Яков ЛИПКОВИЧ (Нью-Йорк)

ИОСИФ ПРЕКРАСНЫЙ

    Он встречал все утренние поезда. Уже в пять часов утра его тонкую
стройную юношескую фигурку в отцовском кителе с майорскими погонами
и двумя рядами колодок, в тщательно отутюженных брюках с кантами,
но летом в незастегнутых сандалиях, а зимой в калошах, могли
видеть все, кто проезжал мимо, ожидал поезда или выходил из вагонов.
Особенно поражало его лицо: прямо-таки ослепляло своей нереальной
сверхчеловеческой красотой. В его чертах все было до такой степени
гармонично, что любое описание - хочет того автор или не хочет
- внесет разрушающую конкретность. Так прекрасен был, наверное,
только Иосиф, его далекий тезка, известный своей неповторимой
библейской красотой.
    Со временем к нему, к его необъяснимому дежурству на станции
привыкли все: и железнодорожники, и жители прилегающих поселков,
и пассажиры, как уезжающие, так и приезжающие. Привыкли и жалели,
потому что понимали, что так нормальный человек не может истязать
себя. Правда, поначалу еще пытались заговорить с ним. Начинали,
как им казалось, издалека:
    - Слышишь, может быть, зайдешь на станцию погреться? (Зимой.)
    - Посидел бы в тенечке, а? (Летом.) 
    Вежливо выслушав, он неизменно произносил одни и те же скупые
слова: "Благодарю вас!" или просто: "Благодарю!"
    Затем, когда его спрашивали, кого он встречает, он отвечал удивленно:
    - Шею! 
    - Кого? 
    - Шею! - еще больше удивляясь, отвечал он.
    - Какого-то Шею встречает! - пожав плечами, передавали друг другу
на станции.
    Вскоре слухи о том, что он ждет какого-то Шею, дошли и до местных
кагэбешников. Впрочем, интерес органов к странному юноше, в их
собственных глазах, разумеется, оправдывался тем, что неподалеку
от станции находился большой завод, о котором для посторонних
известно было лишь то, что лучше не интересоваться, так будет
спокойнее, ни его продукцией, ни его местонахождением.
    Однажды к юноше в кителе с чужими колодками подошли двое в одинаковых
плащах и, несмотря на его недоумение, увели с собой.
    Стоявший поблизости дежурный по станции слышал, как они сказали
парню: мол, если хочешь встретиться с Шеей, то пошли с нами.
Идти было недалеко, пару кварталов, но тем не менее они посадили
его на почетное место рядом с шофером и в считанные секунды довезли
до своего районного отделения.
    Лейтенант, который вел протокол допроса, когда-то на свою беду
женился на еврейке и по этой причине дальше района не продвинулся.
Обида на высокое начальство не покидала его, и он всегда был
рад аккуратно подложить свинью родным органам.
    Вскоре вся станция и прилегающие поселки знали, что кагэбешники
уже пятый день держат у себя того самого красивого юношу, у которого
по какой-то причине поехала крыша, и тянут из него (фигурально,
конечно, не то время сейчас) жилы. То, что он выложил им, они
знали и без него. Вот только "Шея" оказалась не "Шея", а "Шеил".
Производное от Саула, Савелия. Так звали отца юноши, зампотеха
танкового батальона, погибшего в Афганистане. Паренек души не
чаял в отце и, когда узнал, что тот сгорел в танке, потерял на
целые сутки сознание. А когда очнулся, то был уже другим человеком.
С этого дня Ося (так звали юношу) загадочно улыбался и говорил
всем, что отец жив и скоро вернется домой. А чтобы отец не спутал
его с кем-нибудь, он наденет старую отцовскую форму и встретит
"Шеила" на станции... Полтора года, изо дня в день, ходил встречать
Ося поезда. Даже двойной гроб (внутри цинковый, а снаружи деревянный
- без окошка), доставленный прямо на дом через два месяца после
сообщения о гибели, не поубавил веры Оси в то, что отец жив.
Ося даже не пошел на похороны "гроба".
    Возвращение Оси на свой странный пост произошло на седьмой день
после ареста. Как ни всматривались в его всегда прекрасное и
озабоченное лицо завсегдатаи станции, никаких следов пребывания
там не обнаруживали. Словно и не было этих семи дней...
    Когда наступили слякотные осенние дни, Ося снова куда-то исчез.
Одни говорили, что им опять заинтересовались органы. Другие,
что его положили в психушку на лечение. Третьи были более информированы,
и вскоре вся станция знала, что Осю взяли на работу в Дом культуры
ближайшего поселка. Там как раз умер ночной сторож, а желающих
сторожить очаг культуры что-то не находилось. И тогда мама Оси,
которая после гибели мужа осталась одна с тремя детьми, двое
из которых еще ходили в начальную школу, попросила старшего сына
 наконец заняться каким-нибудь делом. И он понял, чего хочет
от него мать. Выгладив до последней складки отцовские китель
и брюки, переставив колодки с левой стороны груди на правую и
впервые натянув на свои худущие ноги отцовские сапоги, которые
тот не носил при жизни по каким-то своим соображениям, он отправился
в сопровождении мамы, которая шла где-то позади, на прием к директору
Дома культуры. Как и положено воспитанному человеку, он постучал
в дверь кабинета и терпеливо ждал, когда его пригласят войти.
Чтобы не скучать, он принялся читать все вывешенные объявления,
только не слева направо, как все, а справа налево: так ему показалось
интереснее. О том, что так читают его сородичи, он и не подумал.
Причем он настолько увлекся чтением, что не расслышал приглашения
войти. Пришлось директорше самой выйти и позвать его.
    Возможно, Осю бы и сторожем не взяли, но директорша была мамой
одного из его старых школьных приятелей.
    - Ося? - удивилась она. - Заходи! Ты один или с мамой? 
    - С мамой! - ответил Ося. - Она внизу!
    - Ты посиди, а я схожу за ней! 
    Он сел и стал рассматривать портреты членов Политбюро. Сказать,
что все они вызвали у него одинаковый интерес, будет неправда.
Его взгляд то и дело возвращался к маршалу Устинову, который,
Ося это хорошо знал, был министром обороны, то есть тем деятелем,
от которого зависела судьба Осиного отца, еще живого, а не мертвого...
как это вам хочется!.. Ося даже погрозил пальцем всем до единого
членам Политбюро, начиная с Брежнева и кончая Щербицким...
    Но тут вернулась директорша в сопровождении Осиной мамы, которая
не знала, куда деть свои некрасивые, без маникюра, руки.
    - Так вот, Ося, мы поговорили с твоей мамой и решили, что ты
можешь поработать ночным сторожем. Только помни, никому из чужих
не открывай двери, даже знакомым. А если почувствуешь запах дыма,
разбей стекло на пульте и вызывай пожарную команду. Понял?
    - Понял! - кивнул Ося.
    - А чтоб не скучать ночью, можешь почитать книжку, позаниматься
в спортивном зале, поиграть на рояле. Ты ведь еще играешь, я
слышала?
    - Играю... 
    - О, господи! - вздохнула директорша. - Кто бы мог подумать:
первый ученик, закончивший школу с золотой медалью, пианист,
завоевавший четвертое место на Всероссийском конкурсе, и такое...
и такое... - не договорила она. - Можешь приступить к работе
сегодня. Договорились?
    - Договорились, - выпрямившись на стуле, подтвердил Ося.
    С этого дня началась его трудовая деятельность. Но продолжалась
она недолго, с месяц, не больше.
    Однажды заглянув в Дом культуры, директорша не застала ночного
сторожа на месте. Она обошла все помещения, заглянула даже в
туалеты: Оси нигде не было. Разгневанная директорша потребовала
объяснения от Оси и его матери. И Ося честно признался, что он
каждое утро в пять часов десять минут уходит на станцию встречать
поезда. И что он будет ходить туда до тех пор, пока не приедет
отец... "Шеил"...
    Говорят, что он и по сей день ходит...
Содержание Архив Главная страница