Содержание Архив Главная страница

Марианна ШАТЕРНИКОВА (Лос-Анджелес)

ОТ АННЫ КАРЕНИНОЙ К ФРЭНСИСУ ФУКУЯМА

    Кинофирма, принадлежащая голливудской звезде Мэлу Гибсону, сделала
очередную экранизацию "Анны Карениной". На заглавную роль приглашена
француженка Софи Марсо, которая играла принцессу в фильме Гибсона
"Храброе сердце". Группу во главе с режиссером Бернардом Роузом
отправили снимать в Россию. Фильм получился вялым, скучноватым
и успеха в Америке не снискал.
    Мистер Роуз несколько подправил Толстого. Софи Марсо, почему-то
постриженная современно, с челочкой, напоминает скорее Нана из
романа Золя. Левин, жгучий брюнет с восточными чертами лица,
мало похож на русского помещика. В высшем свете у женщин не целуют
рук, зато все троекратно, как на пасху, лобызаются в щеки. Вронский
на балу, потанцевав с Кити, небрежно ее бросает, прямо как в
дискотеке, и идет вальсировать с Анной. На офицерском приеме
в честь генерала Серпуховского "песенников в кителях" заменили
цыганами, а наутро пьяные офицеры валяются вповалку, чего в романе,
разумеется, нет. Сожительница Николая, брата Левина, превратилась
из робкой, краснеющей до слез женщины в развязную шлюху, которая
разражается хохотом, когда Николай прямо при брате тискает ее
за грудь и страстно целует. В России съемки проводили в подлинных
интерьерах. В результате все персонажи живут в царских дворцах,
окруженные невероятным количеством позолоты.
    Американцы недолюбливают слезливость. У Толстого в сцене родов
Анны Вронский плачет, а Каренин рыдает, как ребенок. В фильме
же оба они всего лишь мужественно, по-ковбойски, мрачны. Не разрешено
рыдать и Анне - ни после падения, ни при объяснении с мужем.
Зато там, где у Толстого Каренин в порыве гнева позволяет себе
лишь оттолкнуть Анну и сильно схватить ее за руку, у Роуза он
грубо валит ее на постель и пытается изнасиловать. Вронский не
стреляет себе в грудь, а просто решает сыграть в "русскую рулетку"
(ну  какой же русский без "русской рулетки"?), приставив к виску
пистолет с одной пулей и щелкнув курком. Выстрела не происходит,
и на этом страдалец успокаивается.
    Вообще вся история рассказана невнятно, так что в зале кинотеатра,
где я смотрела картину, явно ощущалось некоторое недоумение:
мол, о чем это все, и почему Анну принято считать "великой трагической
герониней"? Ее самоубийство в фильме выглядит странным и неожиданным.
    После фильма я отправилась в библиотеку и засела за роман, который,
как многие, читала в ранней юности и наискосок. Если честно,
по-настоящему в памяти засела лишь знаменитая фраза из чьего-то
школьного сочинения: "Анна Каренина бросилась под поезд, и он
долго влачил ее жалкое существование". Теперь роман вызвал у
меня изумление. Понимая, что более просвещенным читателям все,
что я пишу, давно известно, все же решаюсь этим изумлением поделиться
с теми, кто, может быть, подзабыл Толстого.
    Во-первых, меня поразило то, как объяснено в книге самоубийство
Анны. После того как нелюбимый Каренин восемь лет "душил ее жизнь",
она уходит к прекрасному человеку, страстно ее любящему, считающему
женой, рожает от него дочь и живет с ним в полном благополучии.
Ни разлука с сыном (которая вряд ли была бы вечной), ни презрение
части "света" (от нее отворачиваются далеко не все) не представлены
в романе как достаточные причины самоубийства. Анна бросается
под поезд потому, что ее одолевает "злой дух" совершенно беспричинной
ревности к Вронскому. На самом деле, как мне объяснил врач-психиатр,
за этим скрывается чувство вины. Выходит, что разумная, тонко
чувствующая женщина могла, не мучаясь совестью, долго жить с
отвратительным ей мужем - то есть ежедневно лгать, - а освободившись
от лжи, вдруг сломалась под бременем вины. Она лишает себя жизни
оттого, что нарушила букву церковного закона о святости любого
брака, пусть даже основанного на фальши. В наше время этот закон
уже утратил свою свирепую нерушимость, даже католическая церковь
признает право людей на развод. Но, конечно, 120 лет назад чувство
вины, греха, утраты чести могло привести к самоубийству. (Да
что там, даже в написанном полвека назад романе Грэма Грина "Суть
дела" герой убивает себя, оттого что он католик и не может преступить
запрет на расторжение брака.) Удивительно не это, а то, что сам
Толстой - не только его героиня - считает, что ее поступок непростителен
и может быть разрешен одной лишь смертью. "Мне отмщение, и аз
воздам". Конфликт между человеческой свободой и религиозными
установлениями автор безоговорочно решает в пользу последних.

    Мне показалось, что тут Толстой нетерпим - с ужасом пишу это
слово - ограничен в своих взглядах. Это потрясло меня так же,
как в свое время презрительно-злобное описание моим любимейшим
Достоевским "польских панов" в сцене в Мокром из "Братьев Карамазовых".
    Кстати, Толстой нетерпим не только к Анне. В романе есть сцена,
где Вронский обедает в общей зале полка. Появляются два офицера
- молодой ("со слабым, тонким лицом") и постарше (пухлый, с заплывшими
глазами). Они явно состоят в любовной связи. Вронский ведет себя
с ними невероятно грубо - при виде их хмурится, делает гримасу
отвращения, не отвечает на попытки завязать разговор. Пришедший
ротмистр кивает им презрительно, а после их ухода насмешливо
бросает им вслед: "Вот неразлучные". Нетрудно почувствовать,
что с отвращением относятся к гомосексуалистам не только офицеры,
но и сам автор. Подобно Анне, эта пара тоже нарушила библейскую
заповедь.
    Когда улеглось первое эмоциональное впечатление от романа, я
попыталась с этим впечатлением поспорить. Ну что ж, Толстой консерватор,
пусть даже и христианский фундаменталист, как сказали бы сегодня
в Америке. Но, может быть, в этом и есть "сермяжная правда"?
Многие здесь и сейчас устали от издержек либерализма и феминизма
с их безоглядной защитой индивидуальных прав и свобод, которая
отодвигает на второй план обязанности человека перед обществом
и личную ответственность.
    И все-таки жестокую назидательность Толстого понять можно, а
сердцем принять трудно. Тем более, что неожиданным союзником
в моих еретических сомнениях оказалась... Анна Ахматова. Лидия
Чуковская в "Записках об Анне Ахматовой" приводит слова своей
собеседницы: "Весь роман построен на физиологической и психологической
лжи... Толстой хотел показать, что женщина, оставившая законного
мужа, неизбежно становится проституткой. И он гнусно относится
к ней... Сначала он просто в нее влюблен, любуется ею... А потом
начинает ненавидеть - даже над мертвым телом издевается... Помните:
"Бесстыдно растянутое"? И Сережу она любит, а девочку нет, потому
что Сережа законный, а девочка нет... На такой точке зрения стояли
окружавшие его люди: тетушки и Софья Андреевна. И скажите, пожалуйста,
почему это ей примерещилось, будто Вронский ее разлюбил?.. Вздор.
Никаких у нее не было оснований думать, что он разлюбил ее. И
сомневаться. Любовь всегда видна сто раз на день. И у Толстого
эта ее чрезмерная подозрительность неспроста: Анна думает, что
Вронский не может ее любить потому, что она сама про себя знает,
что она проститутка..."
    Лидии Корнеевне в то время мысль Ахматовой "казалась интересной,
но неверной, придуманной". И только впоследствии, прочитав главу,
выброшенную Толстым из романа, Чуковская согласилась,что "А.А.йглубоко
проникла в его замысел".
    Как бы там ни было, нравы за прошедший век изменились невообразимо.
Чтобы приблизить трагедию Анны к современному зрителю и объяснить
ее, надо было проделать немалую работу. Этим голливудский режиссер
утруждать себя не стал. Его интересовали петербургские дворцы,
бал, скачки и цыгане. Рецензент Los Angeles Times, разочарованный
в фильме, считает, что эта роскошная постановка более страромодна
, чем экранизация "Анны Карениной" 70-летней давности, где играла
знаменитая Грета Гарбо. Правда, рецензенту хотелось увидеть произведение
о "великой вечной страсти" - то есть то, чем, как мне кажется,
роман не является. В нем нет чувственности, он написан не о страсти,
а о трагедии потери чести.
    Еще больше, чем отношение Толстого к Анне, меня изумило то, что
роман называется "Анна Каренина", тогда как ему с не меньшим,
а, может быть, и с большим основанием пристало бы называться
"Константин Левин". Это все равно, как если бы Флобер, озаглавив
свою книгу "Госпожа Бовари", более половины ее отвел бы описанию
жизни дальнего родственника героини (Левин - свояк брата Анны),
который и знакомится-то с ней только на последних страницах.
Кстати, мне сказали, что на московской сцене сейчас появился
спектакль под названием именно "Константин Левин", и это интересный
знак времени.
    В романе, как помнит сведующий читатель, весьма много места уделено
не только истории любви, сватовства и женитьбы Левина на Кити,
но и труду этого помещика, которому Толстой доверил собственные
размышления и чувства.
    Излишне говорить, что в голливудском фильме эта сторона дела
представлена лишь несколькими кадрами, где возникают крестьяне,
вернее - пейзане в национальных костюмах, похожие на оперную
массовку.
    Левин - помещик по призванию, деревня для него - "поприще для
труда, несомненно, полезного". Он привязан к земле, а крестьян
считает лучшим классом России и любит их за силу, кротость и
справедливость, хотя "очень часто приходил в озлобление на народ
за его беспечность, неряшливость, пьянство, ложь". Он всей душой
желал освобождения крестьян. Мучается, ощущая "несправедливость
своего избытка по сравнению с бедностью народа". Радуется, когда
изредка видит благополучные, зажиточные мужицкие семьи, где работают
весело, живут чисто, скот у них крупный и сытый. Их "трудовая,
чистая и общая, прелестная жизнь" так нравится Левину, что он,
после того как Кити отвергла его первое предложение руки и сердца,
даже подумывает жениться на крестьянке. Хозяйствует он всерьез,
не жалея сил.
    Землю Левина обрабатывают все местные крестьяне, как издольщики
или наемные рабочие. И вот в этом-то главный камень преткновения.
То в новой сушилке спалили гречу, то поломали решетки, то не
пересыпали вовремя и испортили семена, то скосили клевер не там,
где он указывал, потому что так было легче косить, то загубили
сеноворошилку, потому что мужику было скучно на ней сидеть, то
искалечили новый плуг, потому что не пришло в голову опустить
резец, то выпустили пастись трех лучших телок, не напоив их,
и животные заболели... Перечень неряшеств бесконечен. Все делается
не загодя, а в последнюю минуту, на указания Левина не обращают
внимания.
    Левин каждый день сражается "с этою какой-то стихийной силой,
которую он иначе не умел назвать как "что Бог даст", и которая
постоянно противопоставлялась ему... В его интересах было то,
что он делает... Работнику же хотелось работать как можно приятнее,
с отдыхом, и, главное - беззаботно и забывшись, не размышляя".
    Левин ломает себе голову: в чем тут дело? И приходит к выводу:
особенный от других народов взгляд мужика на землю "вытекает
из сознания русским народом своего призвания заселить огромные
незанятые пространства на Востоке". Народ "сознательно держался
нужных для этого приемов, и эти приемы совсем не так дурны".
    Если я правильно поняла Толстого, речь идет о том, что земля
велика и обильна, а если порядка на ней нет, то громадные пространства
все равно прокормят. А нет - так заселим еще. Так сказать, освоим
целину. Пусть хуже, зато больше.
    Увы, этот ответ опровергнут ходом российской истории... Подобные
приемы перестали действовать уже давно.
    Но опираясь на эту мысль, Левин считает, что "виноваты мы, а
не рабочие. Мы давно уже ломим по-своему, по-европейски, не спрашиваясь
о свойствах рабочей силы. Попробуем признать ее не идеальною
рабочей силой, а русским мужиком с его инстинктами, и будем устраивать
сообразно с этим хозяйство".
    Один из этих инстинктов, между прочим, - враждебность и недоверие
к помещику. Взяв у барина покосы из третьей доли, крестьяне обвешивают
его и отдают ему сена меньше, чем положено. Прохор, получивший
в подарок от Левина деньги на лошадь, пропил их и смертным боем
избил жену. Но Левину кажется, что вражду можно преодолеть, если
указать мужикам разумный, выгодный путь. Ведь умеет же работать
семейство богатого крестьянина! Ведь, выйдя на покос с мужиками,
Левин испытал счастье честного, общего труда.
    "Надо, - думает он, - найти средство заинтересовать рабочих в
успехе работы. Разделите пополам, отдайте половину рабочей силе;
та разность, которая вам останется, будет больше, и рабочей силе
достанется больше". Он считает такой подход "революцией бескровной,
но величайшей". Верит, что товарищества принесут "вместо бедности
- общее богатство, вместо вражды - согласие и связь интересов".
    И вот он делит хозяйство на части - скотный двор, сады, огороды,
поля - и участвует в каждой встрече с крестьянскими артелями.
Но что-то мешает "революции" - неподвластное разуму, засевшее
в мужиках глубоко и издавна. Крестьяне втайне думают, что барин
затеял это, чтобы их обобрать. Все идет по-старому. Мужики не
желают строить на скотном дворе теплых коровников - так сойдет;
по-прежнему требуют у барина жалованья, а не доли барыша; поле
не перепахивают, так как землю считают не общей, а испольной,
и относятся к ней спустя рукава.
    Так, может быть, права крестьянка, домоправительница Левина?
Она говорит: 
    - Да уж вы как ни делайте, он коли лентяй, так все будет через
пень колоду валить. Если совесть есть, будет работать, а нет,
ничего не сделаешь. 
    Но как разбудить совесть?
    А над всем этим уже нависло смутное облачко на горизонте, из
которого грянет гром - до него Толстой, к его счастью, не доживет.
Уже бредет, шатаясь, по Европе жуткий Голем - всем нам известный
призрак, и от его поступи колеблется почва и в России. Недаром
генерал Серпуховской предлагает Вронскому создать новую партию.
Тот немедленно спрашивает: "Против коммунистов?" И слышит в ответ
успокоительное: "Коммунистов нет, это вздор". Однако неудачник
Николай, брат Левина, уже обвиняет брата в том, что тот "не просто
эксплуатирует мужиков, а с идеей". Николай сочувствует коммунизму,
хоть и называет его утопией. Он находит, что "это преждевременно,
но разумно и имеет будущность, как христианство в первые века".
Он верит, что если не будет ни собственности, ни семьи, то и
"труд устроится", а Левину бросает: "Но у тебя ничего нет" (то
есть, никаких реальных планов).
    Мы хорошо знаем, как "устроился" труд при коммунизме...
    После "неудачи его прежних предприятий об общественной пользе"
Левин переживает тяжелый душевный кризис, даже думает о самоубийстве.
Жизнь кажется ему бесцельной. Духовное возрождение приходит от
слов крестьянина, сказавшего про кого-то: "Он для души живет.
Бога помнит". 
    Потрясенный этими словами, Левин начинает понимать: спасение
не в разуме, который толкает лишь к борьбе за существование и
удовлетворению желаний. Разумом нельзя дойти до того, "чтобы
любить ближнего и не душить его". Спасение в христианской нравственности,
передающейся из поколения в поколение - вере в Бога и добро как
"единственное назначение человека", в том, чтобы "не для нужд
своих жить", а ради Бога и правды. Теперь "жизнь не только не
бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра,
который я властен вложить в нее!"
    Этими словами заканчивается "Анна Каренина" - поразительный роман,
где автор, оказывается, мучился сложнейшими вопросами, которые
сохранили свою злободневность и до сих пор. Потому-то в Москве
и ставят сегодня "Константина Левина"!
    Я не знаю, читали ли те люди, которые взвалили на себя тяжелую
ношу российских реформ, книгу талантливого американского ученого
Френсиса Фукуяма "Доверие: общественные добродетели и путь к
процветанию" (Francis Fukuyama, "Trust: The Social Virtues and
the Creation of Prosperity") Автор - крупный экономист, сотрудник
знаменитого "мозгового центра", корпорации "Рэнд". Книга, вышедшая
в позапрошлом году, посвящена влиянию культуры на экономическое
развитие разных стран. России не отведено специальной главы,
но ее исторический опыт в книге упоминается и учитывается.
    Фукуяма полагает, что в постиндустриальном цивилизованном мире
наступила новая историческая эра. Важнейшее свойство человека
- стремление к признанию его другими людьми - будет осуществляться
не через войны и захваты, а в сфере экономики, создания материальных
благ.
    Наука об экономике, в отличие, скажем, от астрономии, имеет дело
с "человеческим фактором", а потому занимается не только производительными
силами, но и вопросами психологии и нравственности. Еще Адам
Смит, знавший, "как государство богатеет и чем живет", в своей
"Теории моральных чувств" указывал: экономические мотивы поведения
людей укоренены не только в эгоистическом желании улучшить свое
положение, но и в общественных привычках и нравах.
    Говоря о "поправке", которую вносит культура в экономику того
или иного народа, Фукуяма определяет культуру как "унаследованную
этническую привычку", а входящий в нее этический кодекс как употребляемый
людьми "язык добра и зла" (выражение Ницше).
    Если нас учили, что культура - это надстройка над производственными
отношениями, то Фукуяма напоминает и о прямо противоположных
взглядах. В 1905 году вышла знаменитая работа Макса Вебера "Протестантская
этика и дух капитализма". Ее автор перевернул Маркса с головы
на ноги (приятно знать, что не один Маркс проделал эту акробатическую
операцию с Гегелем). По Веберу, не экономические силы создали
религию и идеологию, а наоборот. Капитализм утвердился в Европе
не тогда, когда там созрели для этого материальные условия, а
когда после Реформации сложились духовные устои пуритан-протестантов.
Освящая мирскую деятельность, объявляя ее истинным служением
Богу, практикуя честность и бережливость, они создали и моральные,
и материальные (накопление капитала, умение сотрудничать) предпосылки
развития капитализма.
    Экономическую жизнеспособность общества Фукуяма впрямую связывает
с наличием в нем "социального капитала". Это умение людей, имеющих
общие моральные ценности, работать вместе, в свободных и добровольных
группах и организациях, ради общих целей. Группы могут быть самыми
разными - по деловым и профессиональным интересам, религиозные,
просветительские, благотворительные и т.д. Способность создавать
такие спонтанные группы автор считает важнейшим условием экономического
процветания. Именно в них возникает доверие - категория, обладающая
экономической ценностью. Доверие предполагает, что член группы
будет вести себя честно, в духе сотрудничества, на основе общих
нравственных норм.
    Доверие складывается исторически. Это не личная, а общественная
добродетель. Там, где власть или традиция препятствовала образованию
спонтанных групп, где доверие ограничено лишь рамками семьи,
социальный капитал относительно невелик. Именно в обществах с
высоким уровнем доверия к другому человеку (чужому тебе по крови)
и социального капитала (США, Германия, Япония, Голландия, Швейцария,
Швеция) были созданы - без участия и поддержки государства -
самые крупные корпорации мира.
    Экономика нуждается в доверии, как машина в смазке. Его нельзя
ввести сверху, указаниями правительства. Его не обеспечишь деловыми
контрактами. Доверие удешевляет ведение дел, уменьшает расходы
на проверки, контроль, тяжбы. Надежность и правдивость - это
товар, ценность. Благосостояние страны, ее способность к экономической
конкуренции во многом определяется уровнем доверия.
    В обществах, где на одном полюсе семья, а на другом государство,
и между этими полюсами нет мощного слоя спонтанных организаций
граждан, объединенных общими моральными нормами, на месте таких
организаций чаще всего возникают преступные группы. Именно это
сейчас произошло в России.
    Опасно, когда государство прибегает к "социальной инженерии",
пытаясь улучшить общество сверху. 30 лет назад Америка стала
площадкой социалистического эксперимента - системы вэлфера, разрушившего
негритянскую семью, создавшего многочисленный класс люмпенов
(underclass) с "паразитической культурой бедности", разъедаемый
преступностью и наркотиками. К счастью, в запасе у страны немалый
социальный капитал. 
    Недавно по телеканалу PBS прошла замечательная передача о том,
как здоровая часть афро-американских общин, вспомнив о своих
общеамериканских ценностях, сама вытаскивает себя из этого болота.
Объединяясь вокруг своих церквей, чернокожие жители Нью-Йорка,
Майами, Лос-Анджелеса строят жилье - не многоэтажные муравейники
- "проекты", а нормальные отдельные жилища. Создают собственные
школы. Учат молодежь - и довольно сурово, без либерального сюсюканья
- возвращению на трудовую стезю. Это делают обычные люди, без
помощи госбюрократии, без высокопарных лозунгов - через ту "способность
к спонтанной ассоциации ради общего дела", о которой пишет Фукуяма.
    В России абсолютизм столетиями препятствовал выработке социального
капитала, формированию гражданского общества. Но к временам Толстого
кое-что стало сдвигаться. Возникли земства. Начинали появляться
капиталистические предприятия. Образовались профсоюзы. Какой-никакой,
а парламент. Потом Февральская революция принесла демократические
свободы. И тут по всему грохнул большевистский "молот ведьм".
    В смысле достижения доверия между членами общества Россия начинает
сейчас не с нуля по Цельсию, а с абсолютного нуля, из глубочайшей
пропасти. И хоть вождь большевиков небрежно назвал Толстого "помещиком,
юродствующим во Христе", может быть, глубинная правда на стороне
автора "Анны Карениной". Стараться жить по правилам добра - как
ни наивно это звучит - не есть ли это истинный путь не только
отдельного человека, но и всего общества? Американский экономист
считает, что это единственная дорога к процветанию. Русский писатель
полагал это смыслом человеческого существования.
    "Империей зла" Россия уже побывала. Это не принесло ей счастья.
Содержание Архив Главная страница