Содержание Архив Главная страница

РОВЕСНИК СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

Воспоминания А.Г.Спиркина

Литературная запись Анны ТООМ (Техас)

(Продолжение. Начало в #12)

3. БЕДА

О том, что случилось, я узнал в библиотеке. Мы к государственным экзаменам готовились. Вошел мужчина, я его облик даже сейчас помню, и сказал: "Война". Мы книги побросали, выскочили в коридор, обсуждаем...

Только сообщение пришло, а уже бомбили Киев. 27-го у нас последний госэкзамен. Как мог, я подготовился, сдал. Мне простили мой сбивчивый ответ, я думаю, просто по инерции. Получил я свою последнюю пятерку, а первого июля уже был под Смоленском. С Белорусского вокзала нас туда в товарных составах забросили. Это был трудфронт. Мы копали противотанковые рвы. И нас все время перебрасывали с места на место. Жили мы в деревнях, ночевали на чердаках домов. Бывало лежим ночью и слышим, как летят немецкие бомбардировщики. Мы знали - на Москву летят. А потом просыпались, когда они обратно летели. Гул стоял чудовищный!..

Был у нас командир - постарше нас, он уже прошел армию. Как-то ночью дает он нам оружие, дает по стакану водки и говорит: "Бегите в поле. Во ржи десантники высадились немецкие". И вот мы, значит, выпимши, понеслись туда. Мы, неопытные, бежали атаковать вооруженных до зубов немцев!.. Пока мы добежали, они все уже попрятались. Стычки боевой не было. Так постреляли ребята вслепую, больше для острастки.

Я был в полном недоумении. Ведь нам внушали, что мы - самая передовая страна: что у нас лучшая техника, что мы лучше всех воюем. А немцы дошли уже до Смоленска! Днем нас с бреющего полета поливали градом пуль, и мы прятались в тех рвах, которые рыли.

В октябре началось отступление. Снова пригнали товарный состав и повезли нас обратно в Москву.

В институте я дружил с Ниной Кагарлицкой. Очень интересная она была девушка: глаза с поволокой, профиль точеный. Я ей даже стихотворение посвятил. Там такая была строчка: "Нинон - моя любовница".

Она и говорит:

- Саш, ты что, разницу не понимаешь между "любимая" и "любовница"?

А я смеюсь:

- Да это для рифмы.

Мы с ней общались, бродили по Москве.

Я, когда с трудфронта вернулся, сразу к Нине пошел. Она жила в центре, в коммунальной квартире. Я все ей тогда рассказал. Я с ней своими переживаниями поделился: "Мол, как же так?.. Лупят самую передовую страну?!.." А в Москве в те дни по приказу Сталина расстреливали военных. Кто-то отступает... Кто-то что-то не то сделал... Что-то сказал... или не сказал... Что-то не понравилось... Расстрел на месте! Расстрел на месте! Мы радио у нее на кухне включили, а там как раз об этом сообщают. Я и говорю: "Все-таки Сталин - жестокий человек". Такая паника везде стояла!.. Потом утихнет, но в тот момент состояние у людей было тяжелое.

Вскоре вызвали меня к секретарю райкома. Я тогда еще комсоргом был.

- Мы создаем молодежную дивизию для защиты Москвы, - сказал он. - Готовы ли вы нам помочь?

Я отвечаю, что и не мыслю иначе свою жизнь. И все наши студенты готовы, только ждут приказа.

Он кивнул:

- Сбор завтра на Кропоткинской в девять часов.

Приезжаю в общежитие, рассказываю все ребятам. А они говорят: "Пока тебя не было, милиционер приходил. Тебя срочно вызывают в военкомат". Помню, студентки наши затеяли ужин, блины пекли, а я отправился в военкомат.

В военкомате у меня отобрали паспорт и направили на второй этаж. Подхожу к двери, читаю: угрозыск. Думаю: "При чем тут угрозыск?" Но плохого ничего я не сделал, чтобы бояться-то... Мне и в голову не пришло... Захожу. Слышу: "Садитесь". Я сел.

Он строго так:

- Где вы ночевали?

Обьясняю, что после фронта я в общежитии живу с другими студентами.

- А почему вы не живете по месту прописки?

- Там после бомбежки стекла разбиты. Часть дома обрушена. Нет электричества. Страшно там, неуютно. А в общежитии мы все вместе, коллективом.

- А знаете, сколько мы вас искали?

- Да разве я прячусь?! - удивился я. - Я же на комсомольском учете. Был на фронте, завтра снова на сборы - на защиту Москвы.

- Вы свободны, - сказал он.

Спускаюсь вниз. Открываю дверь на улицу, а на пути стоят двое, и неподалеку, вижу, легковая машина. Берут они меня под руки и в эту машину. Сели по обе стороны от меня, дверцы захлопнули.

- Оружие есть?

- Какое оружие?

- Ну, какое-нибудь.

- Я не понимаю, о чем вы...

- Что, и ножа нет?

- Нет, - говорю, - у меня никакого оружия. Я - честный человек. Я с фронта недавно вернулся. Мне завтра в дивизию... - опять, значит, повторяю то же самое.

Машина мчится. И так тревожно мне стало, даже дрожь появилась. Въезжаем на Лубянку, подъезжаем к подъезду. Они снова берут меня под руки, уже крепко, и вводят в здание. Дверь массивная такая, железом обитая, грохнув, закрылась за мной. Потом наверх повели меня, на шестой что ли этаж, и - в кабинет.

В кабинете сидят трое. Один из них мне говорит грозно так:

- Ты знаешь, кто я?

- Нет.

- Я заместитель Берии!

"Господи, - думаю, - за что ж такие почести?" Потом я узнал: это был Абакумов.

- Ну, рассказывай о своей преступной деятельности.

- Что же в ней преступного? Учился. Был сталинским стипендиатом, комсоргом. Война началась, так я через три дня после госэкзаменов уже был на трудфронте. Рыл противотанковые рвы. Был под обстрелом. Я не сделал ничего такого, чтобы меня подозревать...

- И ты считаешь, что не совершил преступления?

Тогда я им рассказал, как в военкомат меня вызывали.

Тут Абакумов обращается к следователю:

- Вышинский недаром говорил, что матерые преступники начинают с мелочей - ночевал он, видите ли, не по прописке... И вдруг как закричит на меня:

- Ты расскажи про свою контрреволюционную деятельность! А не про ночевки с прописками!..

Я в ужасе:

- Какую деятельность?! Я ничего не понимаю. Я не знаю...

- Знаешь! И если будешь упираться... - он вынул пистолет, поднес к моему виску, - расстреляю, как щенка!

Отпустили меня подумать. Следователь Чертов - наградили ж, господи, фамилией - быкообразный такой, здоровый мужик отвел меня в соседнюю комнату. Сижу. Передо мной ходит мужчина. Молчу. Не понимаю, что творится. Чувствую только: что-то страшное. Волнуюсь. Нет-нет, да икну.

- Ну вот. Ты почему икаешь?!

- Не знаю. Наверно, от переживаний. Я не понимаю, за что...

- Вот на этом месте вчера другой сидел и тоже говорил: "Ни за что! Ни про что!". А потом оказался шпионом. Я его расстрелял!

И начинаю я снова и снова повторять, что учился, что был на фронте, что я - Сталинский стипендиат...

- И не стыдно тебе было получать Сталинскую стипендию?

- Почему же мне стыдно? Руководство решало кому дать, и коллектив поддержал. Не то, что я там сам... Они меня все-таки лучше знают, чем вы... знаете.

А расстреливали всегда на заре. Когда я уже находился в тюрьме, я по соседству с камерой смертников сидел. Им кляп в рот вставляли и волокли. Они сопротивлялись. Оттуда доносилась такая свирепая возня, что я запомнил ее на всю жизнь. Но это было уже потом. А пока он мне подробно рассказывал, как расстреливал тех, кто был до меня - запугивал.

Снова повели меня на допрос. Тут я почувствовал: вызревает у них уверенность, что они поймали очень крупного преступника. Опять угрозы. Опять пистолет к виску: "Спишем! И протокол не будем составлять!"

После третьего допроса Абакумов приказал Чертову меня арестовать. Обыскали меня, сняли пояс, шнурки и повели в камеру.

Начались пытки. Приходило человек пять-шесть мужиков, хватали, засовывали голову между ног, держали за руки и били по спине, по голове, по лицу. Если я оборонялся, это рассматривалось как сопротивление: били еще больше. От сильных ударов по голове у меня лопнула барабанная перепонка.

Однажды девушка сидела во время пыток, протокол составляла. Я смотрю - у нее слезы. Следователь Комаров это тоже увидел и говорит ей: "Знаешь что, уходи отсюда!" - захлопнул за ней дверь. А двери двойные, звуконепроницаемые. Крик же стоит страшный! И визги и стоны. Тебя скручивают и ломают - это ж боль какая!.. И удары, и ругань... Так продолжалось год.

Как-то раз били меня, били, били... Ничего не получается. Тогда отправили меня к начальнику отдела особо важных дел - того, где Тухачевский, Бухарин проходили. Фамилия начальника Рюмин. Это про него на XX съезде Хрущев скажет: "И этот человек с куриными мозгами решал судьбы выдающихся людей!..".

Я вхожу. Он здоровый, мордастый, брови белые. Глаза!.. Один прямо смотрит, а другой, навыкате, - в сторону. Страшный такой!.. Как-будто вырвавшийся из тайги разбойник. Он встречает меня с двумя пистолетами в руках. Тотчас крик подымает: "Сопляк!.. гаденыш!.. твою мать!.." И понесся десятиэтажный мат. И еще он кричал: "Прибью! Раздавлю! Размажу! Выброшу!" - вот такой набор бессмысленных слов. Весь красный, слюной брызжет!.. Он навел на меня такой ужас!.. Как-будто побывал я в клетке какого-то дикого зверя. После все думал: "Господи, называется начальник со мной поговорил".

Сажали меня в карцер обнаженного. Через каждые пять минут открывался глазок - надзирательница следила, чтобы я не засыпал, а я даже к стене прислониться не мог, ведь она влажная, холодная. Еды почти не давали: кружка какой-то темной баланды и кусочек маленький хлеба. Тело слабнет, веки слипаются. А она то и дело: "Не закрывай глаза!" И тогда я кое-что придумал. Я нашел соломинки от веника и подпорочки себе смастерил для век. Стал я их прилаживать, а она снова открывает глазок:

- Что это ты там с собой делаешь, а?

Я отвечаю:

- Подпорочки вставляю, чтобы глаза не закрывались. Я ими уже не владею. Очень спать мне хочется.

Она улыбнулась:

- Придумал же...

А потом... жалко ей, наверно, меня стало... сунула мне свою папироску докурить.

Теперь, когда я все это вспоминаю, я думаю, что меня спасло мое чувство юмора. Я интуитивно понимал, что должен смотреть на все происходящее как на игру, иначе я не выживу. Я позволял себе всякие выходки. Чувствуя, что погибаю в карцере, я начинал проситься к следователю. Тут они реагируют сразу же: дают одежду и ведут.

Вхожу к следователю, сажусь:

- Здрасьте, гражданин начальник.

Нам нельзя было говорить "товарищ", потому что "товарищ" - это честный человек, а мы - преступники.

- Ну что, пришел? Решил раскаяться? Правду будешь говорить-то?

- Все, что я мог сказать, я уже сказал и мне нечего добавить.

- Зачем же ты сюда просился?

- Погреться.

Вот так дурил я его.

Еще помню эпизод. Он часто протоколы составлял без меня. Я молчу, а он что-то там пишет, потом дает мне карандаш - подписать. Я читаю и начинаю исправлять:

- У вас тут грамматические ошибки, гражданин начальник.

Он орет:

- Ну, грамотей!.. Ну, сволочь интеллигентская!

А то вдруг зайдет Абакумов в папахе, в шинели своей с погонами:

- Ну что, хочешь жить?

- Так, как я живу, не хочу.

- А это что у тебя на пальце? Перстень?!

- Не знаю, что вы увидели. Никакого перстня тут нет.

Он поворачивается к Чертову: "Били?"

Тот: "Били".

Он: "Мало били!" - хлопает дверью и уходит.

Меня на допросах спрашивали, у кого я учился. Я отвечал. Спрашивали, о чем нам Александр Романович Лурия на лекциях говорил. Я рассказывал. Они хотели, чтобы я разоблачил... Самое страшное, что я тогда сказал: приезжали к ним американцы - к нему и к Выготскому, предлагали им виллы, машины, все блага, жизнь в полном комфорте; они отказались. Вот это я сказал: они отказались, поступили как патриоты.

Часто меня от следователя выносили на носилках. А если я подписывал то, что он там намелет, он отпускал меня из карцера в камеру. Я бывал один, но случалось соседствовать с другими заключенными.

Как-то раз привели молодого человека в мою камеру. Он все ходит взад вперед и громко так:

- Ну, сволочь!.. Убить его мало!

- Кого убить?

- Сталина!..

На следующем допросе я говорю следователю:

- Вы зачем ко мне в камеру провокатора привели? - и все рассказал.

Потом оказалось, это был сын известного революционера Антонова-Овсеенко. Посадили его, видимо, за отца. Его отец был соратником Ленина, одним из подлинных героев революции. Тот молодой человек многое мог себе позволить... И со Сталиным у них отношения были свои... Это люди были одного круга. Я знаю, что спустя много лет он книгу опубликовал "Портрет тирана" с подробным изложением событий 30-х годов. Описал он и Лубянку. Он написал там, что я его оговорил, что я был его провокатором. Я книгу ту не читал, но мне рассказывали. Он обвинял меня на том основании, что я каши получал больше, чем он.

Он считал провокатором меня, я - его. Если я и виноват в том, что с ним случилось потом, это - недоразумение. И такое часто случалось.

Как-то я оказался в камере, где находился священник Виктор Иванович Житков. Безропотный человек, а внутренняя сила в нем была неимоверная. До этого он восемь лет провел на Соловках. Так вот, все, кто приходили с пыток, подсаживались к нему, плача, и он утешал. Даже полковники к нему приходили. Один из них сидел за то, что в 28-ом году ходил с Троцким на охоту - только раз!.. Виктор Иванович говорил им простые вещи: рассказывал евангельские притчи, приводил афоризмы, но таким уверенным, спокойным голосом, - это действовало. И хотя все эти люди были атеисты, он стал для них нравственным авторитетом. Он учил меня, что надо быть осторожным. Даже в камере ничего рассказывать о себе не нужно, потому что все это будет передано следователю да еще в искаженном виде... Он учил меня терпению.

Я привязался к нему. Он меня поражал. Восемь лет отсидел - какое же должно быть у человека состояние!.. И снова - уже здесь, на Лубянке, в этой адской душегубке. Но ведет себя как - умиротворенность, спокойствие! Тогда я не мог этого постичь.

Пройдут годы, как-то в Институте философии, в библиотеке, попадет мне в руки журнал "Братья во Христе". И увижу я: редактор - президент международного общества евангельских христиан-баптистов Трумен, а вице-президент - Житков Виктор Иванович.

Однажды к нам в камеру привели иностранца. Это был господин фон Люк. Жил он в Эстонии. Когда в 39-ом Прибалтика была оккупирована, он переехал в Канаду и там открыл промыслы какие-то, что ли... Стал богат. Его вызвали в Россию, якобы для переговоров о создании совместного завода по переработке балтийского сланца. Он приехал, а они его вместо обещанного - в тюрьму. А до этого некоторое время его держали в саратовской тюрьме. И вот он рассказывал нам, что там находился один знаменитый ученый. И истощен он там был до того, что ходить не мог. Я лишь много лет спустя догадался, что речь шла о Вавилове. Конечно, я деталей не помню. Я ж тогда студентом был и о людях масштаба Николая Ивановича Вавилова еще не знал.

Я думал тогда: в том, что сижу, виновата Нина Кагарлицкая. И вот однажды вызывают меня к следователю. Я вхожу. Сидит передо мной Нина. Я смотрю на нее. Она смотрит на меня, не здоровается. Следователь за нами наблюдает, потом обращается к ней:

- Вы его знаете?

Она: "Нет, не знаю".

Я улыбнулся. Мне весело не было, просто нелепая же ситуация - что она хочет этим сказать?.. И вдруг, когда я улыбнулся, она узнала меня: "Саша!.." - и заплакала. Вот в каком виде я был, раз даже она меня не узнала.

Нам разрешили задать друг другу вопросы, но через следователя, не напрямую. Я понял тогда, что и она сидит, и мать ее тоже сидит. Как я узнаю через много лет - по обвинению, что не донесли на меня. А тогда у меня просто голова пошла кругом! Вообще ничего не понимаю!.. И в первый раз за все время что-то студенческое... память... всколыхнулось...

Карцером довели меня до того, что я уже еле ноги волочил. Однажды на допросе положили передо мной огромный том:

- Подпиши материал, который следствием накоплен.

Я долго сидел, читал. Следователь дал мне закурить. Это такое счастье - затянуться, одурманиться... Потому что из этого дела вытекало, что я - преступник чудовищный!!! Меня обвиняли в том, что я организовал молодежную партию контрреволюционеров и террористов, цель которой - свергнуть Сталина и захватить его власть. Мне же это даже в бреду никогда бы не привидилось!!! Меня обвиняли в связи с иностранными разведками. Меня!!! Который в те годы ни одного иностранца и в глаза-то не видел!.. Контрреволюция. Терроризм. Шпионаж. За каждое из трех обвинений по статье полагался расстрел. Из деревенского парня, скромного студента я стал фигурой международного масштаба!!!

Пройдет время, и я узнаю, как бывал Абакумов на приемах у Сталина, как Сталин его отчитывал:

- Мэня, товарыш Абакумов, трэвожит наша маладош. Вы плохо слэдите за настраэниями маладоши. У нэе ест чуждыи нашэму обшэству и нашим идыалам настраэния. За маладошью нушно асобый глаз имэт.

Вот так и появилось мое "дело".

Но в тот момент я подумал: "Я больше не могу. Я не выдержу". Взял перо и подписал. Помню, как пришел потом в камеру, лег, заснул и три дня не просыпался.

Потом снова вызывают меня. Охрана вводит меня в комнату, где сидят два человека.

- Гражданин Спиркин, вы на приеме у прокурора Дорона. Мы ознакомились с вашим делом, и я хотел бы задать вам вопрос. Вы что, действительно с десяти лет занимались контрреволюционной деятельностью? Как же это могло быть?

- Я и не занимался.

- Зачем подписали?

Я молчу.

- Скажите честно: били? При прокуроре скажите.

- Били.

Меня отпустили. Появилась надежда, что откроется, наконец, правда. Я уж решил, что кончатся мои мучения. Но проходит время, и вызывает меня новый следователь. Кладет на стол "Золотое руно". Я с жадностью закурил.

- Запутал ты нас совсем.

- Почему запутал?..

- Подписал?

- Да. Мне жить уже не хотелось.

- Хорошо, давай рассудим. Детство у тебя было тяжелое: голодал, побирался, разве можно при такой жизни любить Советскую власть?

- Я же был комсоргом! Сталинским стипендиатом!

- Но ты ругал Советскую власть?

- Нет.

- Ты же говорил, что ругал председателя сельсовета?!.

- Ругал, когда он мне справку не давал.

- А председатель сельсовета - председатель Советской власти!

Это был следователь Радованский. Сначала он вот так крутил-вертел, а потом снова побои начались.

Как-то во время пыток вошел человек - красивый, крупный еврей. Он ел клубнику со сливками, дразня меня. Лет через пятнадцать, когда я приду работать в Философскую энциклопедию, я снова его увижу. Я спрошу его открыто, работал ли он в органах, знал ли Радованского. Он подтвердит, что да - работал, да - знал. И вот тогда я напомню ему о нашей встрече...

- И я это помню, - ответит он, не смутившись.

Не знаю, сколько времени прошло. Как-то открывается окно камеры: "Спиркин! С вещами!" Приводят меня в бокс, где тихо звучит музыка - "Полонез" Огинского. Потом все смолкает, резко распахивается дверь, появляется начальник тюрьмы:

- Руки по швам! Слушать приговор! Вы осуждены на три года тюремного заключения.

- За что?!

- В Бутырской узнаете!

И повезли меня в Бутырскую тюрьму. Везли в фургоне с надписью "Хлеб". Я-то думал, там возят хлеб, а оказалось - нашего брата.

В Бутырке поместили меня в камеру, где было человек пятьдесят. Люди менялись часто. Сначала я спал на столе, шапка и ботинки - под голову. Потом подошла моя очередь спать в ногах. Потом место на нарах освободилось. Большую часть ночи мы снимали с себя вшей.

В Бутырской тюрьме в то время находился член ЦК польской компартии Сконецкий. Мы познакомились. Он учил меня говорить "по-польску". Приносили книги. Я читал, учил наизусть стихи Лермонтова. На польском прочел Пшебышевского, Мицкевича, Ванду Василевскую.

Прошло два года, а меня не выпускают. Я объявил голодовку - мне пригрозили прибавить срок.

- Объясните мне, почему меня не выпускают?

- Не твое дело. Разберутся, кому надо.

Я стал писать письма начальству, чтобы меня отправили на фронт, а меня вместо фронта - в одиночную камеру.

Помню, как подошел я к окну, а стекло-то непрозрачное - в нем проволока, - и вижу я только полоску неба наверху. Стал я молиться. Просидел без движения несколько часов, только слезы лились так, что ручеек на полу образовался, а потом смирился. Наступила апатия.

Не знаю, сколько бы я еще сидел, но кончилась война. Только это меня и спасло. Летом 1945-го повели меня к начальнику тюрьмы.

- Здравствуйте, гражданин начальник.

- Здравствуйте, Александр Георгиевич.

И вдруг... я почувствовал себя человеком. Я - Александр Георгиевич. Я снова - Александр Георгиевич!

- Мы вас сегодня выпустим, - сказал он, - но не сейчас, а когда стемнеет. Вы очень бледны... чтобы внимания не привлекать. Да, вам было тяжело, но вы же живы. Это главное. А знаете, что вас ожидало? Та дивизия, в список которой вы были занесены, попала в окружение и погибла в полном составе.

Я расписался, что сохраню тайну о том, что происходило со мной в тюрьме. В "деле" я увидел свою фотографию - взял ее и спрятал.

Проходят годы. Начинается XX сьезд партии. Разоблачают Сталина, Берию, деятельность НКВД. Я прихожу на прием к заместителю генерального прокурора.

- За что сидели?

- Не знаю. Обвинение не соответствует действительности.

- А вы знакомы с Анной Андреевной Занчковской?

- Нет.

- Вот ее адрес. Она написала на вас донос.

И читает: "Спиркин в беседе с Кагарлицкой назвал Сталина жестоким человеком".

Я пошел туда - я хорошо знал тот дом. Встретила меня седая, сгорбленная женщина, провела в свою комнату.

- Меня зовут Александр Георгиевич Спиркин. Знакомо вам мое имя?

- Нет.

- Странно. Я четыре года сидел. Я пережил год пыток. Десять лет несу на себе клеймо бывшего политического заключенного. И все это по вашей вине. Я не уйду, пока вы не расскажете мне правду.

И она рассказала. Была она дочерью генерала царской армии. Отца расстреляли, брата расстреляли, муж сидел, и сама она пятнадцать лет отсидела. Я все понял: она боялась и доносила на других, чтобы себя обезопасить. И еще я понял: произошла трагедия пострашнее ее и моей.

Захожу к Кагарлицким, сажусь за стол. Чувствую, они настроены враждебно.

- Вы думаете, - говорю, - вас посадил я? Я думал, что меня посадили вы! А посадила нас всех Занчковская.

Вскоре мы получили документы о реабилитации. Помню, как я услышал по радио, что приговорены к расстрелу Абакумов, Комаров, Радованский!.. Весь их отдел! Это же возмездие!!!

Проходят годы. Меня выбирают в члены-корреспонденты. После выборов в Академии наук еду я к директору Института государства и права. Он помогал мне, покровительствовал. Приезжаю с курицей, коньяком отметить победу. А жил он в особняке, в переулочке на Чистых прудах. Я ему и говорю: "Что это у вас за дом такой?". А там потолки метров шесть! Комнаты, как в Колонном зале! Люстра, как в Большом театре! И отвечает он:

- О!.. Это особый дом. Здесь жил Абакумов.

Еще одно возмездие!!! Знал ли Абакумов, что через много лет я буду сидеть в его доме и пить коньяк? А его кости уже сгниют к тому времени.

(Продолжение в номере 14(168))
Содержание Архив Главная страница