Содержание Архив Главная страница

Михаил ГОЛЬДЕНБЕРГ (Вашингтон)

"МОЙ ОТЕЦ, БЕЗУСЛОВНО, БЫЛ ОТВЕТСТВЕНЕН ЗА ПОЛИТИЧЕСКУЮ ОБСТАНОВКУ В СТРАНЕ"

(Интервью с Серго Микояном)

Не так давно в журнале "Вестник" было опубликовано интервью Н.Борисова с С.Микояном. Оно мне показалось несколько однобоким, не полностью отражающим сущность трагической и вместе с тем незаурядной фигуры А.И.Микояна в личном окружении Сталина. 30 лет Анастас Иванович Микоян не только находился рядом, но выполнял приказы и требования чудовищного монстра ХХ века. И вместе с тем в сознании старшего поколения он остался человеком неординарным, глубоким, способным на добрые поступки, однако вместе с тем вовлеченным в зловещие дела тоталитарной системы и до конца ей преданным. В его жизни что-то должно было быть такое, что постоянно ему напоминало о вечно человеческом, добром начале. И я подумал - наверное, семья. И не ошибся.

[Дети Микояна на коллективной даче в Зубалово]
На коллективной даче в Зубалово. Дети Микояна - Степа,
Володя и Алеша - на кузове автомашины. Ваня сидит на
порожке машины. 1932 г.

- Серго Анастасович, о вашем отце, осторожном, предусмотрительном и влиятельном политике времен сталинского террора написано и сказано немало. Да и вы в своих многочисленных интервью часто о нем рассказываете. Я хотел бы начать нашу беседу с вашей матери. Недавно прочел книгу Л.Васильевой "Кремлевские жены". Там почему-то не оказалось главы о вашей матери. Она была единственной "кремлевской женой", у которой было пятеро детей. Расскажите, пожалуйста, о ней.

- Я вам благодарен за этот вопрос. Всегда спрашивают об отце, а мне очень хочется , чтобы мама наша не была забыта. Хорошо, когда забывает Л.Васильева: она, как мне кажется, во всем ищет "клубничку", что-то порочащее и т.д. Сейчас все еще модно лить грязь на всех прежних обитателей Кремля без разбора, закрывая глаза на позорные факты нынешней жизни за его высокими стенами, включая невиданную коррупцию. Спасибо ей, Л.Васильевой, что она не пишет о моей маме. Спасибо и за то, что в другой книге, "Дети Кремля", она совсем забыла о пяти сорванцах, которые бегали по стенам Кремля, нарушая тем самым установленный режим его охраны. Представляю, сколько небылиц с чужих слов она бы о нас написала! Почему-то в таких случаях в Москве опрашивают не тех, кто знает, а тех, кто "слышал". Так поступал частенько и уважаемый мною историк Рой Медведев. Например, рассказывая об аресте моего брата Вани и меня, когда мы были школьниками, он допустил много неточностей. А почему бы не встретиться с участниками событий - благо они пока живы - и не записать все точно? Как историк по профессии, я этого не понимаю.

Но вернемся к моей маме, Ашхен Лазаревне. Девичья фамилия ее была Туманян. Впрочем, она и оставалась по закону Туманян, ибо они с отцом никогда так и не зарегистрировали свой брак, хотя прожили в любви и верности 42 года. Мы с братьями, когда их вспоминаем, шутим, что отпущенные Богом на наш род семейные добродетели родители взяли себе практически целиком, оставив нам совсем немного.

Наша мама была очень скромным, застенчивым, добросердечным, честным и наивным человеком. Семья была ее основным делом и интересом. А в семье на первом месте был муж. Каждое утро она выкладывала ему всю одежду, подбирала галстуки, пришивала пуговицы, сводила все пятнышки, которые другие просто бы и не заметили. В воскресенье мы ходили на цыпочках, чтобы, не дай Бог, не потревожить его сон - он отсыпался за всю неделю. За столом какое-то блюдо было только для него. Никто из нас не сомневался в правильности приоритетов ее любви и внимания.

Она была чрезвычайно аккуратной, чистоплотной, организованной. Пожалуй, она была чересчур беспокойной в этих своих качествах. Например, собираясь на юг, она начинала стирать, подшивать, укладывать вещи за неделю-две. С утра в день отъезда она уже так волновалась, будто должно было произойти нечто невероятное. К ней нельзя было обращаться по другим вопросам, кроме отъезда. На вокзал она приезжала часа за полтора, хотя поезда тогда подходили к платформе за час. Часто волновалась она и по другим случаям, не заслуживающим переживаний. Представляете, какое напряжение для ее нервной системы было то, что действительно заслуживало волнения? Например, придет ли отец домой под утро или нет? Под утро - потому что таков был режим работы, установленный Сталиным. А многие так и не приходили.

Мама всегда его ждала. Если и засыпала, то на кушетке (как она говорила), одетая, чтобы встретить его, напоить чаем или покормить - хотя обычно он в еде не нуждался, ибо приезжал со знаменитых сталинских ужинов. Но он нуждался в ее внимании, в живой душе дома, которой она всегда и была. Она понимала, что после тяжелого дня, насыщенного работой, и ночи у Сталина, полностью непредсказуемой и переполненной нервным напряжением, ему надо расслабиться, поговорить с близким человеком.

А когда арестовали Ваню летом 1943 года? Он ведь просто не пришел к ужину с речки. Она думала - утонул, попал под машину и т.д. Звонили в морги, в милицию, в больницы Одинцовского района. Даже я не мог лечь спать, видя, как она переживает. Наконец, раньше обычного, приехал отец и сказал: "Не волнуйся, Ваню арестовали". Неплохо звучит, верно? Меня тоже взяли так, чтобы я не смог ее предупредить. У нее было повышенное кровяное давление, напрямую зависевшее от переживаний. Думаю, ее всю жизнь мучила мысль, что она послала Володю (второго по старшинству сына) на смерть, когда в 1942 году поощрила его настойчивость отправиться на Сталинградский фронт, хотя командование оставляло его в частях ВВС, защищавших Москву. Степан летел в Сталинград, а Володю в его 18 лет и всего лишь с ускоренным курсом обучения на летчика-истребителя (в несколько месяцев вместо двух лет, как учился Степан) не брали! Но он настоял, чтобы отец вмешался, мама поддержала. Такова была единственная протекция Микояна своим детям за всю его жизнь. Ни о ком из нас он никогда никого не просил.

Высокое давление привело маму к двум инфарктам. В 1962 году, когда отец (и я с ним) был на Кубе в связи с Карибским ракетным кризисом, она умерла. Но я стараюсь вспоминать ее в лучшие годы, когда она радовала нас своей лучезарной улыбкой, сверх меры восхищалась моей первой опубликованной статьей, всерьез сердилась на своего брата Гая, который стал за что-то слегка критиковать мой текст. Гай с такой любовью смотрел на нее, когда она сердилась, что этот эпизод всегда у меня перед глазами. В общем, у нас была прекрасная мама, все отдававшая семье. К тому же она обладала незаурядной внешностью, у нее было лицо особой красоты, какие бывают только у людей с чистыми помыслами и доброй душой. Ее любили все, кто ее знал. Теперь вы понимаете, почему она никогда не вмешивалась в политику, тем более не лезла в нее, как некоторые персонажи Л.Васильевой?

- У вас в доме была прислуга?

- Да, примерно с 1927 года появилась очень хорошая женщина из деревни Щигры, Курской губернии, по имени Даша. У нее была взрослая дочь, которую мы очень любили, ждали ее редких приходов. Но Даша - а после ее смерти были другие - занимались готовкой и уборкой. Последнее - по строгим указаниям мамы. Воспитывала нас мама. Отец мог это делать только по воскресеньям (в субботу тогда работали). Еще мы видели его ежедневно, когда он приезжал обедать около семи часов вечера. Сидя за столом, он читал служебные бумаги, разговаривал с нами, с мамой. Нас расспрашивал об учебе, о других делах, комментировал наши рассказы. Зная, что я много читаю, люблю историю, спрашивал меня о прочитанном, иногда выбирал мне книги. Помню, отобрал из огромных книжных шкафов, стоявших в длинном коридоре нашей кремлевской квартиры, "Смерть Вазир-Мухтара" Тынянова, "Саламбо" Флобера, "Фараона" Сенкевича. Мама сказала:

- А не рано ему читать это? (мне было лет 13).

- Хорошие книги никогда не рано читать, - ответил он.

Кстати, по воскресеньям мама ему рассказывала о прочитанном ею, причем с горячностью и переживаниями, будто сама жила жизнью персонажей. Он с нежностью в глазах улыбался и говорил:

- Ашхен, ты благодарный читатель. О таких читателях, как ты, писатели должны мечтать!

Нас отец воспитывал, скорее, своим существованием и известными нам его взглядами о том, что можно было делать, а что нельзя. Зато мама была постоянно в курсе всего или почти всего. Иногда "амортизировала" наши отношения с отцом, когда мы выходили за рамки дозволенного. Иногда даже она не могла этого сделать. И тогда нам доставалось. Отец сердился - и это было самым страшным наказанием. Физические наказания не применялись никогда, даже в раннем детстве. Это сберегло в нас чувство достоинства, несмотря на строгость воспитания. Самым недопустимым поступком в семье считался обман. Мы рисковали только умалчивать. Один раз, в 8-ом классе, я по недоразумению обманул отца - и потерял его расположение на много месяцев. Алексей обманул более серьезно - и на год или больше остался вне дома (он тогда учился и жил в общежитии Военно-воздушной академии в Монино). Отец высказался против его женитьбы на женщине, о которой слышал плохое, Леша сказал, что жениться не собирается, а оказалось, что за два дня до этого они уже оформили брак. Уточняю: отец невероятно рассердился не за выбор женщины, а за обман. Потом Лешу помирил с отцом Василий Сталин, который хорошо относился к моим старшим братьям-летчикам. Но этот конфликт стал новым потрясением для мамы.

- Сколько было вашему отцу, когда он овдовел?

- 67 лет.

- Значит, он прожил практически один 16 лет. Как он жил все эти годы, если привык, что за ним так тщательно ухаживала жена?

- Я уже сказал: в доме была прислуга, с любовью и уважением относившаяся к нему. Традиции пытались соблюдать. Мы часто навещали его. И он еще очень любил, когда приезжали внуки. Наши жены в меру возможности тоже следили за порядком в доме. Была еще секретарь-стенографистка, приставленная к нему КГБ.йОн, конечно, нуждался в стенографистке, ибо диктовал свои воспоминания. Но КГБ, наверняка, исходил из своих интересов: знать и влиять. Стенографистка уговаривала его сказать публично или написать, какой выдающийся человек Л.И.Брежнев. Отец твердо отвечал: "Никогда!" В последние годы она стала делать вид, что заботится о его одежде и питании больше, чем прислуга. Одновременно докладывала в КГБ обо всем, кто с кем и о чем говорил. Однажды она нам об этом проговорилась, когда выпила лишнего за столом. Отец, кстати, никогда не пил больше двух-трех бокалов столового вина. Водку не пил вообще, коньяка мог выпить глоток, чтобы оценить букет - ведь под его руководством в стране создавалась и винно-коньячная промышленность, как и вся пищевая.

- Где познакомились ваши родители?

- Они познакомились еще в школьные годы. Были дальними родственниками. Отец учился в духовной семинарии в Тифлисе, а на лето возвращался в горную деревню Санаин, где родился. Мама жила в соседней деревне, на другом плато, за ущельем. Она училась в гимназии. Однажды отца попросили, чтобы он с ней позанимался как репетитор. Мама рассказывала, что отец был строгим учителем. А опыт у него был: он прирабатывал на питание тем, что репетиторствовал со слабыми учениками в Тифлисе вне семинарии. Так начались их знакомство и любовь. Когда в 1917-ом он уезжал в Тифлис, у них встал вопрос о женитьбе. Но отец сказал, что уходит в революцию, с ним всякое может случиться. "Если меня убьют, ты станешь молодой вдовой. Тебе это осложнит жизнь", - сказал он. Решили отложить женитьбу до его возвращения. Но он не вернулся, а вызвал ее в Нижний Новгород, куда был направлен в 1920 году. Ни в церковь, ни в ЗАГС они так никогда и не пошли. Так что можно считать, что все пятеро сыновей были "незаконными", во всяком случае, внебрачными.

- В 20-х годах Анастас Иванович получил личную дачу в подмосковной деревне Зубалово.

- Вот и видно, что все это вы знаете понаслышке. Он получил разрешение жить на коллективной даче, где уже жили 7-8 других семей. Я там вырос. Деревня называется Калчуга, станция электрички - Усово, а Зубалово - это два поместья бывшего бакинского нефтепромышленника с фамилией Зубалов, превращенные в дачи. Сталин жил в доме сына Зубалова, в полукилометре от нас, за отдельным кирпичным забором. Он жил только со своей семьей. А в нашем Зубалово в двух отдельных домах жили, кроме нас, Дзержинские (вдова Софья Сигизмундовна, сын Ян и невестка Люба с их сыном Феликсом), Караханы, польский коммунист Варский, родственники Сталина по линии двух жен: Аллилуевы (2 семьи, 8 человек) и Сванидзе (3 человека). В третьем доме на общей территории жил Ворошилов. Когда он переехал в построенную ему дачу, вместо него вселился Ян Гамарник. У всех были дети разного возраста. Соответственно, мы все дружили - по возрастам. Ваня и я - с детьми Аллилуевых (Сережей, Сашей, Ксенией, Кирой), старшие братья - с Ветой Гамарник, с Васей Сталиным, позже и со Светланой Сталиной.

В 1937 году Сванидзе, Варский, Караханы, муж Анны Сергеевны Аллилуевой - ответственный сотрудник НКВД Реденс - были репрессированы. Потом была эвакуация в Куйбышев. А после возвращения из эвакуации, в мае 1942 года, мы остались одни на всей даче. Правда, наша семья быстро росла: уже в 1951 году у родителей было 4 невестки и 5 внуков и внучек.

- Ваша мать дружила с Надеждой Аллилуевой?

- Да, хотя и не близко. Я помню еще, как иногда родители ходили в гости к Сталину, как мама переживала смерть Нади.

- Вы дружили с Василием Сталиным?

- Я был младше лет на восемь. В детстве это огромная дистанция. Василий очень любил брата Володю, обладавшего каким-то особым обаянием. Летчики его полка десятки лет спустя говорили об этом. Они считали его не по годам серьезным и зрелым, обладавшим данными для быстрого профессионального роста. Василий в начале войны был инспектором ВВС.йПод его особым покровительством был полк, оборонявший небо Москвы на дальних подступах, - в 1942 году он располагался под Вязьмой. Володя и Степа тоже были в этом полку - самые неопытные, ибо у других были ордена и медали, свой счет сбитых самолетов. В августе немцы двигались к Волге с двойным превосходством в воздухе. Командование ВВС решило направить полк на северный фланг Сталинградского фронта. Командир полка, Герой Советского Союза майор Клещев решил оставить Володю под Москвой, считая, что у него еще нет опыта для предстоявших тяжелых боев. Володя негодовал, что его избавляют от опасности "по блату", хотя Степан был в списках для отправки. Володя пришел к отцу и сказал, что ему мешает его фамилия.

- Чем плоха твоя фамилия? - спросил отец.

- Из-за нее меня не посылают на опасный фронт!

- Твоему командованию виднее, кого посылать.

- Не в этом дело. Позвони в ВВС, пусть меня тоже отправят.

- Пойдем посоветуемся с матерью. Как она скажет, так я и сделаю.

Мама ответила, что в тяжелые для Родины времена он должен быть там, где его товарищи по полку. Володя погиб в первом же бою, успев сбить 2 немецких самолета. Ему едва минуло 18 лет. Маме сказали, что он пропал без вести, и она годами ожидала известий о нем. Даже после войны она надеялась, что он окажется среди освобожденных пленных. Потом Алеша ей рассказал со слов летчиков полка, как было дело.

Отец, конечно, тоже переживал, но молча. Они радовались, что двое внуков получили имя Володи. Его фотографии, а также портрет работы художника и скульптора Никогосяна были на видных местах. Вслух отец заговорил на эту тему, когда ему уже было 80 лет и мы к нему приехали все четверо по какому-то поводу. Неожиданно за ужином он произнес тост за своих сыновей (этого раньше никогда не было!): выразил удовлетворение тем, что каждый из нас стал человеком, что-то значил в своей профессии и никогда его не просил о поддержке.

- Я никогда не оказывал вам протекции. Было одно исключение - оказал протекцию Володе, послав его на смерть, - заметил он с неизбывной печалью в глазах.

После войны Вася Сталин сблизился с Алешей, у которого были гусарские привычки и характер. Степа был более сдержанным, дружба с Васей у него была менее близкой. Зато Светлана стала дружить со Степиной женой Элей и часто бывать у них в доме. Я тоже там часто бывал.

Первый муж Светланы Аллилуевой Гриша Морозов уговорил меня по окончании школы подать заявление не в МГУ на исторический факультет, как я собирался, а в Институт международных отношений, где он сам учился. Он убедил меня, что образование их истфак дает не хуже, чем университет. И оказался прав.

- Вы были последним, пятым, ребенком в семье и родились в 1929-ом - в год 50-летия Сталина. Тогда в юбилейном номере "Правды" была опубликована хвалебная статья Анастаса Ивановича, посвященная тирану, под красноречивым названием "Стальной солдат большевистской партии".

- Я ее не читал, но уверен, что она была в духе времени. Кстати, в 20-х годах отец еще искренне и хорошо относился к Сталину.

- Когда ваш отец познакомился с "вождем народов"?

- Они познакомились в 1919 году в Закавказье.

- Как ваш отец оказался в Центре?

- В центре России? Его направили в Нижний Новгород в 1920 году. Там было неспокойно. Промышленность и торговля не оправились после гражданской войны. Отец должен был стать секретарем губкома партии. Но нравы тогда в партии были демократичными. Ему сказали, что мнение Москвы их не интересует, они на месте сами разберутся, кого куда избрать. Ввели его лишь в члены губкома. Он стал активно работать на хозяйственном поприще, добился успехов в деле и личного авторитета. И был избран секретарем. Сами понимаете, что для этого нужны были незаурядные способности. Молодой человек с Кавказа, говоривший по-русски с акцентом, пришелец со стороны - в старом промышленном центре...

- Пожалуй, никто так долго не находился в высших "коридорах власти", как ваш отец. Он был верным соратником Сталина и никогда ему не возражал. И лишь однажды, в 28-ом году, когда Сталин впервые вынес на общественный суд свои разногласия с Бухариным, Микоян в своем выступлении в Институте Красной профессуры вместе с Томским и Рыковым занял нейтральную позицию. После этого у него никогда не было смелости высказать Сталину свое мнение, как позднее он позволял себе это с Хрущевым и Брежневым. Понимаю, что время было другим.

- Можно подумать, что вы были с ними рядом все те годы! Прочитайте выступления Микояна на съездах и пленумах ЦК. Например, XV съезд: он предлагал добиться повышенной продажи хлеба крестьянами путем переброски в сельские магазины товаров из города, даже за счет города, если не хватит товаров. Это означает, что он предлагал решать крестьянский вопрос экономическим путем, а совсем не по-сталински. А уж в личных разговорах он не соглашался много раз. Я знаю много конкретных эпизодов - вплоть до 1952 года. Другое дело - он всегда чувствовал невидимую грань, когда спор мог перейти в непоправимую и гибельную для него конфронтацию. Подобная интуиция, а также гибкость в манере ведения спора много раз выручали его.

- Может быть, Анастас Иванович высказывался критически о Сталине в кругу семьи?

- Это было просто невозможно. Во-первых, все прослушивалось. Во-вторых, мы были детьми и могли по наивности передать кому-то. А стукачей вокруг вертелось много. Лишь иногда он косвенно высказывался так, чтобы мы поняли, а те, кто прослушивал, не могли бы придраться. Пример - "дело врачей", 1952 год. Среди арестованных врачей были такие, кто бывали у нас дома, лечили, обедали вместе. Мама спросила:

- Как же так ? Мы же их хорошо знаем. Прекрасные врачи, хорошие люди. Разве они могут быть врагами?

При мне отец ответил, но не прямо на вопрос. Он сказал матери, что "товарищ Сталин приказал, чтобы их били, а они бы написали для правительства специальное руководство, как нам надо жить, чтобы быть здоровыми".

Мама, не поняв, конечно, игры отца, спросила:

- Зачем же для этого арестовывать, да еще бить? - при этом даже голос у нее сорвался, а на лице появилось мучительное выражение. - Их можно было попросить написать такое руководство дома, на свободе.

На что отец ответил громко:

- Товарищ Сталин считает, что, находясь в тюрьме, они напишут правду.

Мне лично все стало ясно: отец объяснил, из-за кого невинные люди в тюрьме и кто виноват в том, как с ними обращаются. Думаю, мама тоже поняла: она больше ничего не сказала. Она всегда переживала за других людей, то есть ей было свойственно "сопереживание", которое, по-моему, отличает хорошего человека от плохого.

- Вас назвали в честь Серго Орджоникидзе. Он был ближайшим другом вашего отца. Анастас Иванович рассказывал о его судьбе, о его самоубийстве или тоже боялся, что кто-то подслушивает?

- Мне было семь с чем-то лет, так что мне он, конечно, ничего не говорил. Но мама знала о самоубийстве, продолжала дружить с вдовой Зинаидой Гавриловной. Я об этом узнал, когда подрос.

- А в дни самоубийства Серго в вашей семье обсуждалась эта страшная трагедия?

- Среди взрослых - да. Помню траурно оформленный Колонный зал, гроб с телом, почетный караул, помню трагическое выражение лица мамы, слезы Зинаиды Гавриловны. Ощущалась какая-то тайна. Отец был мрачен и ни с кем не говорил. Гостила мамина сестра из Баку, они шептались с мамой. Участвовал и брат отца Артем, авиаконструктор, тогда еще начинающий. По-моему, в доме никто не верил в газетную версию о сердечной недостаточности.

- А что говорили в вашей семье об этом после смерти Сталина?

- Обсуждалась версия об убийстве Серго прямо в его квартире. Дело в том, что из комнаты, откуда раздался выстрел, была дверь на лестницу, ведущую во двор. Якобы дверь, вопреки обыкновению, была не заперта на ключ. Но отец сказал:

- Нет, я так не думаю. Серго мне несколько раз говорил о своем намерении уйти из жизни, потому что не мог больше терпеть. Я его отговаривал. Но последний раз он говорил об этом незадолго до своей кончины.

Брат моей мамы Гай был военным разведчиком, до войны работал в ГРУ. Нередко был более откровенным, чем другие, иногда казался чуть циничным. Кстати, в советском режиме он разочаровался давно и не очень скрывал это в 50- 60-е годы. Так вот, он тогда сказал:

- А может, Сталин не знал об этом и решил дело по-своему?

Все же отец не согласился с такой трактовкой смерти Орджоникидзе.

- Думаю, вы понимаете, что все ближайшие кремлевские соратники Сталина в одинаковой степени повинны в тех злодеяниях, которые творил "вождь всех народов" в течение почти 30 лет?

- Нет, "в одинаковой степени" - это неправильно. Так не бывает. И не было в действительности. Речь ведь идет о живых и разных людях, а не о стандартных помидорах в супермаркете.

- Имеются многочисленные факты, подтверждающие это. К примеру: в 37-ом году, самом страшном году сталинского террора, Анастас Иванович сделал доклад, посвященный 20-летию ВЧК-ГПУ-НКВД, в котором сказал буквально следующее: "Учитесь у товарища Ежова сталинскому стилю работы, как он учился и учится у товарища Сталина". Неужели его кто-то заставил так говорить?

- Я вам отвечу, так как знаю закулисную историю доклада. Еще до юбилея Сталин предложил отцу занять место наркома внутренних дел. Отец решительно отказался.

- Разве возможно было отказаться от сталинского своеволия?

- Поскольку это было, значит, возможно. Он мотивировал тем, что является хозяйственником, не может и не будет менять характер работы. Категоричность отказа отец "самортизировал" аргументом, что от него будет больше пользы в хозяйственной работе. Сталин вспомнил об этом разговоре, возможно, расценил как желание отца остаться в стороне от "ежовщины" и потому провел в Политбюро поручение Микояну выступить на юбилее. Тогда отец сделал ответный ход: он потребовал от НКВД полный текст доклада, в котором не поправил даже запятой. Он не хотел ничего говорить от себя по такому поводу, но раз уже было принято обязывающее его решение, принял единственно правильное решение, на мой взгляд: предпочел выступить в роли диктора, озвучившего текст, подготовленный на Лубянке. Сохранилась кинохроника этого заседания. У Микояна вовсе не юбилейное, а мрачное, даже сердитое выражение лица.

Мой отец, безусловно, был ответственен за политическую обстановку в стране. Этого снять с него нельзя, я и не пытаюсь. Но не надо упрощать историю. Микоян всю жизнь стремился заниматься полезной обществу хозяйственной работой и, насколько мог, оставаться в стороне от сталинской мясорубки. Или даже пытаться кое-кого спасти. Такие попытки зафиксированы. Не всегда они были удачными. Но кое-что можно записать в его актив. Например, освобождение командарма Ефремова - это прямая его заслуга. Он принял участие и в том, что в начале войны Б.Л.Ванникова прямо из тюрьмы доставили в кабинет к Сталину и назначили наркомом вооружений. Вытащил он из тюрьмы и своего школьного друга Андреасяна. Но все это было возможно только путем личного разговора с самим Сталиным. Став наркомом внешней торговли, Микоян добился от Сталина указания НКВД "не вмешиваться в работу Внешторга". На тогдашнем языке это означало не арестовывать его сотрудников. А это тысячи и тысячи спасенных людей, считая с семьями и близкими. Ведь НКВД создавало "разветвленные заговоры".

Иногда его вмешательство не имело успеха. В 1937 году, в Армении, в окружении Маленкова и Берии, с письмом Сталина, которое он зачитал активу компартии Армении (о том, что враги народа свили гнездо в руководстве партии), Микоян поставил свою подпись на списке из 300 человек, подготовленном НКВД. Это, конечно, позорный факт в его биографии. Но одна деталь заслуживает особого внимания. Он вычеркнул из списка одну фамилию - Даниила Шавердяна, своего учителя, рекомендовавшего его в партию в 1915 году. Однако никаких последствий его особое мнение о Шавердяне не имело, того арестовали вместе со всеми. Эта деталь обесценивает мнение, что подпись высокого партийного руководителя имела значение. Скорее, она была формальностью, а не утверждала в действительности списки, составленные в НКВД. Только Сталин и отчасти Молотов имели подлинное право подписывать или не подписывать и этим что-то решать по существу.

На совести отца есть еще одна подпись - на решении Политбюро о Катынском деле. Думаю, у местных руководителей типа Хрущева таких подписей были сотни. С одной стороны - это позор, с другой - их личная трагедия, так как их подписи ничего не меняли в судьбе обреченных людей. Этого не понимает автор статьи в "Новом русском слове", названной "Сто тринадцать дней Лаврентия Берии". Считать Хрущева палачом (по "его" спискам прошло более 200 тыс. человек), а Берию - борцом против произвола НКВД - значит кощунствовать, издеваться над историей. Ссылки на профессора Наумова, работающего с А.Н.Яковлевым в Комиссии по реабилитации, говорят только о чрезвычайно низком уровне этой комиссии. Видимо, и самому Яковлеву она нужна для собственного возвеличивания, а не для выяснения исторической истины.

(Окончание см. в "Вестнике" #14))
Содержание Архив Главная страница