Содержание Архив Главная страница

РОВЕСНИК СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

(воспоминания А.Г.Спиркина)

Литературная запись Анны Тоом

[А.Г.Спиркин]
Фото Анны Тоом

Александра Георгиевича Спиркина - русского философа, члена-корреспондента Академии наук - я знаю более 20 лет. Он был научным руководителем моей диссертации по психологии. В 1991 году, незадолго до моего отьезда из России, он попросил меня записать и опубликовать его воспоминания. Сегодня я хочу предложить эти воспоминания читателям журнала "Вестник".

Анна Тоом



1. НАЧАЛО

    Я родился в 1918 году в крестьянской семье в глухом казацком
селе. Расположено оно было на берегу притока реки Дон, у подножия
горы, густо заросшего вишней. Весной, когда вишня цвела, взгорье
благоухало. Казалось, нет конца и края этому саду. Красотища!
Рядом лес лисичий.
	Я рос в огромной семье: прадед, дед, бабка, у них три сына, один
из них - мой отец, у тех жены, дети. Нас было восемнадцать человек.
Семья была религиозная и одаренная. Два моих родных брата, к
примеру, отлично рисовали, хотя никогда этому специально не учились.
    Руководил семьей дед Федот. Это был небольшого роста, не такой
уж крепкий телом, но нрава сурового человек. А вот бабка Афимия,
его жена, была красивая и добрая. К старости дед сильно заболел,
слег. Помню, как он лежал и читал мне вслух Евангелие. Раз шесть-восемь
прочел. Меня - пацана, первенца - он любил особенно и много мной
занимался.
    В 20-ые годы жили мы богато. Имели огромный дом, сад, карету,
орловского жеребца серого в яблоках, пять-шесть коров, уток,
кур. Молотилка своя была - дед ее изобрел. Баню помню большую,
добротную, со знанием дела построенную. Почти каждый год семья
нанимала работника, чтобы помогал по хозяйству.           Помню, как
дед запрягал жеребца в карету, сажал меня, и мы въезжали с ним
в гору. Или мчались по полю - смотрели, как дядья косят рожь,
пшеницу. Позже, когда я стал помогать им, я снопы вязал.
    Самый близкий мне человек в детстве - мама. Я ненамного моложе
ее. Ей было семнадцать, когда она родила меня. Девчонкой была
она задорная, веселая, но больно уж жизнь ей досталась тяжкая.
Мама водила меня в церковь, где я слушал песнопения. Это было
потрясающее впечатление. Думаю, именно тогда и началась моя духовная
жизнь.
    С матерью я перенес все тяжести жизни. Из-под льда и снега мы
собирали с ней зерна, чтобы семью прокормить. Отец пил, подолгу
не бывал дома. Жили мы маминым трудом. Когда я стану студентом,
я буду отправлять ей часть своей стипендии, и станет ей немного
легче.
    Помню, как на Рождество ребятишки ходили по дворам и славили
Христа. Я рассказывал, как Христа хотели убить. Люди богатые
за это мне давали деньги, а кто победнее - блины, картошку. Рассказываешь,
а у самого слезы текут, и люди платочки вынимают... Красивые
это обряды, воодушевляющие и душу очищают.
	А то придешь к батюшке исповедываться. Он покроет красным платком
и спрашивает:
    - В чем грешен, брат Александр?
    - Батюшка, я и мой друг Гришка ходили яблоки воровать.
    - Бог простит. А еще?
    - Один раз я залез в погреб. Там бабушка молоко оставила цельное.
На нем сметана образовалась. Я ел ее ложкой. Я - грешник.
    - Бог простит.
    Я выхожу от него, и так мне легко!.. Все люди кажутся такими
хорошими! Когда делишься своим грехом, Бог тебя очищает от скверны.
И молитва очищает... и защищает.
    В 28-ом году случился у нас пожар. Ночью отец трясет меня: "Сашка,
горим!" Я бросился к окну - там зарево. Стихия огня! Он перекидывается
пучками горящей соломы с крышы на крышу. Дворов двенадцать погорело.
Кто-то вынес ведро золы и выбросил за плетень, а в золе уголек
был тлеющий. Он упал на сухие ветки, ветром раздуло, и пока люди
опомнились, спохватились, полыхало так, что удержу не было. И
дома сгорели и скотина.
	Все, что удалось спасти, мы потом продали и остались ни с чем.
Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Если б ни пожар,
нас бы раскулачили. А так... Началась коллективизация, а мы -
голяки.
    В десять лет я уже работал в поле. В то время часто приезжали
к нам из города ответственные работники - организовывали колхоз.
А по ночам пьянствовали. Когда уезжали, им деревенские отваливали
продуктов. Мордастые, довольные... Я работаю, а они смотрят.
Я, мальчишка, в поле с бороной, надрываюсь в дождь, в слякоть!..
И хоть бы один из них помог! Я их кормил!!! Они за мой счет отьедались!
За счет таких, как я. Вот это чувство несправедливости осталось
у меня на всю жизнь.
    Мама моя пела в церковном хоре. Женщина жизнелюбивая и сметливая,
она пережила коллективизацию, войны, голод, разруху, вырастила
пятерых детей и дожила до старости.
    Судьба отца сложилась трагично. Он побывал на Гражданской войне,
вернулся с наградой от Ворошилова, стал пить. Это, наверно, наследственное
- у нас и прадед пил. Когда началась коллективизация, отца избрали
председателем колхоза. Случилось так, что собрались в этом колхозе
люди умелые. Власти придрались к отцу: мол, развел вокруг себя
кулаков, и его посадили. Он выйдет из тюрьмы, отвоюет еще раз
- уже в Отечественной, - но морально так никогда и не подымется.
         
    Вскоре начался голод. Умерли дед, бабка, другие родные. Мать,
у которой к тому времени было кроме меня трое детей на руках,
дала мне сумочку тряпичную, а в ней - три вареных картофелины
да горбушка хлеба, и сказала:
    - Уходи отсюда, сынок. Тогда, может, выживешь...
    Помолились мы, и пошел я на полустанок.
    Путь предстоял неблизкий - километров семь, все полем. И в этом
поле встретился мне разьяренный бык. Он за мной, я - от него.
А разъяренный бык бежит быстро! Если бы он меня догнал, растерзал
бы. Но я увидел ров и кубарем туда скатился, а он долго стоял
надо мной и ревел. Не раз потом мне привидится в кошмарных снах
та ночь: сижу я на дне рва, коченея от холода и страха, а надо
мной ревет и роет рогом землю разъяренный бык.
    Добрался я до полустанка, сел на подножку поезда. Поезд тронулся.
Так началась моя самостоятельная жизнь.
    Ехал я, ухватившись за лесенку на паровозе. Вдруг прицепился
ко мне мальчишка, шпана. Решил он сумочку мою отобрать, а меня
- под поезд. И мы с ним боролись. И это все на полном ходу!..
Паровоз раскачало, и вылилась на нас вода горячая. Это его остановило.
    В деревне взрослые парни стравливали пацанов в ночном. Дрались
озверело, до крови. В этих драках я научился ловкости. Я стал
цепкий. Это мне потом помогало не раз.
    На крыше и в вагонах, под сидениями, между сундуками и кошелками,
добрался я до Мичуринска. В Москву не пускали. Стоял конвой.
        
    Трудно пришлось мне в городе. Побирался, потом научился деньги
добывать. Помню, рано утром все ломятся в ворота рынка. Озверелость,
злоба в людях жуткая!.. И надо успеть первым к продавцу. Мальчишка
ловкий, я пролезал между людьми, между ног... Протяну трояк -
мне на него три булки. Тут же выбегаю и продаю на пятнадцать
копеек дороже каждую. И вот уже есть у меня прибыль. Так и жил.
Однажды окружили меня, двое за руки схватили, а третий в спину
всадил финку.
    Мне было одиннадцать лет, когда я пришел в школу. Учиться заставляли
всех. Никаких документов не надо было оформлять, никаких личных
дел, как сейчас. Просто иди и учись. И я пошел.
    Сначала я слушал и ничего не понимал, но постепенно втянулся,
заинтересовался и школу полюбил. Вот только беда - не мог я учиться
весь год. Когда в середине апреля начиналась посевная, я оставлял
школу, и приходил туда снова, только когда молотьба кончалась.
Но я быстро набирался знаний. Потом мне это пригодилось.
    В четырнадцать лет я поступил в электромеханический техникум.
Помню, как мы сдавали экзамены. Стоит очередь - человек десять,
как за хлебом. Экзаменатор задает вопросы: "Что такое ротор?
А статор?"  Из всей очереди только я это и знал. "Пять! Иди!"
    На экзамене по истории спросили про крепостное право. А мне еще
дед рассказывал, как ему его дед об этом рассказывал. В какие
дни ходили на работу, сколько дней, сколько часов в неделю работали,
что делали в дождливые дни. Рассказал я еще, как палками крестян
избивали: не помещик зверствовал, а управляющий. Учитель говорит:
    - Да ты откуда это все знаешь-то? Ты что, жил, что ли, при крепостном
праве?..
    На экзамене по математике задали три задачи. В математике я был
слаб, но догадался, как площадь треугольника сосчитать. У нас
в деревне огород клином выступал. Мы там сажали свеклу. Вот я
и сообразил, что это, должно быть, половина. Но математику я
все-таки завалил. Иду и плачу. Что, побираться опять?.. Навстречу
мне директор.
    - Ты чего ревешь?
    - Я учиться хочу, а по математике двойку получил.
    - Постой-постой, не ты ли это про крепостное право рассказывал?
	- Я.
    - Иди обратно. Примем тебя условно.
    Так стал я слушателем техникума.
    Метод обучения у нас был коллективный. Сформировали несколько
бригад, каждая сидела отдельно и имела своего бригадира. У нас
был Колька Мельников. На каждом уроке отвечал один ученик за
всю группу, и то, что он получал, ставили всем. Получал он "5",
и нам, всей бригаде, тоже ставили "5", а получал "3", и всем
- "3".
    Старался я невероятно! Я никуда не ходил: ни друзей, ни встреч
- ничего у меня не было. После занятий сразу садился решать задачи.
Матаматические задачи я любил. И чем больше я их решал, тем больше
азарта появлялось. Все хотелось потрудней! И еще потрудней!
        
    Химией я до такой степени увлекся, что запах сероводорода стал
для меня ароматом. И однажды, увидя мои успехи, химик сказал
мне: "Ласточка". И это меня так окрылило! Забитый, по поездам,
в грязи, на крыше, под скамьей, рваный, голодный... И вдруг так
похвалили! Это меня еще больше подстегнуло учиться. Вскоре я
сам стал бригадиром.
    Первое время я ночевать ходил к знакомым за четыре километра.
Спал у них в хлеву, на тюфячке. А когда холодно стало, перебрался
в класс: там и жил, от уборщиц под столами прятался, чтобы не
выгнали. Одевался плохо - где что найду. Вечно голодный. По ночам
в поле вырву из земли картошку, в котелок ее - отварю и ем.
        
    Учеба была для меня святыней. Стать студентом значило для меня
то же, что теперь - стать президентом! И написал я стихами письмо
в Институт точного времени им. Штернберга, что, мол, готов отдать
свою жизнь постижению тайны бесконечности. Мне прислали программу
для поступления на мехмат в Московский университет. Я оставил
техникум.
	В 1936-ом добрался я до Москвы. С собой у меня не было никаких
документов. Был просто я и все! И ждало меня страшное разочарование:
вышел указ не принимать в университет без аттестата зрелости.
    Уходя, я оглянулся на памятник Ломоносову. Над ним, на карнизе
здания университета, висел громадный плакат "Наука - трудящимся".
И я сказал себе: "Я не поступил сюда учиться, но я буду здесь
преподавать". Так оно потом и вышло.

2. МОИ УЧИТЕЛЯ

    В Москве у меня не было никого, кто мог бы мне помочь, а надо
было как-то жить. Я работал монтером, истопником, а потом и комендантом
в студенческом общежитии в Останкино. По вечерам учился в 10-ом
классе. Особенно трудно было с жильем. В тот год я побывал даже
жителем землянки на Воробьевых горах - там, где Герцен и Огарев
дали друг другу клятву. А через год, в 1937-ом, я, наконец, поступил
в институт.
    Это был институт Дефектологии. Позже он влился в Педагогический
институт, а в те годы я учился на факультете олигофренпедагогики,
на отделении русского языка и литературы. У нас преподавал
известный автор учебника русского языка Крючков Сергей Дмитриевич.
Древне-славянский нам читал бывший ссыльный Виноградов Виктор
Владимирович. Он тогда еще не был академиком, а в Тобольске отбыл
наказание за то, что в беседе с кем-то из русских эмигрантов
сказал: "Зачем нам НКВД? У нас и так у всех мозги штампованые".
За острословие и был он сослан, в ссылке написал труд по современному
русскому языку.
    Психиатрию я проходил у Дмитрия Ивановича Азбукина. Он занимался
гипнозом: усыплял, внушал, лечил. Я помню, как приходили к нему
люди, заколдованные в деревнях. Он их из этого состояния выводил.
Приезжал к нам Вольф Мессинг, и мы его феноменальные способности
анализировали.
    Психологии нас учил Александр Романович Лурия. Кажется, он происходил
из семьи крупного психиатра. Он и сам знал психиатрию, а по нейропсихологии
специалистом был просто уникальным. У него было два образования:
уже будучи профессором психологии, он посещал медицинский институт
как студент.
    Это был живой, яркий человек, прекрасный экспериментатор. Около
него всегда было много людей. На его лекциях мы анализировали
разные виды аномального развития мозга. Вот, например, если недоразвились
лобные доли, то выпадение каких психических функций наблюдается?
А как водянка мозга отражается на психике? Вот такая была у нас
атмосфера - полная погруженность в научную среду.
    Благодаря всем этим титанам я получал свое образование.
    На наш институт дали две Сталинские стипендии. Я был отличник.
Но подготовка моя хромала кое в чем: коряво я очень говорил.
Крючков дополнительно со мной занимался, "подтягивал" меня. Я
просто впивался в русскую речь, сидел над книгами днями и ночами...
И было принято решение дать одну из стипендий мне. Я получал
ее до окончания института. Пятьсот рублей. Без вычетов, в конверте,
без очереди.
    Из всех моих учителей самые близкие отношения были у меня с
Александром Романовичем Лурия. У него я бывал дома. Жил он на
улице Фрунзе. Я помню его кабинет, полки с книгами, среди них
- его публикации на иностранных языках.
    По моим наблюдениям, он был идеальный семьянин. Его жену звали
Ланна. Он называл ее Ланнушка. Когда я был студентом, он говорил
ей "Ланнушка", и когда в 70-ых, уже доктором наук, я приехал
к нему, я опять услышал "Ланнушка". Та же элегантность и нежность
в отношениях.
    Помню, как он пришел на лекцию и рассказал нам, что у него родилась
дочка. Леночкой ее назвали. Он показывал нам ее фотографии. А
когда она выросла и собралась защищать диссертацию, я принимал
у нее кандидатский экзамен по философии.
    Александр Романович много сделал для моего интеллектуального
развития. В клиники, где собирались лучшие невропатологи Москвы,
он брал меня с собой. Он со мной, мальчишкой, обсуждал важнейшие
научные проблемы! Это я понял, конечно, позже, и всю жизнь благодарен
ему за это.
    Он говорил мне, что люди рождаются разными, что нам нужны специальные
школы для умственно отсталых. А в стране в то время была совсем
другая установка. Считалось, что при социализме все нормальны,
и только капитализм делает людей неполноценными. Не менее больной
была и проблема одаренности. Не желали власти признавать, что
существуют гениальные дети. Ученые обсуждали все это с опаской.
    Лурия был другом Льва Семеновича Выготского и всегда оставался
ему предан, но в те годы даже о нем говорить боялся. Из отдельных
реплик, коротких замечаний я понимал, что в конце жизни Выготский
был властями отвергнут. А был это человек необычайной одаренности,
уникальный теоретик! Он в психологии всего-то десять лет и проработал,
а написал!.. На шесть томов набралось. Умер он лет тридцати семи.
Останься он жив, его бы посадили, конечно, - все к тому шло.
Уже начался процесс об извращениях в системе Наркомпроса. И когда
он умер, о нем говорить строжайше стало запрещено. Одно упоминание
его имени равносильно было измене Родине.
    Последние годы он жил в нищете. Ходил по Москве голодный, истощенный,
с горящим взором умнейших своих глаз!.. Надо же!.. В старенькой
шинели - даже пальтишка не было. Это при его-то уровне!.. В полутопленной
комнате жил, больной туберкулезом. Какая же это трагедия!
    Мне рассказывали, что, читая лекции, он держал перед собой лист
бумаги. Когда же слушатели решили посмотреть, что там записано,
оказалось, лист чист! Вот такой пикантный штрих.
    Еще студентом я стал ездить в научные командировки. Началось
все с того, что я сделал доклад об интеллекте человекообразных
обезьян. Александр Романович говорит: "Теперь надо знания углубить",
- и отправил меня в Сухумский питомник. Дважды я туда ездил:
раньше других сдавал экзамены и в начале июня на все лето уезжал.
        
    В учебе, а потом и в исследованиях я был фанатичен! Я жил не
жизнью студента, а жизнью монаха. Я ночью не в ресторан "Поплавок"
ходил, как другие, а в обезьянье стадо, чтобы проверить, как
они на мое появление реагировать будут.
    Стадо спит. Сторож караулит. У них в стаде свой сторож, он и
реагировал. Я подхожу. Раздается: "У!" И на этот крик сразу же
все подымаются. Я все это наблюдал, записывал. И протоколы свои
сохранил. Годы шли. Тюрьма. Работа: сначала - в Институте философии,
потом - в редакции Философской энциклопедии, а протоколы хранились.
Они очень помогли мне уже при написании докторской.
    Так прошли мои студенческие годы.
    Когда в 45-ом я вернусь из тюрьмы, меня не будут принимать на
работу. Не примут меня и в аспирантуру. И тогда я пойду за помощью
к своему учителю Александру Романовичу Лурии. Это он, Лурия,
был инициатором того, чтобы мне, студенту, дали Сталинскую стипендию.
Поможет он мне и теперь.
    В то время он заведывал лабораторией в Институте неврологии
АМН СССР. Он поговорил с Николаем Ивановичем Гращенковым, директором
этого института. Гращенков дал согласие, и меня приняли в лабораторию
к Александру Романовичу. Я стал утешителем у постели его послеоперационных
больных. Вот на такой работе меня использовали.
    Александр Романович интересовался в те годы, как сказываются
аномалии мозга на речи человека. Под его влиянием я стал посещать
семинары в Институте языка и мышления им. Марра. Я даже пытался
поступить к ним аспирантуру, но снова не получилось... И вот
я ходил на семинары. Приходил оттуда и в лаборатории выступал
- рассказывал, какие там были доклады, какие обсуждались проблемы.
        
    Как-то раз мне Александр Романович сказал:
    - Сегодня на твое выступление придет сотрудник Рубинштейна. Они
- теоретики. Им с высоты теории все понятно. А мы здесь экспериментируем!..
    Говорил иронично, но и с почтением. Дело в том, что Лурия и Рубинштейн
были конкурентами. Но они не враждовали, не вредили друг другу.
Оба интеллигентными людьми были.
    И пришел на мое выступление Миша Ярошевский, будущий наш историк
советской науки. Он на долгие годы станет близким моим другом.
А в тот день слушал он немного свысока, ушел, доложил своему
начальству.
    Сергей Леонидович Рубинштейн в те годы был заместителем директора
Института философии и руководил сектором психологии. Он предложил
мне перейти на работу к нему. Я был беспартийный, но он меня
отстоял. Был я принят научным сотрудником в его сектор. Снова
я занялся исследованиями, снова побывал в Сухумском питомнике.
С тех пор меня в Институте философии называют королем обезьян.
         
    Сергей Леонидович меня полюбил. Я был активный, деятельный, въедливый.
Он мне много позволял, даже критиковать себя. Другим это не позволялось
- он болезненно реагировал на критику. Исключением были Миша
Ярошевский и я.
    Я в то время очень нуждался. Сергей Леонидович часто приносил
мне в институт в портфеле продукты, да и к себе меня приглашал,
угощал.
    Жил он вдвоем с женой Верой Марковной в академическом доме на
Ленинском проспекте напротив Президиума Академии наук. Помню
его маленькую и очень уютную квартирку. Помню его кабинет, маленькую
кухоньку и большую вишневую ручку-самописку. Он любил ее, всегда
ею писал.
    Стиль работы у него был особый. Он сначала вынашивал, а потом
записывал. В начале пятидесятых мы отдыхали вместе на Рижском
взморье. Прогуливаясь со мной по берегу, он рассказывал мне замысел
своей книги и о том, как она у него в голове "пишется". Записать
было для него нетрудно. Надо, чтобы основные идеи, положения,
принципы сложились в уме, тогда он сядет и своей ручкой вишневой
все напишет залпом.
    Сотрудники его любили - за нетривиальность, за полет мысли. Это
был человек с большой общенаучной культурой. В обращении он был
деликатен, общаться умел утонченно. Его ум завораживал.
    На всю жизнь запомнился мне такой эпизод. Он о чем-то попросил
меня, а я не сделал. Когда я начал оправдываться, он заметил:
    - Ты не забыл. Ты просто не поставил своей целью исполнить это
во что бы то ни стало.
    То есть его проблема не стала моей проблемой.
    Он был сдержан. Никогда я не видел его разгневанным. Никогда
я не слышал, чтобы он громко и раскатисто смеялся. И еще одна
интересная деталь. Он руку не пожимал никому, но свою подавал:
такую мягкую, чуть пухлую, тыльной стороной ладони наверх, расслабленную
- мол, мне можете пожать, а я...
    Однажды к Сергею Леонидовичу обратился директор Института философии
Александров Георгий Федорович - просил подыскать в помощь для
ответственной работы молодого человека. Рубинштейн предложил
меня.
    Александров стал давать мне задания собрать материал по тому
или другому вопросу, связанному с деятельностью Сталина. Например,
изучить все, что Сталин сказал по поводу Китая, и составить доклад.
Он, Георгий Федорович, был биографом Сталина. И мне было позволено
входить к нему без стука, без уведомления секретарши.
    Александров был человеком умным, с примесью еврейской крови.
Вся его жизнь - виражи. Прямо из аспирантуры Сталин назначил
его в отдел агитации и пропаганды ЦК.йА вышел он из беспризорников!..
    Как-то Александров говорит Рубинштейну:
    - Дайте Саше какую-нибудь тему, чтобы он мог сделать диссертацию.
Толковый ведь человек.
    Рубинштейн мне посоветовал:
    - Возьми Плеханова. Проанализируй его постановку проблемы сознания
- идеологические и психологические аспекты.
    Я взял в библиотеке труды Плеханова. Читал их день и ночь -
они под подушкой у меня лежали. Я ел и пил с Плехановым. Через
год состоялась защита.
    Она была напряженной. Плеханов неожиданно вышел из моды... Согласно
последней установке, в цепочку идеологических вождей вошло четверо:
Маркс - Энгельс - Ленин - Сталин. Уволили весь руководящий состав
журнала "Под знаменем марксизма", среди них были ученики Плеханова.
Мы ждали, что придут люди, которые меня разгромят, но обошлось.
Так в 1948 году я стал кандидатом философских наук.
    Через год Рубинштейн попал в опалу, был отстранен от руководства.
Все знали, что есть какая-то на этот счет "указивка". Я помню
собрание в институте - полная аудитория. Вошел в зал Сергей Леонидович,
подошел к первым рядам, и никто не уступил ему место.
    Началась травля. Он был беспартийный, аполитичный - все это ему
припомнили. Кто приличнее, добрее, тот молчал. Кто наглее, тот
"зубы скалил" и разоблачал. Вот эти разоблачители, как псы лающие,
и разжигали антисемитские страсти. Иовчук был такой... И ни один
не вступился - было страшно.
    Да что говорить о заступничестве? - Критиковать теоретическую
концепцию, а не то что политику партии, было опасно!  Помню,
на Ученом Совете обсуждали гегелевский закон отрицания отрицания
в применении к социальному развитию. Один человек сказал, что
переход от ничего к чему-то и потом от чего-то к ничему, если
применить к развитию общества, означает переход из ничего в ничто.
Его тотчас обвинили в том, что он наш строй ругает. Он до дома
не дошел, тот человек. Я его больше уже никогда не видел. "Черный
воронок" был подан к подъезду к концу Ученого Совета. И все.
Вот как закончился его каламбур.
    После Сергея Леонидовича сектором психологии стал заведовать
Петрушевский - дурак дураком, просто какой-то несуразный болван.
Он книжку написал на тему "Диалектика рефлекса". Это же курам
на смех!.. И так было часто, очень часто.
    Миша Ярошевский уехал в Таджикистан. Он почувствовал, что надо
это сделать, иначе выгонят. Очень он был уязвим: еврей, беспартийный.
Меня перевели в сектор "диалектического материализма", но долго
я там не продержался. В 1951-ом году от меня потребовали, чтобы
я уволился. Причина - моя биография, моя неблагонадежность.
    Году в 1957 Рубинштейн снова возглавил сектор, но мы с Ярошевским
туда не вернулись. Я уже работал в Философской энциклопедии,
в 1959 защитил докторскую. Сергей Леонидович болел и на защиту
мою не пришел. В последние годы его жизни мы с ним практически
не общались. Но мне кажется, он не был одинок - с ним были его
ученики.
(Продолжение следует)
Содержание Архив Главная страница