Содержание Архив Главная страница

Юрий БЕРДАН (Нью-Йорк)

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

    Из мимолетного, буквально на ходу, разговора со знакомой, которую
случайно встретил на улице, он узнал, что Соколов в больнице. Во Второй
городской. Вчера вечером подобрала "неотложка" на троллейбусной остановке.
Без сознания и без документов. Наверное, что-то с сердцем, а может, и
сильное отравление, что сейчас с этими пестицидами-гербицидами сплошь и
рядом. Ее рабочий номер телефона нашли у него в записной книжке и
позвонили. Ну и что из того? Ей это надо? Она вообще этого Соколова два с
половиной раза в жизни видела. Клеил ее - и все, ничего больше. А что
языками мелют... Она крайняя? На работе вот зашилась, на два дня с отчетом
запаздывает, весь отдел держит, премия в этом квартале - тю-тю, а завтра
должны прийти из ЖЭКа унитаз менять - два месяца голову морочат, сволочи,
значит, с утра ждать неизвестно сколько, и ребенок болеет, слава Богу не
ветрянка, перепугались сначала, аллергия, оказывается, на цитрусовые,
пережрал апельсинов, зараза маленькая, дорвался... И Колю в командировку
собирать к вечеру... А сам ты, вообще, знаком с этим Соколовым? Ну!.. И
твой телефон, наверное, у него в книжке есть, тебе позвонят, ты что -
побежишь? Тебе надо? У него этих блядюшек драных целая дивизия, пусть
бегут, выясняют, родственников вызывают, из ложечки кормят и выносят из-под
него... Ну, пока, я побежала - отчет горит, обеденный перерыв кончается,
вот выскочила на минуту за сигаретами, привет Соне...
    Н-да... С Соколовым они, конечно, не друзья и даже не ахти-какие
приятели, почти никто, можно сказать. Общаются редко и вскользь,
но вроде он, Дмитрий, каким-то краем все же причастен к происшествию:
вчера вечером Соколов был у них, посидели часик. От них шел,
из их дома. Отравление? С чего бы? Выпили-то всего по паре рюмок,
а закусили почти ничем - яблоком и чаем. Сердце? Здоровое у него
сердце - плавает, в теннис играет, никогда не жаловался. Хотя
при его образе жизни...
    Кто у него есть из близких? Кто им займется? Заскочить в больницу,
само-собой, нужно, богоугодное дело, но в экстренном, так сказать,
порядке. В смысле - разовом. У него, у Соколова, полгорода в
друзьях-приятелях. Есть кому подсуетиться. А то, если что серьезное...
вдруг, вообще... не дай бог, коньки отбросит - не молодой ведь,
уже далеко за сорок, все может случиться. Сколько раз с Соней
попадались на "не проходите мимо", на этот рыболовный крючок:
заглотишь - не сорвешься.. Другие, кому, может, прямая обязанность,
- с них только охи и ахи... А что? Есть кому грязь выгребать,
нашлись человеколюбы-сострадатели, хоть и вообще, в сущности,
посторонние - ах, какие вы бескорыстные, ах, какие сердечные-неповторимые,
единственные на планете. И все - таем, лужа... На сей раз - дудки!
Так кто? Кажется, сестра живет то ли в Калуге, то ли в Туле.
Пусть приезжает и плотно занимается братцем. А может, вовсе чепуха,
дамский обморок, давление или что-нибудь в этом роде. Оклемается,
отлежится день-другой и опять будет по кабакам и всяким сборищам
шастать, как кот по подворотням.
    Соколов был достаточно известной личностью в городе. Чем он только
не занимался! Был лидером местных бардов и душой студенческих
самодеятельных театров, печатал в газетах очерки о театре и кино
в стиле "рваной прозы", читал свои перенасыщенные вычурными метафорами
стихи в переполненных актовых залах КБ и НИИ на вечерах поэзии,
а также экспериментировал в области художественной фотографии.
И внешность у него была соответствующая: худощавый, повыше среднего
роста, с ироничными голубыми глазами, с когда-то пепельными,
а сейчас романтично седеющими, живописно падающими на лоб прядями
волос. Без сомнения, сия старательно подчеркнутая живописность
стоила ему немало времени и трудов. Что вполне простительно и
объяснимо. Есть такая профессия - нравиться, и так же, как любая
другая, она требует изрядных усилий, беспрерывной практики и
постоянного тренинга. Независимо от возраста и пола. Основная
же специализация у Соколова была - поиск удовольствий. Так он
сказал Дмитрию. И это у него умело получалось.
    Романы. По несколько одновременно. И не в жанре литературы, а с
женщинами. А если касаться деталей, то чаще всего в возрастном промежутке
от восемнадцати до двадцати трех. Но не обязательно и не всегда. Главное
условие - совершеннолетие. Закон - он ведь бесчувственный и тупой, ему не
втемяшишь про любовь, душевные смятенья и трепетанья. Ему все одно - что
большое чувство, что сожительство, что обоюдная страсть, что соблазнение. С
ним, как с дебилом, ухватившимся за ружье, надо быть осторожным. Так что
он, Соколов, придерживался этого правила с бюрократической
неукоснительностью, и иногда приходилось даже, как рассказывал посмеиваясь,
перед тем, как заняться трусиками, заглянуть в паспорт.
    К достоверности этой информации Дмитрий относился весьма скептически:
какие там восемнадцать-двадцать три - больше разговоров. Возрастной
заскок. Холостяцкий синдром... Конечно, не без шарма мужик, но
седой, старый...
    Как-то Дмитрий, возвращаясь домой с работы, столкнулся с ним
на людном центральном бульваре, уже затянутом розоватой от электрической
подсветки пеленой вечерних сумерек. Соколов обрадовался - то
ли скучно было, то ли общение с уравновешенным, умеющим терпеливо
слушать Дмитрием доставляло ему удовольствие, - и они, перебрасываясь
о том о сем, неспешно пошли вместе.
    Внезапно Соколов резко метнул взгляд куда-то в сторону и насторожился,
как сеттер, учуявший дичь в травяных зарослях: неподалеку, на
автобусной остановке, стояла девушка. От силы лет восемнадцати.
Миленькая, пухленькая, ухоженная. Полуребенок тщательной домашней
выпечки.
    - Какая девуля! - изумленно выдохнул Соколов. - Подожди, пожалуйста,
пару минут. Я сейчас...
    Зачем ему пара минут? Пожалуй, и одной будет достаточно, чтоб
его отшить, насмешливо подумал Дмитрий, наблюдая за сценкой.
К кому, куда, в какие запретные зоны прется напролом, старый
козел! Неужели не видит? Неужели не понимает? Смехота! Я намного
моложе, минимум лет на пятнадцать, и то наверняка в ее глазах
- старик. В жизни бы не полез позориться!
    Соколов подошел к девочке, улыбнулся, что-то сказал, вытащил
сигареты и ручку. Девушка в ответ смущенно и лучисто заулыбалась.
    Дмитрий оказался прав - двух минут не потребовалось. И одной
не прошло, а Соколов был уже рядом и, пряча в карман сигаретную
пачку с нацарапанными на ней цифрами телефонного номера, подмигнул:
    - Вот и все! Порядок!
    И они продолжили прерванный треп.
    Загадка!
    Но в общем Соколов был неплохим мужиком, простодушным и открытым
- без "двойного дна" и без капли заносчивости и самомнения. В
гениях себя, в отличие от вьющихся вокруг него громогласных и
небрежных мальчиков - начинающих писателей и киношников, не держал.
А если что о себе и мнил, то втихомолку, про себя - ума хватало.
    Женатому вот уже десятый год, еще со студенческой поры, Дмитрию
идейное холостячество представлялось своего рода патологией,
если не столь выразительной, как, к примеру, гомосексуализм,
то, во всяком случае, признаком некоторой общественной неполноценности.
Разве не так? Да, так. Есть люди с явно выраженной задержкой
интеллектуального развития: какие они были в смысле возможностей
своего ума в пятнадцать, такие же и в тридцать, и в шестьдесят.
Когда у взрослого мозги пятилетнего, это другое, это уже медицинская
проблема - олигофрен. Но если мыслит, как в пятнадцать, - дурак.
У кого-то бывает задержка в эмоциональном развитии. Они романтики,
мечтатели и хохотуны, что в десять, что в пятьдесят. Эти часто
- большие таланты. Еще чаще - оптимисты и страстные рыболовы...
И самоубийцы. А у кого-то - матримониальная дефективность. Недоразвитость.
Законсервировались двадцатилетними. Это чисто мужское. Не просыпается
ко времени инстинкт отцовства, нет стремления к стабильному сексуальному
и бытовому партнерству, как у большинства (тоска по новизне у
этого большинства приходит потом), нет маятной нужды в иллюзии
длительной душевной близости, нет подсознательной истовой веры
в то, что истинная целостность в двуединости; у них на уровне
рефлексов отсутствует чувство семьи, дома, всего того, что англичане
емко называют "синдромом камина" и что тысячелетне отпечатано
в человеческой психологии, подобно ветке папоротника на угольном
пласте. Предвосхищение у них подавляет все. Оно - допинг, стимул
и путеводная звезда... В сущности - это бегство от ответственности,
жизнь для себя. Инвалиды. Счастливчики...
    Так объяснил трезво и аналитически мыслящий  несомненный эрудит
Соколов, когда они в разговоре коснулись этой темы. А по своему
персональному поводу он разразился выразительной тирадой, своего
рода гимном, в котором для полного поэтического эффекта не хватало
разве что рифм:
    - Знаешь, Димочка, еще в молодости, когда я был еще совсем сопляком
и только-только избавился от подросткового онанизма, а помогла
мне в этом одна стареющая актриса, руководительница нашего школьного
драмкружка - о, это, надо сказать, было волшебное совращение,
- для меня было ужасом представить, что со мной рядом всю жизнь
будет только одна женщина. Каждый день, осенью и весной, вечером
и утром, в квартире, в театре, в ресторане, в гостях, в постели
- та же самая, одна и та же... Всю жизнь. Ну хорошо - второй
раз женюсь, то полжизни. Или треть, если в третий. Разновидность
домашнего ареста. А так - я свободен. Я это не просто осознаю
- я каждый день пьянею от своей свободы. Ловлю кайф от непредсказуемости
каждого следующего дня. Делаю глупости, иногда, невольно, гадости,
часто пролетаю с делами, деньгами... Но я могу позволить себе
роскошь не мучиться последствиями, не думать о том, как это отзовется
на людях, зависящих от меня. Как стукнет по ним, и как мне придется
зализывать их синяки. Мне не нужно ничего ни просчитывать, ни
предвидеть, нет надобности за кого-то волноваться, о ком-то заботиться
и никто мне не навязывает свои беспокойства и заботы. Я благодетель
и судья только самому себе. Казню, хвалю, донимаю и наказываю
себя только сам. Оправдываюсь и отчитываюсь только перед собой.
А если, скажем, придет блажь, моча в голову ударит мне, дуролому,
и сорвусь мотаться по вокзалам, по подвалам, по островам, побережьям,
по забытым аллахом дырам нашей родной страны вместе с бомжами
и бродягами, в тюрьму сяду за идиотский взбрык, сопьюсь, под
заборами изваляюсь, в секту подамся - вот такую, предположим,
жизнь захочу попробовать, и никто и ничто меня удерживать не
будет: ни дети, ни совесть, ни семейный долг. Маловероятно, конечно,
но только одно само по себе осознание того, что есть у меня такая
дикая возможность, что я сам один могу решить - делать-не делать,
свихиваться-не свихиваться, дорогого для меня стоит. А ведь сколько
людей давят в себе этот соблазн - иметь право на глупость, на
безоглядность, на несуразность поступка, на маленькое бунтарство,
выдавливают из себя это извращенное чувство, вырывают его, как
давно изнывающий зуб: как же, нельзя, невозможно, невообразимо
- имидж, ответственность перед детьми, женой, завтрашним днем...
    Но это тоже не главное. Главное все-таки другое. Мне уже немало
лет, а у меня - все еще молодость. Я, как и тридцать лет назад,
живу в состоянии качки. Может настоящий моряк прожить без морской
качки? Носовой, бортовой или кормовой - понятия не имею, какая
из них нужней и лучше. Нет, не может. Захиреет в каком-нибудь
портовом пакгаузе. Или борзая, которая, как говорят, без охоты
издыхает на комнатном коврике за год... Постоянное ожидание,
предчувствие... Слов, лиц, движений, линий тела, запахов, выражений
глаз, стонов или криков оргазма, стыдливости или откровенности,
податливости или напряжения. Все новое, все как будто впервые.
Ошалеваю. И это не просто секс, и секс здесь не главное. Он не
цель, а только средство... Вспомогательное средство, в некотором
роде. Если бы ты знал, какое это наслаждение, нет, не то... какое
потрясение, когда выплескивается на тебя исконная первобытная,
дьявольская, божественная женская сущность. Из глубины, из донышка...
Из каждой клеточки, из каждого гена. Мы ведь все зажаты, закрепощены,
особенно женщины... А когда лопаются у них внутри все эти замозоленные
и замусоренные жизнью, бытом и воспитанием перепонки, ты не представляешь,
что это такое!.. Не представляешь! Как корабль, у которого рушатся
перегородки под напором воды и он идет на дно... Провал... Ты
бывал на дне женщины? Не всякому дано испытать. И даже представить...
Но, Димочка, ох, какая это трудная работа, какое трудное искусство
- добраться до женщины в женщине. Надо быть мастером. Я такой!..
    Наблюдаю за вполне благополучными парами с их семейными радостями,
дрязгами и передрягами и кайфую от такой своей жизни. Не моими стишками,
песенками, статейками, коньяком, теннисом, премьерами и прочим моим
дрыганьем на Земле, а именно этим - потрясающе прекрасна моя жизнь.
Понимаю, что прельщает она не каждого и не всех... Но для такого урода, как
я, ничего другого не нужно. Если узнаю, что завтра мне крышка, что пришла
пора загнуться - не пожалею, не буду кричать: мало прожил, мало узнал,
спасите, дайте еще пожить!.. Нет, взял все, что мог и что хотел... На одну
жизнь вполне достаточно и даже с лихвой. Но для тебя я не пример. Ты,
Димочка, другой. И очень хорошо. Для тебя сверху заказана другая музыка, и
ты в моем положении... Да ты просто не можешь быть в моем положении.
Истоскуешься, иссохнешь по одной-единственной небом предназаначенной...
(Продолжение см. "Вестник" #15)
Содержание Архив Главная страница