Содержание Архив Главная страница

Юрий Колкер (Лондон)

СЕДЬМОЙ ЭТАЖ

    Если бы пресловутая самобытность и в самом деле была главным
достоинством поэта, немногие в русской поэзии уходящего века
встали бы в один ряд с Зоей Эзрохи. Анна Ахматова, смею думать,
оказалась бы на ступеньку ниже. При самом пристальном разглядывании
никаких стихотворных влияний в стихах Эзрохи проследить не удается.
Самостоятельность - полная, простирающаяся до упрямства. Домысливая,
можно допустить в качестве предшественника Сашу Черного, да и
на него, в сущности, Эзрохи не похожа.
    Чудо самобытности реализуется самыми простыми и незамысловатыми
средствами: традиционными метрами с правильными рифмами - как
бы в очередной раз показывая нам, что русский классический стих
не устарел и, вообще говоря, ни в каких новациях не нуждается.
Вся новизна Эзрохи целиком сосредоточена в ее авторской индивидуальности.
С таких позиций русская поэзия на мир прежде не взирала. Самостоятельность
поэтессы отчасти в том и состоит, что она и в мыслях не имеет
становиться себе на плечи, выдумывать, изобретать. Она "пишет,
как дышит", без оглядки на предшественников, иной раз неумело,
как восьмиклассница, и наивно, как примитивистка, часто вопреки
всем канонам и правилам, не то чтобы не подозревая о них, а прямо-таки
не желая и слышать. Как одна из героинь Лорки, Эзрохи могла бы
сказать о себе: "Я знаю то, что я знаю, оставьте меня в покое".
Боязнь скандальной оплошности, от которой несвободны многие большие
писатели (и некоторые великие ученые), ей попросту незнакома.
"Я так хочу (чувствую, слышу) - все тут" - вот ее непровозглашенный
девиз.
    Содержание стихов тоже, на первый взгляд, самое незамысловатое,
даже тривиальное. Мало сказать, что это лирический дневник. Это
альбом, это собрание сихов на случай, это жалобная книга. Можно
выделить не вполне обычную тему, подсказанную "зоофилией" автора:
герои стихов Эзрохи - чаще кошки и собаки, чем люди, но по большому
счету и это ничего не меняет. Из стихов, не связанных с животными,
вырисовывается столь же рельефный (и столь же необычайный) портрет
поэтессы - портрет все той же, а не другой, Зои Эзрохи.
    Читатель спросит: в чем же, наконец, самобытность и необычайность?
Ответить можно самыми расхожими словами: в естественности поэтического
дыхания, в умении улыбаться сквозь слезы и подтрунивать над собою,
в терпкой смеси трагического и комического на фоне ужасающего
советского и российского быта (данного с удивительной живостью),
в завидной наблюдательности, а порою - и едкости, едва ли не
сатирической... Но талант в принципе неопределим, неразложим,
и не лучше ли просто посмотреть, как она это делает?
    
    Всю ночь болело очень горло,
    И я надеждою жила.
    Свобода медленно простерла
    Ко мне роскошные крыла.
    
    Когда бы не температура,
    Ломота в теле, кашель, чих,
    Не знала б ты, литература,
    Не знал б ты стихов моих.
    
    Тоска на время отпускает,
    И даль приветливо чиста,
    Пока ладони мне ласкает
    Тепло больничного листа...
    
    ...Древнеегипетский папирус
    Не больше для меня в цене,
    Чем подтверждающая вирус
    Бумажка, выданная мне.
    
    Это - 1978 год... Не говорите Зое: третий и четвертый стихи невозможны,
потому что Блок сказал в свое время: "Победоносцев над Россией
простер совиные крыла", - она не станет слушать, и, в сущности,
будет права: что нам до Победоносцева в семидесятые годы XX века,
в середине тысячелетней империи, в беспросветном светлом будущем?
Да и сам Блок со своим "Мы - дети страшных лет России...", -
что он знал о страшных годах за 3 года до Великого Октября?
    Одна из важных тем Эзрохи - своего рода антиромантизм, стаскивание
с нашей жизни всяческого флера. Взгляд поэтессы волен остановится
на чем угодно, запретов нет.
    
    Откинув крышку, по-весеннему светлея,
    Рогатый, как бычок,
    На зимнем солнышке бачок помойный греет
    Чумазый свой бочок.
    
    Жалкая советская действительность зло высмеивается:
    
    Я мимо подворотни шла,
    Каких у нас немало,
    И, заглянув (ну и дела!), -
    Горниста увидала.
    
    ...Да и мелодия слышна
    Была сквозь шорох снежный! -
    Так необычна и полна
    Вечерней грусти нежной.
    
    ...И присмотревшись, поняла,
    Что в вечерок субботний
    Товарищ выпил "из горла"
    В столь тихой подворотне...
    
    Бедная смыслом жизнь показана, скорее, с юмором, чем с горечью.
Но вот каким видится Зое Эзрохи гнев Господень, готовый обрушиться
на советский Содом:
    
    ...Не придется трудиться и жечь:
    Загрызет там товарищ товарища.
    Через годик - одни лишь пожарища,
    Где людская не слышится речь.
    И на этом пустующем месте,
    Где такая была кутерьма,
    Осторожненько, лет через двести,
    Можно новые строить дома.
    
    Эзрохи - двоюродная сестра Михаила Зощенко: она поддразнивает
его же, обывателя, языком, - потому что близко стоит к нему,
стояла бы дальше - не замечала бы вовсе.
    Как и Зощенко, она вся в настоящем. Если поэтесса и вспоминает
классику, чтобы оттолкнуться от нее, - то лишь ради сегодняшних
нужд:
    
    Мы живем, под собою почуяв страну,
    Наши речи растут в ширину и в длину,
    У кого темпераментней норов,
    Тех хватает на сто разговоров.
    
    ...После драки чего ж не махать кулаком?
    Но спокойно все тот же стоит Исполком.
    И не скрыться нигде от нитрита,
    И рыдает в морях Амфитрита.
    
    Справки больше в цене, чем людские сердца,
    Нету горца - теперь берегись огурца,
    И сегодня страшней мухомора
    Белый гриб из Соснового Бора.
    
    Рифма "нитрита - Амфитрита" показывает метод работы поэтессы.
Зоя Эзрохи хорошо чувствует звук, но подчас вверяется ему с излишней
готовностью. Слово исполком с прописной буквы тоже очень выразительно
- ибо в данном случае это не сатирический прием: так поэтесса
осмысляет язык, а через него - мир.
    В сущности, Эзрохи - авангардистка в прямом и единственном смысле
этого слова, несмотря на правильные катрены. Все попытки выпрыгнуть
из пушкинской парадигмы, предпринятые в последние десятилетия,
оттого и провалились, что оставались в уже известных жанровых
пределах. Настоящий авангардист нутром чует, что новизна лежит
на пути расшатывания и отмены жанра. Эзрохи сделала поэзией то,
что уже существовало в нашей жизни и в нашем языке, но до нее
поэзией не считалось.
    
              КОТ ПУШКИН
    
    Какой картинный кот!
    И много в нем красот - 
    Движения и формы, 
    усатость выше нормы,
    Изысканны штанишки
    И белизна манишки.
    
    Керн Анна и Марина Мнишек
    Балдели бы от тех штанишек!..
    
    Вчера такие стихи были достоянием капустников. Возведение их
в ранг поэзии в благоустроенном Зоей Эзрохи саду, по меньшей
мере, последовательно. Помещик любит грозу в начале мая, обитатель
тесных городских трущоб любит и воспевает кота, который ведь
тоже - природа...
    За свою самостоятельность Эзрохи платит тем, чем почти всегда
и платят за самостоятельность: отсутствием развития. В книге
собраны стихи более чем за 30 лет. Меняются имена кошек и собак,
появляются имена политиков, меняется жизнь, у поэта прибавляется
мастерства в обращении со словом, но тональность стихов остается
все той же. Беды и радости лирического героя не меняют ракурса,
под которым поэт видит мир.
    Неожиданна Эзрохи в еще одном. В нашей поэзии господствует давний
неписанный запрет на высокий штиль. Высокопарность символистов
на целое столетие внушила поэтам боязнь высоты - вообще всякой
высоты. Эзрохи этой болезнью не страдает - но лишь потому, что
высокий звук в принципе неразличим для ее уха. Она не подменяет
высокое низким, как делают испуганные , она живет в приниженном
мире, довольствуется миром, в котором на одно измерение меньше,
- и в существование еще одного измерения просто не верит. В этой
уплощенности и состоит, в сущности, главный недостаток ее стихов.
    Свой сборник поэтесса назвала "Шестой этаж". Название не несет
в себе никакой специальной смысловой нагрузки. Здесь нет намека
на знаменитое высказывание Фета о бесстрашии лирика, в каждом
своем стихе кидающегося с шестого этажа вниз головой. Эзрохи,
скорее всего, этого высказывания не знает, а Фета - не любит.
Название подсказано бытом, как и все ее темы,- поэтесса просто
живет на шестом этаже. Синтаксически это название - все тот же
приевшийся двучлен, выносимый на обложки большинства современных
поэтических сборников ("Чудесный десант", "Переменчивый снег",
"Живая изгородь"...) и восходящий не то к "Седьмой книге" Ахматовой,
не то к "Тяжелой лире" Ходасевича, не то к "Серебряному голубю"
Андрея Белого. Это именно сборник, а не книга. 
    Предыдущий сборник Эзрохи назывался "Зимнее солнце", тоже был
сборником, и все стихи из него аккуратно перенесены в новый.
Внутри сборника поэтессе не нужны никакие другие способы организации
стихов, кроме хронологического.
    Читатель, у которого хватит духа разом прочесть все двести с
лишним страниц этого томика карманного формата, не пожалеет о
потраченном времени и надолго попадет под очарование лиры (и
личности) поэтессы. Но перелистнув последнюю страницу, он, быть
может, вспомнит ахматовское "Есть в близости людей заветная черта..."
и скажет себе: "Да, Эзрохи - это шестой этаж. Даже седьмой. Не
седьмое небо, и уж во всяком случае - не девятый круг".
Содержание Архив Главная страница