Содержание Архив Главная страница

Яким ГОРОДЕЦКИЙ (Нью-Йорк)

ПОСЛЕДНЯЯ МОЛИТВА

    Дыхание войны гулом нарастающей артиллерийской канонады подбиралось
к маленькому белорусскому городку на берегу Припяти. Косые, багровые
лучи садящегося за горизонтом солнца тревожно ложились на покосившиеся
от времени деревянные домики, которые как бы прилипли к холмам
и невысоким горам, составляя окраину маленького городка,  жившего
в тревожном ожидании перемен.
    Внезапно возникшая война открывала новые грани человеческих отношений,
и многое, что затаенно скрывалось, стало выплескиваться наружу.
Часть населения полагала, что с приходом немцев у них изменится
жизнь к лучшему, ибо при прежней власти они были во многом ущемлены.
Правда, пожилые люди помнили приход немцев в 1918 году, когда
они вели себя как оккупанты, допускавшие отдельные нарушения
прав человека. Но в целом отношение оставалось лояльным.
    Большая часть еврейского населения была наслышана о жестокой
политике немцев на оккупированной территории, но в силу беспомощности
и беззащитности оставалась в своих домах. В этом окраинном еврейском
квартале жили главным образом старики и старухи, которые не смогли
эвакуироваться. Жители, оставшиеся в своих домиках, спешили закрыть
ставни, как бы прячась от надвигающейся беды. Несмотря на то,
что прежние власти закрыли единственную еврейскую школу и перевели
синагогу в старое, обветшалое здание, большинство евреев соблюдало
заповеди Торы. Многие понимали, что в условиях оккупации будут
уничтожены любые формы свободы. И хотя большинство домов было
покинуто обитателями, жизнь в других продолжалась. В условиях
крайней обеспокоенности, несмотря на то, что кругом ползли различные
слухи и домыслы, многие оставшиеся старые евреи решили отслужить
молебен в синагоге.
    На улице холодный осенний ветер разгонял последние отблески садящегося
солнца. Уже темнело, когда через городок стали беспорядочно отступать
части Красной Армии. На полуразбитых грузовиках и тяжело груженных
телегах лежали раненые и сидели полуразутые солдаты. Все это
создавало мрачную атмосферу безысходности и растерянности. Немногочисленные
жители городка, собравшиеся на тротуарах, с сочувствием смотрели
на уходящих бойцов. Многие понимали, что такая же участь может
постигнуть и их родных и близких, призванных в армию. Они подходили
к солдатам и передавали им сало, хлеб и соль.
    А в это время с небольшой железнодорожной станции, прилепившейся
у одного из холмов недалеко от реки Припять, готовился к отходу
последний эшелон. Его спешно грузили оборудованием заводов и
фабрик городка. Станки ставили на открытые платформы и покрывали
брезентом. В старых вагонах разместились работники предприятий,
волнение которых нарастало по мере усиления гула артиллерийской
канонады. Протяжный паровозный гудок возвестил об отходе состава.
    А на окраине городка уже появились передовые части немецких войск.
Разгоряченные боем солдаты шумно въезжали в город. Несмотря на
прохладную погоду,  рукава у них были закатаны. По сторонам улицы
собрался народ, в основном старики и дети. Любознательные жители
внимательно всматривались в горланящих немцев, пытаясь что-то
понять. В этот момент вдруг четко проявилась позиция учительницы
местной школы Степаниды Кирилловны. Будучи филологом по образованию,
она немного знала немецкий язык и радостно приветствовала немцев.
Вышла навстречу головному танку с букетом цветов в руках. Командир
остановил машину рядом с учительницей. Она обратилась к нему
на ломаном немецком языке со словами благодарности, высказала
надежду на лучшую жизнь в ближайшем будущем. Офицер взял цветы,
ответил: "Дойчланд юбер аллес!" - и дал сигнал продолжить движение.
    Немцы заняли все государственные учреждения и водрузили свой
флаг со свастикой над бывшим зданием исполкома. Оккупанты вели
себя, как победители и хозяева. В различных районах городка слышались
отдельные выстрелы: подавлялись небольшие очаги сопротивления...
    На окраине, в одном из старых покосившихся домиков, проживал
ребе Борух-Хаим. Его почтенный возраст и положение в синагоге,
огромный авторитет среди прихожан послужили основными причинами
его решения остаться в городе. Слегка сгорбленная фигура ребе,
большая седая борода, окаймлявшая морщинистое бледное лицо с
крупными карими глазами, вселяли надежду и уверенность. Он отказался
от предложения дочери эвакуироваться на восток вместе с ней.
Остался один в доме, и смутные мысли охватили его: волновала
и тревожила судьба дочери и внучки. А как сложится жизнь оставшихся?
Ребе знал, что завтра люди в синагоге будут не только обсуждать
все новости и слухи, но и высказывать предложения. И хотя не
осталось никакой надежды на выживание, думал ребе, однако выход
найти надо. Тысячелетняя история еврейского народа, которую он
прекрасно знал, изобиловала фактами величайшего героизма и мужества.
Впервые ребе подумал о форме протеста против оккупации. Новой
форме в условиях полной беспомощности ее созидателей. 
    Ход его тягостных мыслей прервал грохот приближавшихся танков
и крики "Русиш капут!" Танки ушли к центру города, и люди стали
медленно расходиться, с тревогой обсуждая приход немцев, понимая
- это крутой поворот в судьбе города, его жителей.
    А Боруха-Хаима все не оставляла мысль о достойном сопротивлении.
На память приходили известные страницы героической истории народа,
в частности, поступок маккавеев, которые в тяжелых условиях войны
с иноземцами не только храбро сражались, но и мужественно завершили
борьбу. Поняв безысходность своего положения, они решили броситься
с крепостной стены в пропасть. Погибнуть, но не быть рабами.

    Ребе внутренне улыбнулся: нет здесь крепости, нет сил у стариков.
Есть только одно - ненависть к врагам. Вот это и должно составлять
основу сопротивления. Ребе подумал: как бы они ни шли на расстрел,
о котором многие уже говорят, это нельзя отнести к форме протеста.
Нужна идея, которая вызвала бы признание и уважение потомков.
    Опускающаяся на городок беспокойная ночь озарилась заревом горящих
окраинных деревень. Городок засыпал в глубокой тревоге. Боруха-Хаима
сон не брал: велика ответственность перед людьми. 
    Утро ворвалось через щели ставень яркими лучиками восходящего
солнца. Стрельба на улице и крики людей разогнали дремоту, и
старик вернулся к мрачной действительности. Он привычно собрался
в синагогу на утреннюю молитву. Городок выглядел пустынно, редкие
пешеходы со страхом шли по улицам, стремясь быстрее их покинуть.
На стенах домов и заборах появились, видимо, заранее напечатанные,
объявления немецкой комендатуры:
    "Все жидовское население, 
    независимо от возраста, должно явиться завтра - 10 октября -
на регистрацию в немецкую комендатуру (бывшее здание исполкома).

    Иметь при себе документы, золотые и 
    драгоценные вещи, теплую одежду. 
    В случае неявки - расстрел!
    Комендант".
    Ребе шел по окраинным улочкам. Даже в дороге его не покидала
мысль о форме сопротивления, которую он хотел предложить прихожанам.
Он думал, как донести величие содеянного храбрыми предками и
понимание того, что смерти не избежать. Подвиг маккавеев стоял
перед его глазами, и он должен встать перед глазами паствы. Он
решил свои мысли изложить после субботней молитвы, перед тем
как будут произнесены священные слова Торы. 
    Охватившие его думы отвлекли ребе от действительности, и он,
почти не замечая встречных, быстро семенил по дощатому тротуару.
Вдруг из-за поворота показался немецкий патруль - лощеный офицер
в пенсне и два дюжих солдата с автоматами на плечах. Офицер похлопывал
стеком по блестящим голенищам сапог. Поровнявшись с Борухом-Хаимом,
патруль остановился. Офицер, указав на него, громко спросил:
    - Юде?
    При этом он аккуратно поправил пенсне и, не дожидаясь ответа,
резко взмахнул стеком, ударив ребе по лицу. Боль обожгла лицо,
кровь брызнула из раны. Из рук ребе выпал сверток с Торой и талесом,
он нагнулся, чтобы поднять их, но в это время офицер нанес еще
один удар и, криво улыбнувшись, крикнул:
    - Юдише швайн!
    Борух-Хаим с трудом удержался на ногах, в глазах потемнело, но
он выравнялся и, несмотря на боль, встал перед офицером. Но тот
вдруг гаркнул:
    - Форвертс!
    Солдаты, посмеиваясь, двинулись вперед. А ребе, превозмогая боль,
медленно собрал свиток Торы, утер рукавом лицо и, хотя ноги почти
его не слушались, зашагал в сторону синагоги. Когда он вошел
в здание, взволнованные прихожане засыпали его вопросами:
    - Что случилось? Где произошло такое?
    Борух-Хаим, чуть смутившись, тихо сказал:
    - Первая встреча с немецким патрулем! Чем кончатся другие, не
представляю себе. Могут и к стенке поставить!
    Волнение охватило присутствующих. Они подробно обсуждали не только
случай с ребе, но и все новости и слухи, которые распространились
по городу. Десятки глаз смотрели на Боруха-Хаима, как бы ожидая
ответа на вопрос: "Что нас ждет?"
    Прихожане надеялись не только на его умение убеждать, но и на
способность разъяснять возможные перспективы. Взволнованные,
они стояли, полные благоговения, обратив к нему свои взоры и
надежды. Ребе чувствовал непроходящую жгучую боль на лице и в
спине. Превозмогая ее, он собрался с мыслями, окинул взором собравшихся
и спокойно начал:
    - Дорогие друзья! Позвольте мне начать нашу встречу накануне
молебна. Напомню вам, что за время земной цивилизации с планеты
исчезли многие народы. Однако наш народ, несмотря на тяжелейшие
испытания, остался стойким и непобежденным. Где бы ни находились
евреи, они остаются детьми Израилевыми. История нашего народа
полна замечательными подвигами, которые до сих пор нас вдохновляют.
    Ребе остановился и пристально посмотрел на окружающих. Он увидел
в их глазах полную солидарность и понимание. И, глубоко вздохнув,
быстро охватывая всех своим взглядом, тихо продолжил:
    - Давайте вспомним великий подвиг маккавеев, которые, будучи
непобежденными в жестокой битве с иноземцами, решили погибнуть,
бросившись с крепостной стены. Я привел этот пример для того,
чтобы мы более уверенно вели себя, особенно при определении нашей
перспективы. Думаю, все знакомы со слухами, которые бродят по
городу. В них много правды и боли, много горя и людских страданий.
Вряд ли нам удастся избежать этой участи, если мы смиримся со
сложившимся положением. Эту ночь я не спал, в голову лезли всякие
мысли. Сделал один вывод: мы можем противопоставить себя оккупантам.
Духовно мы сильнее их, так как у нас есть Тора, есть Бог, есть
богатейшая история, освященная множеством народных подвигов.
Поэтому тем, кто остался верен нашему Богу, традициям и славной
истории народа, предлагаю провести завтра последнюю молитву.
Последнюю потому, что вряд ли нам удастся еще раз собраться в
свете развивающейся акции оккупантов. Последнюю потому, что предлагается
на ваше усмотрение предложение: поджечь синагогу и уйти в мир
иной непокоренными. Правда, это большой грех - поджечь синагогу.
Но в ней мы останемся навечно, Бог нас простит, ибо наш поступок
оправдан. Надо четко представить себе, что вряд ли уцелеет наша
синагога и мы вместе с ней. Это будет нашим ответом на звериную
ненависть фашистов к нашему народу, к нашей вере.
    Ребе замолк, и наступила гнетущая тишина.
    - Хочу отметить, - продолжил ребе, - что речь идет о добровольном
акте, когда каждый выбирает либо борьбу, либо безропотное повиновение,
а оно рано или поздно приведет к гибели. Итак, выбор за вами,
дорогие друзья! Тех, кто примет последнее решение, прошу подготовиться
к прощальной молитве...
    Сильная резкая боль пронзила тело Боруха-Хаима, и он, покачнувшись,
присел на скрипучую табуретку, опустив глаза.
    - А как мы это будем делать? - спросил Нохим Куцер, старый сапожник
с окраины городка.
    - Предлагаю, - начал ребе, распрямившись, - каждому принести
бутылку керосина, чтобы облить стены синагоги. Все это будет
сделано для того, чтобы огонь быстрее помог нам справиться с
поставленной задачей, к тому же мы будем недосягаемы для оккупантов.
Повторяю: сама акция утверждает нашу непобедимость. Правда, это
тяжелое испытание, но в ней наша единственная возможность реально
противопоставить себя фашистам. Я обращаюсь к вам как к друзьям
по духу и убеждениям. У нас одна святая вера, у нас могучая Тора.
Нас победить нельзя, мы остаемся непобежденными с нашим Богом.
Добавлю: чтобы определить, кто обольет здание керосином и подожжет
его, мы будем тянуть жребий. 
    - Прошу высказаться по этому поводу, - закончил ребе.
    - Думаю, что ребе прав и предложенный им вариант наиболее подходящий,
- начал портной Хаим Фердман. - Мы действительно станем непобежденными.
Это сильно заденет фашистов, так как наш дух, наша вера окажутся
сильнее.
    - Предложение ребе самое предпочтительное, - сказал Ицхак Соловейчик,
- предлагаю проголосовать. Кто за этот вариант, пусть поднимет
руку.
    Ребе поднял голову. Затаив дыхание, он смотрел на собравшихся.
Каково же было его удивление, когда все 37 человек, подняв руку,
подтвердили, что придут на прощальную и последнюю молитву.
    - Единогласно, - подвел итог голосования Хаим Фердман. - По-моему,
другого быть не могло.
    - Конечно, мы все понимаем, что это единственный и самый достойный
выбор, - вдруг добавил Герш Горелик.
    И хотя решение уже было принято, прихожане продолжали обсуждать
его. Было заметно, что Борух-Хаим удовлетворен исходом голосования.
Несмотря на острую боль, он едва заметно улыбнулся и благодарным
взглядом окинул собравшихся. Стоявший рядом Мендл Кацнельсон
утвердительно кивнул головой, поддерживая ребе.
    - Думаю, что в синагогу следует прийти одетыми, как на самый
ответственный молебен, - предложил Мендл, - мы должны рассказать
Всевышнему о нашем замысле. Он нас поймет и примет.
    Еще раз обдумывая детали предстоящего молебна, ребе все больше
беспокоился о том, как поведут себя прихожане в самый ответственный
момент, когда запылает ветхое здание. Пламя ведь не щадит! Остается
верить в то, что проявленное мужество при обсуждении обеспечит
свершение акции. Пытаясь прогнать волновавшие его мысли, ребе,
окинув взглядом собравшихся, сказал:
    - Дорогие друзья! Учитывая ответственность акции, предлагаю никого
более не посвящать в наш план. Итак, до завтра! Да поможет нам
Всевышний.
    Холодный ветер, пришедший с окрестных холмов, еще больше согнул
маленькие фигурки покидающих синагогу людей. Итак, все должно
свершиться завтра... завтра.
    ...Тревожные заботы нового дня отвлекли от холодной ненастной
погоды жителей еврейских кварталов. Нужно было собираться на
"регистрацию" в комендатуру. Наивно веря в то, что немцы их трогать
не будут, многие собирали свои документы, теплые вещи и готовили
их для сдачи немцам. Некоторые надеялись, что драгоценности,
хранившиеся с давних времен, позволят им откупиться от жестокой
действительности. Те же, кто готовился пойти в синагогу, одевали
чистую одежду. Они должны были сохранить тайну и одновременно
найти достойную форму прощания с родными и близкими.
    Короткий день еще не завершился, когда стали собираться на моливу.
Все приходили со свертками, в которых были талес и бутылка керосина.
Ребе, тепло поздоровавшись с пришедшими и вдохновленный высоким
пониманием ими своего долга, сказал:
    - Я приветствую ваш приход на эту ответственную и трудную молитву.
Нас 37 человек. Надо тянуть жребий, кому придется поджечь синагогу,
- сказал ребе, доставая небольшой черный мешочек. - Сюда мы положим
бумажки и только на одной напишем "огонь". Кому она достанется,
тот и бросит спичку в керосин, который мы разольем.
    Наступила напряженная тишина. Люди подходили к мешочку и тянули
жребий.
    - Есть! - подняла руку Хая Зусман - единственная женщина, пришедшая
на молебен. - Значит, мне поджигать. Что ж, на все воля Всевышнего.
Исполню ее, - сказала она, доставая из сумки бутылку керосина.
    Вскоре все в синагоге было залито керосином. Попал он и на одежду
многих прихожан.
    - У кого есть спички? - спросила Хая.
    - Сейчас я подожгу, - сказал Ицхак Киржнер.
    - Нет, это мой долг перед Богом и вами, - возразила Хая.
    Озябшими руками она с трудом открыла коробок, потом смочила керосином
старую тряпку, подожгла ее. Огонь, жадно охватив старые ветхие
стены, стал подниматься ввысь...
    В этой непростой обстановке Борух-Хаим всем своим видом демонстрировал
стойкость и спокойствие. Взгляд его слегка прищуренных глаз способствовал
созданию атмосферы уверенности. Она передавалась собравшимся
на молебен людям, которые плотным кольцом окружили ребе, нарушив
ритуал, когда каждый молится только на отведенном ему месте.
Окинув взглядом огненную стену, Борух-Хаим обратился к прихожанам:
    - Начнем последний молебен. Да услышит нас Всевышний!
    Одетые в талесы, подняв над собой свиток Торы, молящиеся произносили
слова надежды:
    - Мы молим, Господь, спаси нас! Господь, будь милостив к детям
нашим! Не оставь их добротой! 
    Едкий дым першил в горле, хрипящий голос ребе совсем ослаб, однако,
откашлявшись, он нашел в себе силы громко молиться. Языки пламени
уже плясали на скамейках и столах, с минуту на минуту они перебросятся
на молящихся. Вокруг них уже было сплошное огненное кольцо. Едкий
дым разъедал глаза, вызывал тяжелый кашель, но молитва не стихала.
    Вдруг ребе замолчал. Откашлявшись, он обратился к собравшимся:
    - Предлагаю прочитать часть из Пасхальной молитвы. Это будет
нашим последним поминанием.
    Огонь продолжал свою смертельную пляску, но ребе и прихожане
начали читать Пасхальную Агаду: "Чем же я воздам Господу за все
Его благодеяния! Чашу Спасения поднесу и Имя Господа призову.
Обеты, данные Господу, исполню я перед народом Его. Тяжела для
Господа смерть праведников. Прошу тебя, о Господи, ибо я раб
Твой, сын рабыни Твоей, - разорви оковы мои. Тебе принесу я благодарственные
жертвы и стану призывать Имя Господа. Обеты, данные Господу,
исполню перед народом Его, во дворах дома Господня, посреди Иерусалима!
Аллилуя!!"
    Люди корчились от обжигающих языков пламени, удушливого газа,
но продолжали молиться. Кольцо молящихся сокращалось, часть из
них, охваченная пламенем, извивалась на полу. Многие старались
делать вид, что пламя их еще не тронуло, хотя на них тлела одежда.
И они продолжали молитву, надеясь найти в ней избавление от мук.
    У горящей синагоги стали собираться люди. Так как она находилась
на холме, который крутым обрывом завершался мощеным тротуаром,
то на нем скопилось много народу. Правда, никто не бросился тушить
синагогу или спасать людей. Многие, собравшиеся с разных улиц,
высказывали свое отношение к событию. Громко звучали различные
оценки людей, по-разному воспринявших трагедию. Стоял сплошной
гул голосов:
    - Это ж надо - сами сябе запалили!
    - Гляди, жиды гараць!
    - Их огнем не возьмешь!
    - Напоказ смерти не боятся!
    - Какая смелая мудрость: знають ведь, что с ими немцы сделають!
    Многоголосый говор на тротуаре слегка стих, когда на пожарище
примчались немецкие автоматчики. Они сразу начали стрелять по
стенам пылающей синагоги. Обгоревшие доски рассыпались тысячами
искр, как бы салютуя находящимся в ней людям. А молитва продолжалась.
Она единым эхом уходила ввысь, вместе с пламенем обращаясь к
Всевышнему со словами прощения и надежды...
    Оккупанты неистовствовали.
    - Юде капут, - орал рыжий немец, разряжая автомат по стенам синагоги.

    Ни треск автоматных очередей, ни шумное многоголосие улицы не
влияли на ход молебна, который продолжался по мере уменьшения
числа его участников. Огонь беспощадно убирал молящихся. Кольцо
вокруг ребе сужалось. Хор звучал тише, иногда прорываясь криками.
И тогда огонь начинал властвовать над верующими. Пламя охватывало
одежду людей, быстро перебираясь на лица и волосы, превращая
их в горящие факелы. На полу бездыханно лежали Нохим Шварц и
Мойше Рабинович, еще трое корчились от боли в предсмертных судорогах.
    Ребе Борух-Хаим, задыхаясь от дыма, с болью смотрел на уход его
соратников. Он медленно продолжал молитву и, видя, что огонь
подбирается к нему, спокойно смотрел на своих друзей, не пытаясь
увернуться от начавших поглощать его огненных языков. И когда
голос ребе начал стихать, к нему подошли трое объятых пламенем
и дымом прихожан, обняли ребе и, поддерживая друг друга, кашляя
и задыхаясь от дыма, продолжили:
    - Пусть в небесах узнают про них и про нас хорошее, и это будет
золотом мира, и обретем мы благословение от Господа и справедливость
от Бога, Спасителя нашего, и найдем милость и благоволение в
глазах Бога и людей...
    Последние слова молитвы были произнесены совсем ослабевшими голосами,
но люди продолжали стоять обнявшись. Огонь, несмотря на свою
ярость и беспощадность, не смог сломать молящихся.
    Ярко горящая синагога с 37-ю ее обитателями демонстрировала великую
силу людей, верных своей духовности и способности подтвердить
важнейшие жизненные идеалы в условиях тяжелых испытаний. Огонь
освящал в вечность наиболее достойных представителей малого,
но мужественного народа...

Содержание Архив Главная страница