув на него, ахнула. - Димуля! Что с тобой! Нельзя же так! Да кто он тебе? Зачем ты так... из-за какого-то... Димочка! - и кинулась в комнату за полотенцем и сухой одеждой.

Он отказался сесть за стол, соврав, что недавно перекусил, сославшись впридачу на простудную ломоту и головную боль. Этот вариант хоть как-то оправдывал его странное поведение и явно проглядываемую в лице, фигуре и движениях печать подавленности, которую он, как ни силился, скрыть не мог. Это так же послужило более-менее правдоподобным объяснением тому, что он ни разу не взглянул на жену и в разговоры с ней не вступал. Сидела в нем смутная, глубинно запрятанная, едва-едва проявленная тревога, почти инстинктивный страх, что любое слово на сегодняшнюю тему, любое объяснение, даже одна оброненная им крошка информации таит угрозу. Какую, чему? Может быть, неопределенности? Неизвестности? Может быть... Наверное. Он неосознанно страшился потревожить неизвестность. Нарушить ее каменное, ненадежное - только тронь! - нависание над своим да и не только своим будущим.

Голова действительно раскалывалась, и наотрез отказавшись от лекарств, чая с лимоном или горячего душа, он одним махом влил в горло полфужера коньяка, который на него по своему прямому назначению, ради чего и был придуман, совершенно не подействовал. Захмеления не произошло. Но голову действительно отпустило, и, по привычке зайдя в детскую взглянуть на спящих детей, он поскорей завалился в кровать.

(Окончание см. "Вестник" #16(170))

Содержание номера Архив Главная страница