Исаак ГУРВИЧ (Калифорния)

ВЕК XIX: ИДЕЯ ЧЕСТИ

    Вам со школьных лет памятна начальная строка Лермонтовского
стихотворения "Смерть поэта": "Погиб поэт, невольник чести".
Это прямой отклик на гибель Пушкина, и поскольку обстоятельства
трагедии нам известны, постольку уместен вопрос: почему сказано
"невольник чести"? Ведь Пушкин вышел на дуэль, чтобы защитить
честь своей жены и свою честь; по логике событий он - "защитник",
а не "невольник". Но мы бы поторопились, если бы стали оспаривать
определение Лермонтова. Оно, если вдуматься, на своем месте;
Лермонтов смотрит вглубь, так что в видимом содержании поступка
проступают скрытые механизмы человеческого поведения.
    По наблюдению Ю.Лотмана, поведение русского дворянина начала
XIX века регулировалось двояким образом. "Как верноподданный,
слуга государства, он подчинялся приказу. Но в то же время как
дворянин, человек сословия, которое одновременно было и социально-господствующей
корпорацией, и культурной элитой, он подчинялся законам чести.
Идеал, который создает себе дворянская культура, подразумевает...
утверждение чести" в качестве главного регулирующего фактора.
В идеальном варианте страх перед наказанием (за невыполнение
приказа) преодолевается, подавляется, тогда как стыд, вызванный
нарушением "законов чести", неустраним.
    Честь превыше всего! - такой девиз выдвинула среда и эпоха. Выше
всего - значит выше не только других нравственных понятий, поведенческих
стимулов, но и выше жизни и смерти. Бесчестие хуже гибели, позор
- страшнее небытия.
    При таком понимании чести подчинение ее требованиям предполагало
обязательную и незамедлительную реакцию на любое слово или действие,
так или иначе затрагивающее достоинство личности. Любое - значит
не только явное, намеренное, но и малозаметное, случайное, неумышленное.
Косой взгляд или ироническая улыбка могли вызвать не меньшее
возмущение, чем грубый выпад. Не заметить даже мелочи, оскорбительной
по предположению, было немыслимо - это влекло за собой презрение
окружающих, если не изгнание из общества. Дворянин, светский
человек в этой ситуации действительно "невольник чести".
    Отношения между оскорбленным и оскорбителем складывались по-разному.
Со стороны последнего порой достаточно было извинения, чтобы
уладить назревающий конфликт. Но чаще дело принимало серьезный
оборот: за оскорблением, действительным или предполагаемым, следовал
вызов на дуэль. Коль скоро честь превыше всего, то ее защита
полноценна лишь тогда, когда на карту ставится жизнь; при любом
исходе поединка его инициатор достигает желанной цели. Если он
убивает (или ранит) противника, то тем самым совершается акт
возмездия; если гибнет он сам, то смерть удостоверяет его нравственную
безупречность.
    В 1825 году широкую огласку получила дуэль Новосильцева и Чернова;
ее причина лежала в области личных, семейных обстоятельств, но
отклик на нее приобрел политическое звучание. Новосильцев, выходец
из аристократической семьи, любимец царя, сватался к сестре Чернова,
девушке незнатного происхождения. Сначала мать Новосильцева дала
согласие на брак, но затем решительно тому воспротивилась. Сын,
не пожелавший ссориться с матерью, от сватовства официально отказался.
Чернов усмотрел в этом отказе поступок, жестоко унижающий сестру,
и потребовал дуэли на самых суровых условиях: противников разделяло
всего 8 шагов, что было равнозначно смертельному приговору. Как
предполагалось, так и случилось: от полученных во время поединка
ран скончались оба дуэлянта. Чернов состоял членом тайной декабристской
организации (Северного общества), и его похороны превратились
в уличную демонстрацию - событие, для того времени исключительное.
А Кюхельбекер, товарищ Чернова, написал агитационное стихотворение,
распространявшееся нелегально; по содержанию оно приближается
к манифестам декабризма. Поединок становится поводом для бунтарского
выступления.
    
    Клянемся честью и Черновым:
    Вражда и брань временщикам,
    Царей трепещущим рабам,
    Тиранам, нас угнесть готовым.
    
    Обращение к погибшему:
    
    Ликуй: ты избран русским богом
    Всем нам в священный образец;
    Тебе дан праведный венец,
    Ты будешь чести нам залогом.
    
    Смерть во имя высокой цели "завидна", именно к такой участи готовили
себя декабристы - будущие участники восстания (оно произошло
спустя примерно 3 месяца после описанной дуэли). Вызов аристократу
- "временщику", из числа "стоящих у трона", смертельные условия
поединка - все это "священный образец" для тех, кто намеревался
бросить вызов власти. В имени Чернова видится "залог чести" -
ее многозначительный символ.
    Можно говорить о разных уровнях существования идеи. Личная честь
- первичный уровень, честь семьи, дружеского круга - более высокая
ступень, честь рода, родины - еще выше. В армии сверхличное значение
имела честь воинской части (роты, полка), честь присяги. Взаимодействие
уровней немало значило при возникновении конфликтных ситуаций.
Там, где дело касалось фамильной, корпоративной чести, личность,
даже если происходящее ее персонально не затрагивало, обязана
была занять активную позицию; если же возникало несогласие между
"я" и "мы", второму принадлежал приоритет. Красноречив случай,
описанный Лесковым в повести "Интересные мужчины" (действие ее
относится примерно к 50-м годам XIX века). Как и многие другие
произведения Лескова, повесть несет на себе печать документальности,
и ее сюжет воспринимается под знаком фактической правды. А ее
герой, причисленный автором к "средним людям", предстает в функции
социально характерной фигуры.
    Описываемый случай - эпизод из "армейско-дворянского быта", и
сам по себе он достаточно зауряден. Речь идет о компании офицеров,
занятых целые дни игрой в карты; к этой компании присоединяется
человек со стороны, польский дворянин, и по ходу игры объявляет,
что у него пропала крупная сумма денег. Пропажа наводит на мысль
о краже, что побуждает старшего офицера, ротмистра по званию,
заявить: "Такими вещами в присутствии порядочных людей не шутят,
потому что такие шутки кровью пахнут"; иначе говоря, подозрение
в воровстве, если оно оправдается, неизбежно поставит вора под
дуло пистолета. Ромистр велел запереть дверь комнаты, где велась
игра, и поочередно обыскать всех присутствующих - иначе не сберечь
общую "честь и гордость".
    Во время обыска в комнату вошел полковник, командир части; очередь
тогда дошла до самого молодого офицера - корнета Саши. Он заявил:
"Клянусь моей честью, что я денег не крал", но обыскивать себя
не позволил. Отказ мотивировал только одной фразой: "Этого требует
честь". Ему возражали: "Какая честь! Что за честь может быть
выше чести общества... чести полка и мундира... Чья это честь?"
Саша "то бледнел, то горел весь как в огне" - и со словами "это
моя тайна" выбежал из комнаты. Через несколько минут юноша застрелился,
оставив записку: "Папа и мама, простите - я не виновен". 
    Произошла трагедия, и стали доискиваться, что же явилось ее причиной.
Оказалось, на груди у погибшего (видимо, в медальоне) был акварельный
портрет его кузины, ставшей женой полковника, портрет с надписью
"Милому Саше его верная Аня". И хотя Сашу и Аню ничего не связывало,
кроме полудетской дружбы, обнаружить "тайну" в присутствии полковника
молодой офицер не считал возможным; по его понятиям, обнаруженный
медальон мог нанести ущерб чести женщины. В то же время отказом
от обыска Саша задевал "честь полка", поскольку сохранялось подозрение
в краже, позорившее не только офицера, но и "общество", к которому
он принадлежал. Положение сделалось безвыходным, и Саша предпочел
смерть предполагаемым упрекам в бесчестии. 
    Примечательно, что отец Саши признал его решение правильным:
"Он осиротил меня и свою мать... Но он не мог поступить, господа,
иначе..."
    Сегодняшний читатель скажет: как так - "не мог иначе"? Ведь юноша
не совершил ничего постыдного, а его "тайна" не стоила того,
чтобы скрывать ее в критической ситуации - у взрослых секрет
вчерашнего мальчика должен был вызвать не более чем снисходительную
улыбку. Но современная точка зрения - плод рассудительности -
непреложима к человеку XIX века, в глазах которого требование
чести как руководство к действию не подлежало контролю разума.
Что сегодня выглядит избыточной чувствительностью, то прежде
возводилось в нравственную норму.
    Тот факт, что отец Саши признал неизбежность трагического решения,
указывает на семейную традицию, обладавшую воспитательным потенциалом.
Пушкин задавался вопросом: "Нужно ли для дворянства приуготовительное
воспитание"? И отвечал: "Нужно. Чему учится дворянство? Независимости,
храбрости, благородству (чести вообще). Не суть ли они качества
природные? Так; но образ жизни может их развить, усилить - или
задушить". Для Пушкина (как и для декабристов) "воспитание" зависит
от "образа жизни",то есть непременно включает в себя момент самовоспитания.
Последнее могло перевесить воздействие семьи, далеко не всегда
позитивное (достаточно напомнить, что отец Пушкина добропорядочностью
не отличался).
    Пушкину было 23 года, когда в письме к своему брату он счел возможным
взять на себя роль наставника. Его наставления преследуют одну
цель: определить линию поведения, позволяющую осознать и сберечь
чувство собственного достоинства ("не проявляй услужливости",
"никогда не принимай одолжений", "избегай покровительства").
Поучению дается обоснование: "Правила, которые я тебе предлагаю,
приобретены мною ценой горького опыта". Конечно, повышенное внимание
к собственной независимости (слагаемого чести) диктуется натурой,
имеет природную подоплеку, но не зря у Пушкина акцент поставлен
на уроках жизни, на приобретенных "правилах" - без них в сословно-бюрократическом
обществе, культивирующем чинопочитание, едва ли удалось бы отстоять
свое личностное "я".
    Характерно, что спустя 60 лет молодой Чехов тоже отправит поучительное
послание - и тоже своему брату; в чеховском письме, как и в пушкинском,
по пунктам перечислены "условия", формирующие "воспитанных людей"
(они "уважают человеческую личность", "не уничижают себя, чтобы
вызвать в другом сочувствие", "их не занимают такие фальшивые
бриллианты, как знакомство со знаменитостями"). По существу,
воспитанность для Чехова неотделима от развитого чувства чести.
    Чехов не принадлежал к дворянскому роду и фамильной гордости
не испытывал, но чеховская эпоха, то есть конец XIX века, ознаменовалась
заметным ослаблением сословных перегородок, особенно в кругу
интеллигенции, и бросить перчатку оскорбителю уже мог не только
сын "благородных родителей", но и безымянный разночинец. В повести
Чехова "Дуэль" в качестве дуэлянтов фигурируют чиновник и ученый,
а что касается их происхождения, то о нем позволительно только
догадываться. И к барьеру противников приводит идейная вражда,
но ни в коей мере не сословные соображения.
    Дворянский кодекс чести не приходится идеализировать, щепетильность
в нем сочеталась с попустительством. Негласно разграничивалась
честь своя и не своя, будь то совершенно незнакомого или довольно
близкого человека; насколько велика была забота о своем, настолько
же легко относились к чужому. Флирт с замужней женщиной не только
не осуждался, но даже поощрялся - это придавало особый блеск
завсегдатаю светского салона. Оттого "связь" нередко становилась
достоянием молвы (хотя создавалась видимость скрытности). 
    В драме Лермонтова "Маскарад", где идея чести образует стержень
сюжета, герой не в силах пренебречь даже намеком на неверность
жены, и не только потому, что доверие к жене питает его счастье,
но и потому, что намек делает мужа добычей мстительного смеха:
"Да, смейтесь надо мной вы, все глупцы земные. / Беспечные, но
жалкие мужья,/ которых некогда обманывал и я". Обманывать - значит
доказывать свое превосходство, быть обманутым - значит уступить
приоритет "глупцам". Один из персонажей пьесы констатирует: "По
светским правилам, я мужу угождаю, / А за женою волочусь..."
Вот так: действовали "правила" защиты чести - и одновременно
имели хождение "правила", диктовавшие забвение приличий; и в
том, и в другом случае ценился успех.
    Разграничивалось также отношение к деньгам, к денежным долгам.
Неоплаченный карточный проигрыш квалифицировался как "долг чести",
его отдать требовалось обязательно, пусть не сразу, а по частям
и с отсрочкой - но обязательно. Напротив, заем у ростовщика не
подлежал непременному возврату, и бесчестьем такого рода невыплата
не считалась. В "Маскараде" кредитор готов идти на недостойные
ухищрения, чтобы получить хотя бы проценты у своего должника.
    Будем помнить обо всех этих противоречиях, порожденных сословной
традицией, - с тем, чтобы избежать ошибок при оценке фактов далекого
от нас быта.
    К концу XIX века девиз "честь превыше всего" утратил свою непререкаемость,
болезненно-преувеличенная реакция на мелочи поведения почти вывелась
из обихода, но критерий человеческого достоинства по-прежнему
играл не последнюю роль в установлении человеческих связей за
пределами официальных предписаний.
Содержание Архив Главная страница