Содержание Архив Главная страница

Марк РЕЙТМАН (Бостон)

НАБОКОВ ПО ОБЕ СТОРОНЫ ОКЕАНА

Если отбросить ложную скромность,
то я самая яркая личность из всех,
встретившихся мне за всю жизнь.

Владимир НАБОКОВ
    Набоков с детства говорил на трех языках, русском, французском
и английском (с гувернантками, француженкой и англичанкой), а
затем окончил Кембриджский университет по специальности "французская
литература". Причем вначале ему внушались французский и английский,
а потом уже сам по себе усвоился русский. Позднее к нему приходил
специальный репетитор, лютеранин еврейского происхождения, с
которым проходились гимназические курсы. От такого "трехъязычия"
происходит бьющее через край языковое изобилие писателя - в запасниках
его памяти зрело огромное множество слов, которым он время от
времени давал выход. Изысканность наполняет каждое слово писателя.
Без всякого старания с его стороны. "Солнце натягивает на руку
ажурный чулок аллеи" ("Другие берега") - сколько ни трудись,
так не выразишься.
    Но отсюда же и его скупость и настороженность. Герой романа "Дар",
русский молодой человек, оказавшийся в 20-е годы в Берлине, несомненно,
автобиографичен (автор отрицал это только из любви к парадоксам).
Когда ученик, провожающий его после урока, заговаривает с ним
на языке, который он преподает, ему кажется, что тот залезает
ему в карман.
    Когда говорят, что кто-то "владеет языком", я всегда настораживаюсь:
что значит "владеет"? Например, владел ли Набоков немецким языком?
Сам он заявлял, что не владел совершенно, хотя прожил в Берлине
15 лет. Но нет ли тут все той же брезгливой изысканности и эпатажа?
Ведь в лавке он, наверное, должен был показать на колбасу и сказать:
"Дизэ, биттэ, цвай хундерт грамм". Иначе ему грозила голодная
смерть.
    А владел ли Набоков русским языком? Вопрос кажется праздным.
Можно ли спрашивать это о русском человеке, написавшем по-русски
книгу стихов, девять романов, множество литературоведческих работ
и вдобавок переведшем на английский "Евгения Онегина" (надо думать,
без обращения к словарю)? Тем не менее целые пласты русского
языка Набокову неведомы. Например, автомобильная терминология
- ее он знал только по-английски. Иначе как могли в машине героя
"Лолиты" отполировать клапаны? Думаю, что в России пьяный механик
ему бы отрегулировал клапана. То же самое со спортивной терминологией.
В теннисе герой "Других берегов" сервирует мяч. Если бы автор
заставил себя заглянуть в словарь, он бы неминуемо обнаружил,
что глагол to serve применительно к мячу переводится как подавать.
А сервировать мяч, конечно, не стоит, это не жаркое.
    Набоков, выходит, блестяще владел русским интеллигентским жаргоном,
а также литературным языком, на котором написана русская беллетристика
XIX века, но язык улиц, мастеровых и тем более крестьян был для
него чужим. Тюремщик Родион из "Приглашения на казнь" - редкий
для Набокова персонаж, старающийся выражаться простонародно,
но он лишь подтверждает это невладение.
    Хобби Владимира было в каком-то возрасте обычным - бабочки. Но
он не оставил его в детстве, а взял с собой в жизненную дорогу.
Это породило немало веселых минут. Сначала в Одессе, в 1918 году,
большевистский часовой заключил, что он сигнализирует сачком
что-то судам Антанты на рейде и намерился Набокова арестовать.
Писатель чудом избежал ЧК.йЗатем в Приморских Альпах французский
жандарм решил, что он ловит птиц на продажу, что тоже было запрещено,
хотя и не столь сурово, как шпионаж в пользу Антанты, но еще
более неукоснительно. Наконец, в Америке, молчаливые фермеры
лишь указывали ему на табличку "Удить запрещается". Но все это
его хобби дружно отрицали. Между тем Набоков имел много публикаций
по энтомологии бабочек и со временем превратился в одного из
мировых авторитетов по этому вопросу.
    Набоков смотрел на Европу несколько свысока, не по-совковски.
Вот, например, какая деталь быта производила на нас на Западе
самое сильное впечатление? Правильно, ванные. Набоков же всегда
возил с собой собственную резиновую ванну и приговаривал, что
ничего нет на свете грязнее французских ванных, кроме, разумеется,
немецких.
    Когда Набоков стал по-русски писать романы, эта изысканность
не могла не проявиться. Александр Лужин, герой романа "Защита
Лужина", не лучшего, но вполне характерного для писателя, играл
(правда, не в бисер, как герой Германа Гессе) в шахматы. Вернее,
шахматы были не только профессией, но и жизнью этого человека,
а на все остальное его узкого существа просто не доставало. До
войны Лужин был шахматным вундеркиндом, за которого светские
разговоры вел отец. После революции и смерти отца ему пришлось
врубаться к жизнь заново, причем в эмиграции, а это было непросто
- он и разговаривать толком не умел. Ну, выступил удачно на паре
турниров, умеренно прославился, а дальше-то как?
    Агония Лужина была продлена женитьбой и женой, не то чтобы любящей,
но стремящейся сохранить фасад счастливого брака, хотя этому
и мешала все более явная психическая болезнь мужа. Очень скоро
этого толстого и неуклюжего увальня нельзя было уже демонстрировать
гостям в качестве "несколько уставшей знаменитости". А вскоре
не переносящий всякого общения несчастный Лужин вообще бросился
с последнего этажа их берлинского дома, где они, экономии ради,
снимали квартиру.
    Портрет героя тонок и по своему элегантен, но расходится с шахматной
правдой: гроссмейстер уровня Лужина обязан был бы быть более
агрессивной личностью, иначе международного турнира не выиграешь.
Вообще ущербность гроссмейстера и некоторые перипетии сюжета
(оба героя - славяне) напоминают "Шахматную новеллу" Стефана
Цвейга. Революция, разгул пьяной матросни, общественные потрясения
- все это оставило поразительно ничтожный след в памяти писателя.

    "...Голод, арест, Бог с ними, и вдруг - благословенная высылка,
законное изгнание, чистая желтая палуба, балтийский ветер, спор
с профессором Василенко о бессмертии души" - вот и весь сухой
остаток от грозных событий, который внесла эта мрачная пора жизни
взрослеющего вундеркинда.
    Много претензий к языку, архаизмы и англицизмы становятся порой
невыносимыми. Советское учреждение 30-х годов всерьез названо
"присутственным местом", режиссер - "директором". В турнире Лужин
набрал десять "пунктов", а не "очков": явный губительный след
англо-русского словаря, где автор искал слово "a point".
    В романе "Камера обскура", населенном уже нерусскими персонажами
(потаскушку делят слепой богатый искусствовед и бесчестный бедный
художник), уже проявляется нешуточная изобразительная сила. Затем
в "Приглашении на казнь" Набоков полностью расстается с приметами
берлинского эмигрантского быта, переселяя героя Цинцинната в
очень абстрактную тюрьму. Только русское имя тюремщика Родион
и отчество директора заведения Родрига Ивановича выдают связь
с политической реальностью. В остальном царит бестелесная и бездуховная
атмосфера кромешного неуюта, столь близкая стилю Франца Кафки
- тоже человека, писавшего не на том языке, в котором приходилось
жить: чешский еврей Кафка жил в Праге, но творил по-немецки.
Отсюда же и неистребимый дух пародии и вызова, из-за которых
оба эти художника не смогли стать Нобелевскими лауреатами.
    Эта пародийная настройка усиливалась у Набокова еще и неудержимым
стремлением к самопародии: многие герои его романов ("Защита",
"Камера", "Дар", "Приглашение") пишут свои "романы в романе",
чаще всего откровенно пародийные, создавая как бы еще один, дополнительный,
слой самоиронии.
    Разумеется, западному читателю сквозь все эти интеллектуальные
дебри да еще в тревожной паутине 30-х годов пробиваться было
недосуг. Его волновал нацизм, кризисы, коммунизм, которые у Набокова
не только не находили прямого отражения, но и существовали как
бы в другом измерении. Причем нацизм, который он долго не замечал
в упор, скоро основательно вошел в жизнь, печатая шаг. А коммунизм,
не утративший отвратительности, стал чем-то далеким и заграничным.

    В 1937 году Набоков снялся в Париж, а через 2 года оказался еще
дальше - в США.  Писать Набоков стал исключительно по-английски,
хотя прежде английские вкрапления в его романах были минимальны,
в отличие от Толстого: у того целые страницы в "Войне и мире"
следуют по-французски... Это и породило в России легенду о том,
что Набоков выучил английский в 40 лет - "железный занавес" родил
немало утешительных легенд!
    Начав писать на английском, с детства родном, Набоков долго расписывается.
Его первые романы еще связаны с Россией, по крайней мере проблематически,
и имеют умеренный успех. В 1948 году он становится доцентом Корнельского
университета по специальности "всемирная литература". Его лекционные
курсы издаются и вызывают резонанс. Хотя его оценки весьма критичны.
Например, в творчестве Достоевского он не видел почти никаких
достоинств. Но курсы нужно еще и читать студентам. А это значит
мучительно выслушивать варварские русские потуги студентов, часто
всего как год с грехом пополам учащих этот головоломный язык,
- это было серьезным испытанием для человека ранга Набокова.
Добро бы еще эта каторга прилично оплачивалась, но писатель не
мог назвать свое материальное положение иначе как "терпимым".
Известно, что в 1955 году его годовое жалование (уже полного
профессора, но всего лишь литературы!) составляло весьма скромную
сумму 8500 долларов. Его английские романы приносили гроши, русские
- убытки. Ведь советский читательский рынок существовал для него
только в виде единичных оригиналов, чудом попавших за "железный
занавес" и рискующих только что не жизнью за попытку насладиться
крамольным чтивом.
    Сногсшибательную, скандальную известность и большой "кассовый"
успех приносит ему роман "Лолита", изданный в 56 лет, через 16
лет после приезда в США, и написанный двумя годами раньше. В
центре романа специалист по французской литературе (!) Хамберт
Хамберт, который влюбляется в 12-летнюю школьницу Долорес Хэйз.
Движимый своим порочным чувством, Хамберт, красавец 37 лет, легко
женится на матери Лолиты - "Долли" и получает возможность приблизиться
к предмету своей страсти, но не более того. Однако матери попадают
в руки записки Хамберта, раскрывающие подоплеку его поступков.
Казалось бы, гражданская гибель Хамберта неминуема, но судьба
улыбается потенциальному растлителю: выскочив на улицу с письмом,
несущим разоблачение Хамберта, несчастная мать Лолиты попадает
под автомашину.
    Хамберт остается в осиротевшей семье за отца, теперь уже ничто
не противостоит его преступному вожделению. Тем более, что Лолита
идет ему навстречу: бойкий ровесник уже проложил дорогу к ее
женской чувственности, она сама соблазняет Хамберта и даже преодолевает
последнее препятствие к их близости - анатомическое несоответствие.
Хамберт и Лолита становятся счастливыми любовниками. Впрочем,
их счастье весьма относительно, хотя связь затягивается года
на два. Приходится скитаться по провинциальным гостиницам, стараясь
казаться отцом и дочерью, что удается не всегда и не полностью.
Лолита ускользает от Хамберта, но через 3 года сама же обращается
к нему (беременная!) за помощью.
    Роман является переработкой повести "Волшебник", написанной Набоковым
по-английски в пору, когда он в возрасте Хамберта пробовал английское
перо. Набоков прочел повесть друзьям, но публиковать не рискнул.
Само по себе обращение к педофилии не ново, оно есть уже и в
романе Ф.Достоевского "Бесы", и в новелле С.Цвейга "Возвращение
Казановы", и даже в "Ромео и Джульетте" В.Шекспира (Джульетте
- всего 13 лет), а русский писатель Арцибашев ушел далеко вперед
по части скабрезности. Но "Лолиту" отличает виртуозная нюансировка
психологии изображаемых характеров именно в сексуальном аспекте.
    Нужно признать, что английский текст романа превосходен; русский
(позднее Набоков сам перевел роман на этот язык) - несколько
беднее. Ведь Набоков ко времени его создания уже 45 лет был вдали
от русской языковой среды. Если расценивать нравственный посыл
романа, то автор всегда отрицал роль литературы как проводника
нравственных норм. Но не в отношении "Лолиты": это свое произведение
Набоков считал высокоморальным. Сам герой щедр на осуждение себя
же за безнравственность. Так или иначе, этот роман, наверное,
лишил Набокова всяких надежд на Нобелевскую премию, что оставило
в душе автора глубокий осадок: он уничижительно отозвался о каждом
в отдельности из русских литературных "нобелевцев", кого успел
застать. В то же время, скажем, обруганный им А.Солженицын отозвался
о "Лолите" одобрительно (судя по мемуарам Л.Григорьяна).
    Роман имел бешеный успех у самой широкой публики, но его до сих
пор нет в американских публичных библиотеках, хотя поставленные
им рекорды откровенности сексуальных сцен, если они и были, продержались
недолго - современная литература быстро ушла далеко вперед. Роман
был опубликован впервые во Франции и сразу же был объявлен там
порнографическим. Американское издание вышло только через 3 года,
что дало неплохой заработок перекупщикам. За это время вышло
много других книг, не менее скандальных, что отчасти понизило
бдительность университетского начальства: Набокова из университета
не выгнали. Да и профессорское жалование выглядело жалким рядом
с гонораром за "Лолиту". А впереди еще была экранизация, хотя
сценарий Набокова и был отвергнут маститым кинорежиссером Стэнли
Кубриком. Пленка тогда еще не терпела того, что уже могла снести
бумага, да и пресловутая специфика кино...
    Набокову пришлось много раз возвращаться к роману, оправдываться,
извиняться. Но исходный текст, который вынашивался столько лет,
появился еще и поразительно вовремя: публика уже созрела для
его восприятия, и американские писатели не сумели к этому моменту
создать адекватные опусы. Конечно, когда Набокова "распробовали",
почти всем стало ясно, что он заслуживал внимания и без "порнографического"
орнамента. А это и есть самая убедительная реабилитация последнего.
    Как и в случае с Достоевским, всех весьма интриговал вопрос о
том, как соотносится описанный образ жизни Хамберта с личным
опытом писателя. В ответ можно только сказать, что пуританизм
университетских кампусов в 50-е годы был таким, что человек,
который за вечер выпивает рюмку сухого, уже не считался непьющим
- для этого нужно пить только пепси. Писатель был далек от богемной
среды, прожил всю жизнь с женой Верой, которой посвятил большинство
своих книг. И вообще, если бы до слуха влиятельных протестантов
докатилось, что некто в кампусе живет с несовершеннолетней (а
в маленьком городке все знали все обо всех), Набоков вылетел
бы из университета моментально; недаром недруги до сих пор пеняют
подобный грех создателю конституции США Томасу Джефферсону, хотя
основания более чем зыбки.
    Но половые извращения, не как норма поведения, а как стимулятор
воображения, после "Лолиты" набрали силу. В романе "Ада", вышедшем
после "Лолиты", возлюбленная героя романа приходится ему сестрой.
    "Набоковедение", когда в него включилась несметная армия американских
филологов, стало необъятным. "Ада", "Бледный огонь", "Пнин",
"Посмотри на Арлекина!" и в особенности "Лолита" стали объектом
тысяч книг, статей, эссе, рассуждений на тему, курсовых и дипломных
работ, поисков тайных побуждений автора и даже... кроссвордов!
Уже изучены вся подноготная Хамберта, разоблачена вся ложь, которую
он якобы внес в свой дневник, добыта вся квинтэссенция его поступков.
"Я, наверное, останусь в памяти как автор "Лолиты"", - писал
Набоков с оттенком сожаления, хотя и никогда не отказывался от
романа.
    Писателю неуютно жилось на свете. Индивидуалист, неспособный
ни к какому политическому единению, он был далек от монархической
эмиграции едва ли не более, чем от большевиков, которых ненавидел.
В предисловии к изданию "Лолиты" на русском языке Набоков сетовал
на то, что никогда не будет прочтен советским читателем, а то,
что читатель из советского сможет снова превратиться в русского,
- на это государственного провидения Набокова не хватало: слишком
мало его занимали вопросы политики. Теперь Набоков обрел русского
читателя, и русский читатель получил в добротной американской
упаковке одного из самых затейливых и изобретательных авторов
нашего века.
Содержание Архив Главная страница