Содержание Архив Главная страница

Ян ТОРЧИНСКИЙ (Чикаго)

ПОЛПОРЦИИ (Окончание)

(Начало в номере 11(165))
    Лариса боялась, что может возникнуть неловкое молчание, и, значит,
нужно разойтись по комнатам и ложиться спать. Но она ошиблась:
в отсутствие своего приятеля все нити разговора взял Сергей.
Оказалось, что он много знал и видел и что он великолепный рассказчик.
Слушать его было легко и интересно. Он обходился без жестикуляции
и не пытался разыгрывать свои рассказы в лицах, но Ларисе казалось,
что какие-то незнакомые люди появляются в ее комнате и садятся
вокруг стола. А иногда она видела их возле ночного костра на
берегу реки, или в светлых аудиториях, или под бездонным черным
небом, как на картинах ориенталистов. И они рассказывали Ларисе
и друг другу что-то смешное или грустное, радостное или тревожное,
но всегда жизненно важное. А потом они исчезали бесследно, и
на их место приходили другие мужчины и женщины.
    И еще Ларисе казалось, что не только руки Сергея, но он весь
сделался источником странного тепла, которое пронизывает и пропитывает
ее тело, и оно становится прозрачным и невесомым. Боясь окончательно
потерять над собой контроль, она спросила:
    - А вы не пробовали записывать свои рассказы?
    - Пробовал. Ничего не выходит. Когда рассказываю - вроде получается.
А начинаю писать - самому тошно делается.
    И, минуту спустя:
    - Однажды я с партией геологов оказался в горном Алтае (- ...А
вы геолог? - Геолог тоже). Красота такая, что описать невозможно.
Непостижимые места. А люди местные, алтайцы, еще непостижимее.
Все им дала цивилизация: и ружья автоматические, и электричество,
и телевидение. А они, как были детьми природы, так и остались.
Говорят, что они до сих пор язычники, и жертвоприношения человеческие
у них есть. Поэтому нас предупреждали: не дай Бог кому-то от
партии отбиться, сто лет потом будут искать и не найдут. Но мы
в такие дебри забрались, где и алтайцы не бывают. Провизия у
нас кончилась, патронов осталось три штуки, картечью заряженных,
- вдруг медведь или рысь, да мало ли что, а еще пистолет у начальника
партии. И рация вышла из строя. И, как на грех, Женя Шпачук ногу
сломал. Мы его то на носилках, то на спине, а временами на вытянутых
руках, потому что иначе не пройти. Его замучили и сами с ног
падать стали. И вот Женя начал просить, чтобы мы его оставили,
а сами выбирались. "Потом, - говорит, - вернетесь. Дайте мне
пистолет на всякий случай и идите...." На всякий случай - ежу
понятно, что он имел в виду. И, представляете, нашлись такие...
словом, начали поговаривать: "А ведь он прав. И сами погибнем,
и его погубим", - ну, и так далее. И тогда наш начальник сказал:
"Если от кого-нибудь слово об этом услышу, измордую до полусмерти.
А тебе, Женька, первому морду набью, чтоб другим неповадно было".
Не знаю, чем бы это кончилось, но нас увидели с военного вертолета
и прислали бронетранспортер. И, знаете, что самое страшное? Я
уверен, поклясться могу, что каждый из нас хоть на секунду, а
подумал, что это единственный выход - оставить товарища на погибель.
А если бы мы сделали такое, что потом было бы? Как бы мы людям
в глаза смотрели, как детишек воспитывали, если мы уже не люди,
а не знаю кто? И где черта, за которой ты хуже зверя становишься?
Далеко, близко - где? И у каждого ли она есть, или у многих,
или, наоборот, у подонков только? Не знаете? И я не знаю...
    Он замолчал, уходя в себя. Лариса подумала, что, наверное, Сергей
и есть начальник партии. Ей вдруг пришло в голову предложить
ему свою помощь: она запишет рассказ и отредактирует его, а потом
пристроит в какой-нибудь журнал. У нее такие возможности были.
Но не сказала ничего, а молча ждала, когда он вновь заговорит.
Ларисе все время казалось, что вот сейчас Сергей скажет ей какие-то
необыкновенные слова (или непостижимые, как он любит говорить),
которые изменят в одночасье всю ее жизнь, и она станет совсем
такой, как все, и это будет настоящее счастье. А она в благодарность
за это подарит ему все, что у нее есть, всю себя, на целую жизнь
или на одну ночь - это уж как получится или как он захочет. Вот
сейчас - ну!
    Но Сергей заговорил совсем о другом.
    - Помню в Афганистане... Солдаты мои кричат: "Отомстим за капитана
Глебова!" А кому мстить? Тем, кто его убил, - так их и след простыл...
Конечно, у него под Тулой двое сыновей остались, но если мы местных
пацанов сиротами сделаем, его детишкам легче будет? И вообще
- мужиков здешних не видно. Они же "духи" - сделали свое дело
и исчезли. А в кишлаке, или как он там называется, старики и
женщины. Что же, им мстить за капитана, которого, кстати, они
сюда не звали? Чем же мы тогда лучше душманов? Но я чувствую:
если хоть слово скажу, меня собственные бойцы на части разорвут.
А с другой стороны, когда вспоминаю, в каком виде мы капитана
нашли (об этом не только рассказывать, думать страшно), хочется
там все с землей сравнять, чтоб камня на камне и ни единой живой
души не осталось! И чтоб своими руками... А я ведь гуманитарное
образование получил, и родители меня добру и милосердию учили
- куда же вся наука девалась?
    Лариса увидела за его спиной коричневые горы и молоденьких ребят
в пятнистом маскировочном обмундировании, еще не знающих жизни,
но уже отравленных жаждой убийства, и каких-то заросших бородами
людей в грязных бешметах и чалмах, подкарауливающих наших солдатиков
за каждым поворотом, и тело незнакомого ей капитана, разделанного,
как на мясницкой колоде. Потом все исчезло. Сергей молчал, видимо
подавленный тяжестью воспоминаний. Лариса поняла, что больше
ей ничего не услышать, и всполошилась:
    - Господи, ведь два часа ночи! Идите в ванную, мойтесь, там чистое
полотенце повешено на отдельном крючке, а я пока вам в кабинете
отца постелю.
    Когда полчаса спустя Лариса улеглась в постель, то быстро уснула,
утомленная неожиданно затянувшимся вечером. Как уткнулась по
привычке носом в ковер, висящий на стенке, подарок отца, так
мгновенно вырубилась, словно провалилась.
    Обычно Ларисе ничего не снилось, но сегодня было все иначе. И
ей приснилось, что она пробирается по каким-то непроходимым местам
- это был горный Алтай, а за ней гонятся какие-то люди - афганцы?
- и кричат: "Отомстим за нашего капитана! Вот она! Я ее знаю,
смотрите!" И кто-то хватает за плечо и тянет, стараясь повернуть
к себе лицом. Открыв глаза, Лариса с удивлением поняла, что ее
в самом деле настойчиво тянут за плечо. Она села и в слабом свете
ночника - мраморная сова с янтарными глазами - увидела Сергея,
сидящего на краю постели. Его голая грудь, заросшая темной шерстью,
находилась в полуметре от лица Ларисы.
    Еще не решив окончательно, снится ли это или происходит на самом
деле, она спросила:
    - Чего вы хотите?
    - Подвинься.
    - Зачем?
    Второй вопрос прозвучал еще глупее, чем первый.
    И услышала в ответ:
    - Как же иначе. А может, ты по-другому любишь - пожалуйста.
    Теперь она совсем проснулась и все поняла. Вот, значит, что.
Не будет никаких непостижимых слов. И никаких подарков ему от
нее не нужно, сам возьмет. Да пусть берет, не жалко. Но нельзя
же так, по-хозяйски. Хоть бы погладил, попросил, поцеловал или
силой попытался взять, что ли. А он - будто в стойло пришел к
лошади или кто там в стойле живет. Но ведь даже лошадь сначала
по шее потреплют, сахару дадут или горбушку посоленную, а потом
уже запрягают. Выходит, она и на лошадь не тянет, а так, словно
вещь какая-то, телевизор - повернул ручку и ждет, вот помелькает
три-четыре секунды, и появится на экране нужное изображение...
Что у нас сегодня по этой программе? Кажется, эротика...
    - Ну что? Да не бойся, я не мальчик, не пожалеешь! И без последствий.

    Его деловой тон окончательно рассердил Ларису.
    - Слушайте, вы, может, чего-то не поняли? Вы ночуете в моем доме,
но не со мной же, это разные вещи.
    - Ох, и разводишь же ты канитель. Ведь я...
    - Именно - вы, - перебила его Лариса. - А я сегодня не дежурю
по городу в качестве "скорой помощи". Позвоните по 03, если невтерпеж.
    Если бы он видел, что Лариса боится его, вжимается в угол, старается
натянуть одеяло, последнюю защиту, еще неизвестно, как обернулось
бы. Но она сидела совершенно спокойно, подтянув колени к подбородку
и опираясь спиной на подушку. Одеяло свалилось на пол, а рубашка
небрежно сползла с плеча - того самого, за которое только что
тянул Сергей. Все это озадачивало его, но он еще на что-то рассчитывал.
    - Ведь тебе же хорошо будет...
    Ах, вот как. Ну, тогда получай:
    - Вы, оказывается, обо мне заботитесь. Спасибо. А, может быть,
вы хотите за постой расплатиться? Напрасно. Во-первых, это бесплатно,
а во-вторых, не слишком ли дорого вы свои услуги оцениваете,
даже если по гостиничным тарифам?
    Сергей издал странный свистящий звук - выругался или выдохнул
воздух сквозь стиснутые зубы, повернулся и вышел. Глядя ему в
спину, Лариса поняла, что он совершенно голый. Приготовился,
значит, чтоб ни минуты не терять. Молодец... Нет, это она молодец!
Осадила нахала, ишь как выскочил, и за себя постояла.
    Но потом ее мысли приняли новый оборот: за себя постояла... Вернее,
посидела. А для чего? Что она доказала, кому, зачем? Тоже мне
Джульетта нашлась с университетским дипломом, романтики ей захотелось,
чтобы шепот, робкое дыхание, трели соловья. Дура набитая. В кои-то
веки была возможность согреть человека и самой согреться, узнать,
наконец, как это получается на самом деле, о чем ее товарки чуть
ли не с восьмого класса рассказывали, не стесняясь, с деталями,
которые она не всегда понимала.
    Здесь, совсем некстати, Лариса вспомнила вдруг, как однажды спросила
у своей однокурсницы о чем-то таком... Та удивленно округлила
глаза:
    - Ты вправду не знаешь? Ну, Лариса, ты даешь... Нет, ничего я
тебе не скажу. Пусть тебя мужик какой-нибудь просвещает, чтоб
сразу - и теория, и практика....
    "Да, ушла практика, только задница голая мелькнула", - грубо
подумала Лариса. Теперь ее бил нервный озноб. И тут, совершенно
неожиданно, к ней пришла удивительная мысль: я сейчас встану
и пойду к нему. И скажу: тогда я не хотела, а сейчас хочу. Потому
что я здесь хозяйка, и я сама решаю. А что решаю? -ладно, потом.
Он не посмеет отказаться, а иначе - вон из дому, ночью, на мороз.
Она не подумала, что в мае морозов не бывает, очень уж хорошо
звучала мстительная фраза: "Ночью, на мороз". Жалко, конечно,
что нельзя голой прийти, как он: если Сергей увидит ее левую
ногу, тогда, конечно...
    Вспомнив о больной ноге, Лариса поняла, что никуда она не пойдет,
ничего у нее не получится , не судьба, значит, как в анекдоте:
не с нашим счастьем... Ну что ж, может, оно и лучше. По крайней
мере, ей не будет казаться, что слышит за спиной чей-то ехидный
шепот: "Ишь, обрадовалась. Воспользовалась случаем. Откусила
кусочек у чужого пирога, полпорции..."
    Стало холодно. Лариса свернулась под одеялом и, согревшись, уснула,
на этот раз без сновидений. Разбудил ее будильник. Поднявшись,
Лариса почувствовала, что события этой ночи не прошли бесследно.
Голова была тяжелой, ломило поясницу, противно ныла больная нога.
Но что делать, не к врачу же идти с такими пустяками. Она надела
халат и направилась в ванную. Когда после взбодрившего ее душа
Лариса вошла в столовую, Сергей уже сидел там, выбритый и причесанный,
его волосы, смоченные водой, заметно потемнели. Увидев Ларису,
он высоко вскинул руки, как футболист, забивший гол.
    Потом они молча завтракали. Говорить не хотелось обоим. Наверное,
все было сказано накануне. И Лариса была ему благодарна за то,
что он не пробует заговорить, объясниться или попросить прощения.
Значит, все забыто и отрезано. Ну и слава Богу!
    Допив кофе, Сергей поблагодарил Ларису и спросил:
    - Можно позвонить по телефону?
    - Конечно.
    Чтобы не стеснять его, она пошла в свою комнату переодеваться.
Вернувшись через пятнадцать минут в переднюю, Лариса услыхала
через неплотно прикрытую дверь кабинета голос Сергея и, услышав,
оцепенела.
    - Что я тебе, Аркадий, врать буду? Все женщины одинаковы, своего
не упустят... А она что - особенная? Брось, просто вы лирики,
стихи пишете, а я, физик, эксперименты провожу... Ничего, довольна
мила... Нога, как нога... Да? А я и не заметил... Ага - сладкоежка!
    Кровь ударила Ларисе в голову с такой силой, что, казалось, проломит
череп. Алая краска позора залила лицо, шею, даже грудь и спину.
    Господи, да возможно ли такое? Куда делся человек, который нес
на руках больного товарища через дебри горного Алтая, а потом
рисковал жизнью в Афганистане, пытаясь уберечь невинных людей
от расправы? Где, наконец, тот, кто ночью деловито домогался
ее и, ничего не добившись, спокойно принял свою неудачу? Когда
он успел потерять стыд и совесть? Зачем пачкает ее? Потому, что
ее защитить некому? Конечно, был бы здесь отец, он бы Сергея
с лестницы спустил, да где он, отец-то? Мотается по белу свету,
подарками откупается: вдруг кощунственно подумала она. Вот этот
и бахвалится безнаказанно тем, чего не было. А хоть бы и было
- велик ли подвиг, если мужик переспит с одинокой независимой
женщиной. Но, может, если бы было, так он бы вел себя иначе,
помалкивал бы, постеснялся или не боялся за свое реноме. А она
сдуру заартачилась, и вот что получилось. Значит, она опять во
всем виновата. Так уже было и, видимо, будет впредь: такая судьба.
Привычное чувство виновности, как ни странно, вернуло Ларисе
душевное равновесие. Она даже успокоилась немного, и пунцовая
краска начала отливать от ее щек. Во всяком случае, когда в переднюю
вышел Сергей, неся в руках свой портфель, он ничего не заметил.
А  может, притворился.
    - Ну, мне пора, - сказал он. - Спасибо тебе за все. Если что
не так, извини и не поминай лихом.
    И добавил - одобрительно или с удивлением, не понять:
    - А ты - человек...
    Он направился к выходу, но Лариса решительно загородила дорогу
и, глядя ему прямо в глаза, чего с ней не бывало уже долгие годы,
сказала:
    - А, знаете, Сергей, ведь ночью я жалела, что у нас ничего не
получилось. А теперь, наоборот, радуюсь...
    - Почему? - опешил он.
    - Почему? - переспросила Лариса. - А вдруг бы ребенок родился,
несмотря на ваши заверения? Так я не хочу, чтобы у него был такой
отец.
    - Какой?
    - Ба-а-ба, - протянула Лариса, вкладывая все презрение, на которое
способна женщина по отношению к несостоявшемуся мужчине.
    У Сергея опасно сузились глаза. Казалось, сейчас он ударит ее.
Но страшно не было. Пусть, пусть ударит! По крайней мере, будет
какая-то практика, а теорией она сыта по горло. Но Сергей выдохнул
воздух сквозь стиснутые зубы и боком, боком, словно краб, протиснулся
мимо Ларисы и навсегда исчез из ее жизни.
    Лариса бессильно опустилась на обувный ящик. Кураж кончился,
его сменило состояние прострации. Теперь Лариса ощущала, что
ее руки и ноги заполняются ледяной водой, и холод, поднимаясь
выше и выше, сейчас остановит сердце. Хотелось сидеть долго-долго
и плакать по-детски, беззвучно и не вытирая слез. Но она взглянула
на часы и поняла, что опаздывает на работу, а сегодня с утра
в издательстве ожидают какую-то комиссию из Президиума Академии
наук, и главный редактор просил, чтобы все пришли вовремя. Значит,
не получится сегодня поплакать вволю, придется отложить до другого
раза, а повод найдется. Она встала, хотя сердце начало бешено
колотиться, мазнула механически помадой по губам и захлопнула
за собой дверь. Уже в лифте Лариса вспомнила, что не заперла
все замки, но возвращаться не стала, черт с ним, какая разница...
    Улица встретила ее чудесным майским утром. Воздух, еще не успевший
пропитаться парами бензина и выхлопными газами, был прохладен
и свеж. Мимо нее прошли в школу дети, смеясь и размахивая портфелями.
И все это: улица, знакомая с детства, каштаны в пятипалой листве,
выбросившие бело-розовые свечки, ветерок, приносящий аромат каких-то
цветов из Ботанического сада, и детский гомон - умиротворило
ее душу. И сердце успокоилось, и в горле начал таять плотный
комок, мешавший ей дышать. И Ларисе внезапно показалось, что
ничего не было - ни Аркашки Бойко с его дурацкой трепотней, ни
Сергея - это просто нелепый сон или плод воображения, вроде смешных
зверушек в альбоме. Ну, а если и было, - значит, было, и ничего
нельзя изменить и переиначить, и поэтому не нужно переживать
понапрасну. И жизнь не кончилась, уж какая есть. И радости в
ней были и еще будут. Вот на прошлой неделе академик Иванов ей
руки целовал и говорил:
    - Нужно иметь эрудицию между кандидатом и доктором наук, чтобы
так безошибочно разобраться в тонкостях проблемы, как вы...
    А скоро ее в Союз журналистов примут, вот отец порадуется! Да
где он, отец?
    На соседнем доме Лариса увидела транспарант, забытый, видимо,
с майских праздников. Она не могла прочесть надпись, но ей показалось,
что там светятся памятные с детства слова: "Не вздумай жаловаться,
Бога гневить! Считай, что тебе еще повезло".
    Лариса глубоко вздохнула, огорчилась, что не успела как следует
причесаться, втянула по-черепашьи голову в плечи и пошла к станции
метро, припадая на больную ногу сильнее, чем обычно.
Содержание Архив Главная страница