Содержание Архив Главная страница

Марк Эгарт (1901-1956)

ГРЕШНИК ХЭТ И ПРАВЕДНИК ЛОТ

    Утро еще не наступило, но восток светлел, уже можно было различить
силуэты гор Галаада. А на западе еще лежала ночная тень, и в
пепельном небе, над горизонтом, горела холодным, немигающим светом
звезда Заб - "Волчий глаз".
    Хэт проснулся затемно и сразу погнал стадо на пастбище. Наступила
пора бездождья, следовало добраться до места прежде, чем огненный
конь солнца вынесется на небо, сжигая все своим дыханием. Но
не это побуждало Хэта спешить. Ему предстоял длинный и необычный
путь - к самому морю.
    Теперь это море зовется Мертвым, потому что вокруг него все мертво
и пусто. А в те времена море звали Благодатным. По берегам его
раскинулись селения и города, здесь выращивали виноград, маслины,
персики, давили оливковое и розовое масло, гнали смолу. Это был
благодатный край, потому и море прозвали Благодатным.
    А к востоку и к югу от моря лежала пустыня. Каменистые осыпи,
похожие на высушенные солнцем скопления костей; скалы, торчащие
здесь и там из песка, словно остовы погибших животных; рыжие
холмы, поросшие жесткой травой и изогнутые, как верблюжьи горбы;
высохшие овраги - "вади", рассекающие, подобно глубоким шрамам,
тело земли... "Воды! Воды!" - молит земля запекшимися от жажды
губами, но воды нет. Лишь редко-редко попадаются небольшие водоемы
с застоявшейся, тинистой водой. К ним гонят свои стада пастухи,
обитающие в пустыне.
    Хэт принадлежал к племени пустыни. Оно кочевало с места на место
в поисках пастбищ, но к морю не спускалось, с жителями городов
и селений не зналось. Это были различные племена, чуждые им,
и Хэт слышал, что обитатели городов - нечестивцы, пьяницы, гуляки,
поклоняющиеся срамным изображениям, и что знаться с ними - грех.
Грех, грех... Все было грехом, сама жизнь была грехом, а человек
рождался лишь для того, чтобы искупить грехи. Так учили старики,
и в это верили братья Хэта и он сам.
    Хэт был младшим в роду. Ему доставались худшие куски и чаще,
чем другим, пинки. Он не роптал, покорно пас своих коз с восхода
до захода, а вечером пригонял в становище. Но в последнее время
молодым пастухом часто овладевала тоска и желание уйти куда-нибудь,
повидать новые места, других людей. Разве это такой уж грех?
Ведь он вернется...
    Хэт был скрытен и таил запретное желание. И вот сегодня решился,
наконец, и направил свои стопы к морю.
    Воздух был свеж и прозрачен. Пыль, прибитая ночной росой, приятно
холодила ноги. Холмы, будто выстриженные догола, так тщательно
объели на них козы траву, поднимались, как волны. А вислоухие
отощавшие козы, подгоняемые пастухом, дробно стучали копытцами
по голубым каменистым осыпям.
    Впереди них выступал черный козел, злой, как дьявол, и с зелеными,
как у дьявола, глазами. Часто он оставливался, смотрел на Хэта,
словно спрашивал: "Куда ты идешь?" Хэт невольно озирался, но
все было спокойно. Шатры родного кочевья давно скрылись из виду.
Да и вряд ли кто-нибудь догадался, куда он держит путь.
    Чтобы не думать об этом, Хэт достал из-за пазухи камышевую дудочку
и заиграл нехитрый мотив, которым любил встречать утро.
    Утро близилось. Небо на востоке делалось зеленым, оранжевым,
желтым. Свежесть воздуха таяла. На склонах дальних гор обозначились
лиловые и синие извилины теней, похожие на лиловых и синих змей.
Вот-вот из-за гор вылетит крылатый огнедышащий конь. Месяц тамуз
- месяц огненного коня.
    Едва приметная тропа (по ней давно не ходили) вилась, то пропадая,
то появляясь вновь. Слева показались красные скалы ущелья "Мертвых
вод", и Хэт поспешил миновать это страшное место. Проголодавшиеся
козы все чаще издавали жалобное блеяние. Козел-вожак упорно останавливался,
тесня их, и злобно тряся кривыми рогами. Но Хэт скрепил свое
сердце и гнал стадо дальше.
    Наконец, холмы расступились, тропа побежала вниз. В лицо пахнуло
свежестью влаги. Козы оживились, бойко запрыгали по камням. Через
несколько минут они жадно уткнулись мордами в зеленоватые мутные
струи реки, а Хэт присел на корточки и из пригоршни утолил жажду.
    Течение было лениво-медленное. Река словно сдерживала бег перед
тем, как отдаться морю. А море было совсем близко и напоминало
огромную синюю чашу с каменными, вытянутыми вверх краями. Все
здесь было приятно и непривычно для глаза: ровная, лишенная гор
земля, одетая в зеленую одежду из трав; облака, плывущие в небе,
как белые птицы; необозримый простор вод... И ветер здесь был
другой, солоноватый, пахнущий чем-то крепким, душистым. Он упруго
упирался в волосатую грудь Хэта и щекотал ее, как живой. 
    Хэту сделалось весело, страх исчез. Дав стаду напиться, он пустил
его на пастбище, а сам направился к морю. Из-за зеленого мыса
ему открылся город: плоские белые кровли, высокие башни, толстая
стена, идущая уступами вокруг города, и деревья, деревья - никогда
Хэт не видел столько деревьев! А над всем этим поднимается в
небо гора с плоской, будто срезанной вершиной, и над ней стелется
легкий дымок.
    Хэт вертел головой из стороны в сторону, дивясь тому, как странно,
тесно живут здесь люди. Неожиданно он услышал голоса. Он вздрогнул,
обернулся и увидел купающихся в море людей. Это рассердило Хэта:
вода дарована Богом для питья и пищи, грязнить ее, как эти люди,
грешно. Еще больше рассердило его то, что люди были голыми. Разве
они не понимают, что совершают двойной грех? Вот высокий юноша
выскочил на берег и, ничуть не смущаясь своей наготы, помахал
кому-то рукой.
    - Мадиан! - закричала ему какая-то девушка и понеслась к берегу
на гребне пенистой волны. 
    Она ловко выпрыгнула на песок, выпрямилась, отряхнулась от воды.
Она была совершенно голая и стояла, бесстыдно выставив влажную,
вздымающуюся от быстрого дыхания грудь.
    Охваченный смятением и страхом, Хэт попятился. Это было выше
его сил. Он готов был бежать от этих нечестивцев. Но тут девушка
заметила его и рассмеялась. И правда, он был, вероятно, смешон
в ее глазах - маленький, кривоногий, одетый в грязную козью шкуру
и с такими же грязными, похожими на козью шерсть волосами.
    В эту минуту солнечный конь выскочил из-за гор и озарил все вокруг:
зеленое вблизи и синее вдали море, белую пену прибоя и смугло-розовое
тело девушки. Ее пышные золотисто-рыжие волосы вспыхнули, обведенные
светящимся нимбом, капли воды заблестели на выпуклостях груди,
как утренняя роса на цветке, и вся она словно светилась. А бедный
пастух растерянно смотрел на нее, не в силах оторвать взгляда.
    - Не бойся, - насмешливо сказала девушка. - Я тебя не съем.
    - Айна! Айна! - звал ее юноша. 
    Она не слушала, забавляясь жалким видом козопаса.
    - Разве ты никогда не видел девушки? - спросила она с любопытством
и, не получив ответа, гордо вскинула голову. - Такой, как я,
ты уж наверно не видел!
    Хэт открыл рот и закрыл. Поднял руку и опустил. Он был беспомощен
перед ней. А она, продолжая забавляться, начала танцевать, то
приближаясь к нему, то удаляясь, словно манила, дразнила...
    Хэт вдруг почувствовал, как пробуждается в нем сладкое томление
и грешное желание зажигает его плоть. Он прянул от девушки, как
дикий козел, он и был похож в эту минуту на дикого козла, и разразился
проклятиями. Он поносил Айну и весь ее нечестивый род, и город,
в котором она жила, и землю, по которой она ступала.
    Привлеченные зрелищем, сбежались другие девушки, юноши. Они взялись
за руки и, не выпуская пришельца, закружились вокруг него в веселом
хороводе. Возможно, таков был их обычай, они совсем не желали
ему зла. Но Хэт не способен был это понять. Он дико закричал,
рванулся из круга и побежал.
    Он бежал долго и остановился лишь тогда, когда перестал слышать
голоса и смех. Постоял с хмурым видом и побрел отыскивать свое
стадо. Через час Хэт уже гнал стадо на прежнее пастбище.

---

    На городской площади Содома возвышалось массивное сооружение,
сложенное из крупных, грубо отесанных камней и представлявшее
собой столб с закругленной вершиной. Это было священное изображение
фаллоса - символа плодородия. Стол был увит гирляндами цветов,
а у его подножия стояла корзина с виноградом первого сбора.
    Сегодня праздник урожая, ночь веселья, плясок, вина. В городе
с нетерпением ждут, когда ускачет за горы огненный конь и горы
оденутся в синие одежды ночи. Тогда зажгутся костры на площади
и начнется таинство фаллоса.
    Но пока площадь еще пуста, люди заняты на виноградниках, лишь
первые спелые гроздья украшают подножие священного изображения.
Их принесла Айна, дочь Лота. Сегодня день ее совершеннолетия,
и по обычаю она первая возложила свои дары. Сегодня она будет
плясать на площади "танец девственности", а когда погаснут праздничные
огни и наступит тьма, отдастся у подножия священного камня тому,
кому это суждено.
    Таков закон.
    Некоторое время девушка стоит без движения. Красивое лицо ее
выражает покорность и вместе с тем мольбу, надежду. Она любит
Мадиана. Она хочет его, только его! Айна топает маленькой босой
ногой и тут же, спохватившись, бросает испуганный взгляд на каменное
изображение, низко склоняется перед ним и исчезает.
    Вечереет. В домах темно. Никто не должен зажигать огня. За оградами
слышны тихие голоса. Никто не должен смеяться, шуметь, прежде
чем не наступит час праздника. Мальчики и девочки волокут вязанки
хвороста для костров и складывают их на площади под наблюдением
старика в белой, до пят, хламиде. Это жрец города Содома. Он
двигается медленно, торжественно, и такое же выражение торжественности
написано на его лице.
    Все новые вязанки хвороста укладываются на площади. Все новые
и новые корзины, полные спелого, иссиня-черного и винно-красного
винограда громоздятся вокруг священного изображения. Тяжелые
гроздья свисают из ивовых плетеных корзин. Они соприкасаются
с пунцовыми маками, розовыми олеандрами и огненными анемонами,
увивающими каменное тело фаллоса - его почти не видно из-под
цветов и плодов.
    В небе еще видны отблески солнечной гривы скрывшегося за горами
коня, и потому нельзя зажигать костры. На востоке небо темнеет,
но еще отчетливо выступают очертания горы "Эш", что значит огонь,
и над ней гуще, чем обычно, курится дым, похожий на дым жертвенника.
    Некогда, и правда, на горе Эш приносили жертвы. В ее чреве обитал
страшный дракон, которого нужно было умилостивить. Но то было
давно. Дракон состарился, умер, превратился в серу, покрывающую
склоны горы, и теперь там хорошо родится виноград...
    Так рассказывает жрец. Все внимают ему почтительно, хотя слышат
этот рассказ каждый год. Некоторые украдкой поглядывают на небо,
ожидая появления первой звезды. Тогда жрец подаст знак зажигать
костры, и начнется долгожданный праздник.
    Площадь полна народа. Впереди старейшины города  Фалег и Арпаксад,
облаченные в желтые хитоны с черной каймой - знак их достоинства;
богатые виноградари Эвер и Ариох с красавицами-женами Пилгой
и Зилпой, у которых синие насурьмленные брови и браслеты звенят
на щиколотках и запястьях, а в задних рядах можно увидеть кузнеца
Теваха с закопченным лицом, братьев-смолокуров Эшкола и Биршу
со следами неотмытой смолы на руках, старуху Метару, городскую
плакальщицу и еще многих. Девушки и юноши, старики и старухи,
отцы семейств и матери с детьми на руках - все пришли сюда. Все
ждут.
    Закат погас. Небо темнеет. И вот в зените, в самой глубине его
появляется холодный, немигающий глаз - звезда Зэб. И тотчас площадь
оглашается радостными криками. Час праздника наступил.
    Жрец в своей белой, до пят, хламиде приближается к священному
изображению и простирается перед ним ниц. Потом встает и делает
знак рукой.
    Огонь побежал по сухим веткам. Девять костров, как девять красных
колонн, поднимаются к черному небу. Каменный фаллос, увитый цветами,
корзины с виноградом, пестрые одежды и загорелые лица людей -
все разом озаряется огнями. Вся площадь разом приходит в движение.
Заиграли свирели, зазвенели тимпаны, и под звуки музыки в круг
входит девушка.
    Это Айна, дочь Лота.
    Голубая домотканная туника красиво оттеняет ее золотисто-рыжие
волосы, заплетенные в косы и уложенные двойным кольцом вокруг
головы. Нежные щеки разрумянились, глаза блестят. Это ее праздник,
ее час!
    Все громче музыка, все быстрее кружится хоровод вокруг священного
изображения, а девушка застыла на месте, раскинув обнаженные
руки. Мужчины смотрят на нее, добрудушно посмеиваясь, девушки
- с любопытством, а женщины ободряюще кивают ей. Они вспоминают
свою молодость, когда вот так же входили в круг, с радостным
трепетом ожидая таинства этой ночи.
    По знаку жреца круг расступается. Жрец вступает в круг, держа
в поднятой руке большую кисть винограда. Он сжимает ягоды сухими
костлявыми пальцами, и красный, как кровь, сок брызжет на каменный
фаллос.
    Так совершается обряд оплодотворения. И взойдет богатый урожай
на полях, в садах, в виноградниках, и зачнут жены и произведут
на свет новых людей...
    - Хвала тебе, щедро родящий! - возглашает жрец.
    - Хвала тебе! - хором вторит толпа на площади.
    Жрец оборачивается к Айне. Настал ее час. 
    Она разрывает на себе тунику , туника падает к ее ногам, и нагая,
под звуки музыки и пение хоровода, Айна начинает "танец девственницы".
    Первые движения медленны, неуверенны, даже неловки. Может, она
робеет или стыдится? Весь город смотрит на нее. Но вдруг будто
искра пробегает по ее телу, она вскидывает вверх руки и принимается
кружиться на месте. Все быстрее, быстрее... Волосы ее распустились
и сверкают в свете огней. Она уже не кружится на месте, а пускается
в бег вокруг священного изображения. Движения ее столь стремительны
и неуловимы, что кажется - она не бежит, а летит, и волосы, как
крылья, распростерты за ее спиной.
    Девять пылающих колонн поднимаются вокруг нее, как в храме бога
огня. Девять столбов дыма струятся над ней, как фимиам жертвенников.
Усыпанная цветами земля служит ей подножием. А сама она - как
богиня этого храма.
    На бегу Айна выхватывает из корзин гроздья винограда и кидает
в толпу. Кто изловчился поймать, торжествуя, потрясает гроздью.
Новые и новые гроздья летят в толпу, десятки рук тянутся к девушке.
Всех одаряет щедрая Айна.
    Праздник в разгаре. Уже вынесены на площадь бурдюки с вином,
жареная птица и дичь, персики и гранаты. Головы пирующих украшены
виноградными листьями. Все веселятся, пьют вино, высоко поднимая
чаши.
    И опять раздается голос жреца. Он произносит ритуальное заклинание
и ударяет рукой в тимпан. Тимпан звучит требовательно, призывно.
Покорная его зову, Айна выгибает тонкую талию, ритмично раскачиваясь
взад и вперед, взад и вперед. Ее маленькие девственно-твердые
груди вздрагивают, как живые, стройные ноги чуть раздвинуты и
согнуты в коленях, а руки протянуты вперед. Вся ее обнаженная
фигура выражает томление любви, страстный призыв и вместе с тем
исполнена грации и целомудренной чистоты.
    - Хвала тебе, дарящая нам свою красоту! - возглашает жрец. 
    И все подхватывают:
    - Хвала тебе, Айна, дочь Лота!
    Вино щедро льется в чаши и глотки. Веселье бьет через край. Ведь
это ночь праздника. Ночь любви. Уже близится ее час, и соединится
мужская плоть с женской, здесь же, на площади, и в узких улицах,
на плоских кровлях домов, всюду, где застанет людей этот час...
    Уже полночь спустилась над городом - непроницаемый мрак. На площади
догорели и погасли костры. Лишь самый большой, у подножия священного
изображения, еще тлеет. Осыпаются угли, тускнеют горячие блики,
серый холодный пепел подернул остатки костра. Только один уголек,
словно красный глаз, смотрит из темноты на плясунью. Только одна
она, только Айна, неутомимая в веселии и пляске, еще кружится
над потухшим костром, который уставил на нее свое багровое, тускнеющее
око. Да слева, там где высится над морем гора Эш, изредка доносится
словно вздох. То дышит мощной каменной грудью гора. Да еще бодрствует
жрец, безмолвный и неподвижный.
    - Мадиан... - шепчет Айна. - Мадиан...
    Она не смеет произнести это имя вслух, выбор принадлежит не ей.
Сегодня она будет принадлежать тому, кому это суждено. Но Айна
готова ждать и плясать без конца, лишь бы явился ее любимый.
Он был здесь, еще недавно она видела его в хороводе, он не спускал
с нее горячего, ждущего взгляда. 
    "Мадиан, где ты?"
    Время идет, и в сердце девушки закрадывается тревога. Ведь скоро
иссякнут ее силы. Тогда первый, кто протянет к ней руку, получит
право на нее, даже жрец. Таков закон для девушки, исполняющей
танец девственницы в ночь праздника урожая.
    Айна собирает остатки сил и продолжает танцевать. Она даже напевает
и пытается улыбаться, чтобы прогнать страх. А в сердце ее неумолчно
звучит призыв: "Мадиан, где ты?" Но далеко от нее Мадиан.
    - Ты слишком торопишься к счастью, - сказал ему жрец. - Ты искушаешь
богов. Иди, остуди свою кровь в водах Благодатного моря и возвращайся
не раньше, чем звезда Зэб встанет над горой Эш.
    Красивое смуглое лицо юноши побледнело. Он не тронулся с места,
хотя знал, что нельзя противиться воле жреца. 
    - Иди! - повелительно повторил жрец и добавил мягче. - Не бойся.
Ночь велика.
    И Мадиан ушел.
    Ничего этого не знает бедная Айна. Медленно-медленно, точно во
сне, кружится она вокруг священного камня. Пока есть хоть искра
движения в ее усталом, измученном теле, никто не смеет прикоснуться
к ней.
    Последний уголек костра погас. Полная темнота. Она одна в ночи.
Она и жрец. Надежды нет.
    Внезапно раздаются быстрые, стремительные шаги. Кто-то перепрыгивает
через спящих на площади и спешит к ней. Наконец-то! Айна издает
радостный возглас и, вконец обессиленная, прислоняется обнаженным
телом к холодному камню.
    Но что это? Она слышит не голос Мадиана, а придушенный крик жреца.
Он падает у ее ног, и Айна видит перед собой маленького волосатого
человека в козьей шкуре. Его глаза дико блестят. В них тоска
и мольба, и жадность желания. Она узнает кривоногого пастуха,
которого встретила недавно на морском берегу.
    Едкий запах пота, немытого тела, кислой шерсти мутит ее. Она
хочет крикнуть, позвать на помощь, бежать - и не может. Ужас
сковал ее. Неподвижен и он, словно тоже оцепенел от страха. И
вдруг грубо валит девушку наземь.
    Ночь. Мрак. Тишина. Над площадью сурово высится каменный фаллос.
И под сенью его совершается то, что суждено.

---

    Пригнав вечером стадо домой, Хэт не сел вместе с братьями у костра
и не стал есть чечевичную похлебку, которую сготовила мать. Он
ушел в шатер и вытянулся на земле, завернувшись в козью шкуру,
служившую ему днем одеждой, а ночью - постелью.
    Хэт слышал робкий голос матери и дерзкие ответы братьев, сварливые
выкрики сестер. Потом глупый Елдага затянул песню, ее подхватил
Маной. Старший из братьев, долговязый Ханох, любивший показать
свою власть, прикрикнул на них, чтобы замолчали, и полез в шатер.
Скоро захрапел. А Елдага с Маноем опять принялись горланить песню.
    Что еще нужно? Пожрать вволю, погорланить, как эти двое, и завалиться
спать, как Ханох. В самом деле: что еще нужно человеку?
    Прежде Хэт не задумывался над этим. Так жили все, так жил и он.
Но с того дня, как он побывал на берегу моря, что-то в нем переменилось.
Впервые он увидел людей чужого племени, и жизнь, о которой даже
не подозревал. Почему они смеялись над ним? А может, не смеялись,
а просто хотели повеселить, как веселились сами? Все было ново,
непонятно, необычно. Даже солнце светило там необычно. И, как
солнце, явилась перед Хэтом золотоволосая девушка и ослепила
своей нагой красотой.
    Тогда он испугался и проклял ее и ее жизнь, а теперь готов был
проклясть себя, свою жизнь. Тогда ему казалось, что стоит вернуться
к своему стаду, и он вернется к прежней жизни, станет таким,
каким был. Но миновал день и другой, и третий, миновала неделя,
а Хэт не знал покоя. Что бы он ни делал, он думал о девушке -
юной, прекрасной, такой желанной и... недоступной, непонятной,
как непонятна была жизнь, которую он дерзнул подсмотреть. Зачем
он нарушил запрет и пожелал узнать то, что не должен знать? Стадо
на пастбище, похлебка, съеденная у костра, сон под шатром - вот
его жизнь.
    Если верить брату Ханоху, когда-то жили иначе - в довольстве
и пышных шатрах. Но мать была всего-навсего наложницей-пилагаш
своего господина и была изгнана, когда прискучила ему. Она народила
кучу детей ему и другим после него, и Хэт так и не знает, чей
он сын, и кто последним спал с его матерью. Потому и зовут его
- Хэт, сын греха, ибо в грехе был он зачат.
    Мать, наверно, было красавицей, иначе не взял бы ее в наложницы
глава рода, а теперь она старуха, сухая и сморщенная, как финик.
Теперь она способна лишь варить похлебку и безмолвно плакать,
когда ее обижают сыновья. Они злятся на нее за то, что бедны,
что никто не хочет отдавать за них своих дочерей и не хочет брать
их сестер замуж, и им приходится кормить и мать, и сестер. И
они клянут мать, породившую их, и отца, обрекшего их на такую
жизнь.
    ...Хэт прислушался. Голоса за шатром стихли. Наступила ночь.
Весь день Хэт не ел и почувствовал голод. Он пробрался в темноте
к потухающему костру и засунул руку в котел с похлебкой. Котел
был пуст. Даже куска ячменной лепешки ему не оставили. Хэт пошарил
в прикрытой камнями яме, где мать хранила припасы, наскреб неколько
горстей плохо растертых ячменных зерен и с жадностью съел, потом
напился из кувшина. Спать ему не хотелось, он побрел к стаду.
И что он увидел!
    Хэт знал, что братья, томимые неутоленным желанием, предаются
рукоблудию. Однажды и сам он, стыдясь и мучаясь, втихомолку совершил
этот грех. Но Елдага оказался всех хуже. Истинно помутился разум
у нечестивца, если он может совершать грех с козой!
    Хэт с отвращением плюнул и пошел прочь. Зачем он живет? Что ждет
его? Может, и он кончит тем же, что Елдага? Любовь с козой. Будь
проклята такая жизнь!
    Хэт шел долго, не разбирая дороги. Потом остановился. Безмолвие
пустыни окружало его. Звезды совершали свой вечный путь, и звезда
Зэб - "Волчий глаз" холодно и равнодушно смотрела на него с высоты.
Там, в безграничных глубинах вечности пребывал бог его отцов,
невидимый и вездесущий. Это он взирал на него равнодушным оком.
Никогда Хэт не чувствовал себя таким одиноким, затерянным в мире,
несчастным. В тоске он воззвал к богу и спросил: 
    - Что мне делать? Как жить?  - и тут же, устрашась своей дерзости,
он пал ниц, прижался к земле, словно искал у нее защиты от божьего
гнева. Но бог молчал.
    И опять Хэт был одинок перед жизнью.
    Было что-то дикое в его лице, горбоносом, медно-красном, будто
прокаленном сухим зноем пустыни. Диким был взгляд его черных,
тесно поставленных глаз. Взгляд огненный, исподлобья, то подозрительный,
то наивно-доверчивый, любопытный, то сумрачный и растерянный,
как сейчас. Дикой гривой падали длинные, спутанные волосы ему
на плечи и лоб. А голос был резкий, гортанный, как у человека,
привыкшего молчать, а не говорить.
    Вот каков был Хэт, дерзнувший вопрошать бога.
    Несколько лет назад, тогда еще подросток, Хэт подслушал разговор
сестер о матери и узнал, что у нее был еще один сын, первенец
Лот. Мать любила его больше всех детей. За это бог покарал ее:
Лот покинул родное становище, ушел неведомо куда. Говорят, будто
он отрекся от веры отцов и живет в городе нечестивых - Содоме.
    Любопытство маленького Хэта было возбуждено. Он приставал с расспросами
к сестрам, братьям, но те отмалчивались, гнали его. Один Ханох
сердито сказал, что даже произносить имя вероотступника - великий
грех. Хэт испугался и больше не спрашивал.
    Годы шли, он возмужал, трудная жизнь и безлюдье пустыни сделали
его не по летам угрюмым, замкнутым, недоверчивым, и ему уже казалась
выдумкой история брата, как выдумкой казались рассказы Ханоха
о прежней жизни в довольстве. Все чаще овладевали Хэтом приступы
тоски и злобы. На кого? На что? Он сам не знал.
    Если бы он мог поверить в этого неведомого ему брата, путь брата
не устрашил бы его, нет! Так говорил себе Хэт, когда накатывала
на него тоска. От тоски и ушел он к морю.
    Сейчас, сидя в одиночестве на камне и глядя в темноту, Хэт вдруг
подумал: почему бы не уйти отсюда совсем? Ему опостылела эта
жизнь. Он молод,силен, его глаза зорки, ухо чутко, ноги неутомимы,
а эти вот руки способны задушить волка. Чего ему бояться? А там,
в Содоме, если это не выдумки, живет его брат, он поможет ему...
Но за всем этим стоял образ девушки, которую Хэт не мог забыть.
Он хочет ее, он не может жить без нее!
    Утро застало Хэта шагающим в сторону моря. Белые и черные камни
пустыни отбрасывали резкие тени. Тень Хэта двигалась впереди
и, казалось, хотела обогнать его.
    В полдень Хэт был на берегу, возле знакомого ему зеленого мыса.
Он залег за кустом, осторожно выглянул. Он не желал, чтобы его
застигли врасплох, как в первый раз.
    Убедясь, что поблизости никого нет, Хэт добрался до пригородной
рощи и, хотя всю ночь не спал, просидел в роще, не смыкая глаз,
пока не стемнело. Тогда он поднялся и направился к городской
стене. С ловкостью горца, привыкшего карабкаться по камням, Хэт
легко взобрался на стену. Отсюда город выглядел безлюдным, темным.
Лишь издали доносились голоса, и в той стороне горели огни. Что
бы это значило? Хэт спустился вниз и, крадучись в темноте, двинулся
в сторону огней.
    Дорога между домами напоминала ему узкое ущелье. Как тесно живут
в городе, как душно здесь! Он не желал бы так жить. Но здесь
была она. Где-то, в одном из этих каменных мешков, она спала,
разговаривала, смеялась - до сих пор он не мог забыть ее смеха.
И он продолжал свой путь по городу, о котором слышал только худое,
готовый хитростью, лаской или силой добиться ее.
    Наконец, Хэт достиг площади и притаился в густой тени тамариска.
Ему представилось необычайное зрелище: костры, цветы, странно
одетые и совсем раздетые люди, поющие и пляшущие вокруг каменного
столба... Но все это ненадолго заняло внимание Хэта. Едва глаза
нашли ту, которую он искал, остальное перестало существовать
для него. Айна была здесь, она танцевала и казалась ему сейчас,
при свете огней, еще более прекрасной, желанной.
    Хэт не сводил с девушки восхищенного взгляда, забыв о брате,
которого хотел отыскать, равнодушный к тому, что его, пришельца,
проникшего в город тайком, могут заметить, схватить. Сын суровой,
скудной жизни, он с малых лет знал, что есть свои и чужие и что
чужих нужно опасаться. А здесь все дружно веселились, щедро угощали
друг друга, без опаски и подозрений. 
    И Хэт подумал, что такой и должна быть жизнь, так хотел бы он
жить. Лишь бы Айна была с ним.
    Праздник кончался. Гасли огни, смолкли песни и смех, темно и
тихо стало на площади. Но в темноте слышались вздохи, шопот,
звуки поцелуев, и от этого Хэта кидало в жар, молодая кровь его
кипела. Ведь никогда женщина не обнимала и не ласкала его. Но
все-таки он выжидал с нетерпением и упорством дикаря, каким был.
    Наконец, люди заснули или разбрелись кто куда. На площади возле
каменного столба остались Айна и еще какой-то человек. Уж не
тот ли красивый юноша, который был с ней на морском берегу? Нет,
острые глаза Хэта разглядели в темноте, что это старик. Что он
здесь делает? Пусть убирается прочь, ему здесь не место!
    Не выдержав долее, Хэт устремился к девушке. Старик заслонил
ее, угрожающе поднял руку. Тогда, не раздумывая, Хэт поступил
с ним так, как поступил с шакалом, забравшимся в яму с припасами:
он схватил старика обоими руками за шею и задушил.
    Теперь-то никто ему не помешает...
    Хэт втянул ноздрями запах нагого, разгоряченного пляской тела
девушки, увидел близко ее часто вздымающуюся грудь, усталое,
побледневшее и еще более милое лицо - и голова его закружилась.
Но он все еще не смел коснуться ее, просительно, почти робко
заглянул в ее глаза.
    Но в глазах Айны Хэт увидел не сочувствие к нему, к его любви,
не признательность за то, что с опасностью для жизни он искал
и нашел ее, даже не удивление или любопытство, как при первой
встрече, а только страх, отвращение, гадливость. Вот чем ответила
она ему. И он понял: не для него любовь и счастье, не для него
надежда на лучшую жизнь. Глупый Хэт! Твое место не здесь, а в
пустыне, среди коз, у дырявого шатра...
    Все рухнуло сразу, в один миг. Мрак объял его душу. Страшная
слепящая злоба на ту, которая пробудила в нем мечты и любовь,
на этот прекрасный, но чуждый и бесчувственный мир, который не
желал его знать, овладела Хэтом. Злоба и жажда мести. Он пришел,
он здесь, он возьмет ее.

---

    И вот свершилось. Он достиг того, чего хотел.
    Хэт поднимается и смотрит на Айну. Она лежит перед ним, неподвижно,
как мертвая. Может, он убил ее? Может, обладание без любви лишает
жизни?
    Мрак в его душе рассеялся, Хэт ужаснулся. Зачем он сделал это?
Зачем возмечтал о несбыточном? Значит, воистину он - сын греха!
Теперь его ждет возмездие.
    Гонимый страхом, забыв свой плащ на площади, Хэт побежал. 
(Продолжение в следующем номере)
Содержание Архив Главная страница