Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(357) 29 сентября 2004 г.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

Марк КАЧУРИН (Оклахома), Мария ШНЕЕРСОН (Нью-Джерси)

Высокое ремесло

М.К. Человека, о котором мы хотим рассказать, звали Николай Андреевич Пленкин. Он как-то поведал нам легенду или быль о происхождении своей фамилии. Будто бы родоначальником был француз, взятый в плен во время войны 1812 года и сосланный на Алтай. За достоверность легенды Николай Андреевич не ручался — документов никаких не сохранилось, но на пустом месте она возникнуть вряд ли могла. Правда, когда я его впервые увидел, ничего французского в нем не было. Передо мною стоял мужчина лет под сорок, сутуловатый, с виду крепкий. Лицо типичного русака-сибиряка, круглое, скуластое, с «чалдонским» разрезом глаз и темно-русыми волосами.

Н.А. Пленкин

Но поразила меня не внешность, хотя все в ней было ладно и соразмерно, а одна черта характера и поведения. Попытаюсь ее определить. Прямота взгляда и речи. Качество, которое иногда путают с апломбом, самоуверенностью, всезнайством и настырной поучительностью. Ничего этого не было и в помине. Но прямота ясности и чистоты помыслов. Так ведь, Мария Анатольевна? Помните, как поступал он на работу?..

М.Ш. Как не помнить! Воспоминание даже отчасти юмористическое — о моей невольной ошибке. Но оно связано с горькой печалью о кончине чудесного человека — Татьяны Аркадьевны Денисовой, с которой мы вместе работали в Ленинградском областном институте усовершенствования. учителей. Она — методистом по русскому языку, я — методистом по литературе. Не могла я представить себе кого-то другого за ее столом… Боялась также, что новый сотрудник разрушит отношения взаимопонимания и доверия, которые удалось установить между нами и учителями. Тем более что областной отдел народного образования стремился использовать методистов не по прямому назначению — как лекторов и консультантов, а как контролеров — помощников школьных инспекторов. А тут облоно навязывает какого-то Пленкина. Все говорило против него. Заочно закончил в Барнауле пединститут, работал районным школьным инспектором (еще один контролер!), не дай Бог и по призванию какой-нибудь Держиморда… Я заявила: «Только через мой труп!». А мое согласие требовалось — я заведовала кабинетом русского языка и литературы.

Тем не менее, чтобы отвязаться, я вынуждена была хотя бы поговорить с этим субъектом. И мнение мое не изменилось, хотя я убедилась, что собеседник мой — далеко не невежда. Но когда я сухо прощалась с ним, Николай Андреевич неожиданно сказал: «Мария Анатольевна, да вы не бойтесь меня. Я человек не вредный». И улыбнулся. И не столько его слова, сколько улыбка — открытая, доброжелательная, светлая — помогла вдруг понять: передо мной очень хороший человек. Это было в 1957 году.

Во всем мы оказались единомышленниками — в отношении к учителям, к методике, к начальству, к советской власти…

Он рассказывал мне, что смолоду, в родных алтайских краях, познакомился и подружился с политическим ссыльным — забыла его имя, но теперь вспомнила по старой фотографии. Это был Василий Ильич Давыдов. У него-то алтайский парень выучился не только секретам охоты и рыбалки, но и пониманию жизни, впервые задумался о том, что представляет собою правящая партия.

Помню, возвращались мы как-то из командировки. На подъезде к городу издалека видны были горящие неоновые буквы: «Слава КПСС». «Вот это прекрасно, — усмехнулся Николай Андреевич. — Как я раньше не догадался написать на своем доме: «Слава Пленкину».

Встреча с учителями. Слева направо: С.К.Студентский, М.А.Шнеерсон, А.Ф.Трунина, Н.А.Пленкин

М.К. И моя дружба с Николаем Андреевичем началась если не с вражды, то с крупного недоразумения. Я был тогда областным школьным инспектором. Но принимал участие в некоторых методических семинарах, проводимых вашим кабинетом. И как раз месяца два-три после прихода Николая Андреевича состоялся такой семинар, где я впервые попробовал вести занятия с учителями по выразительному чтению. Вы, Мария Анатольевна, похвалили мой дебют, хотя я от волнения был скован, что для выразительного чтения — огромная помеха. Николай Андреевич держался вежливо-отчужденно. Это меня встревожило. Именно потому, что мне-то он пришелся по душе, особенно когда я его увидел в разговорах с учителями: немногословен, доброжелателен, речь на редкость чистая и образная, голос баритональный, спокойный, богатый оттенками… К вам-то Николай Андреевич относился уважительно и бережно, это выглядело даже старинным рыцарством. Но со мной явно не желал общаться. Я пытался понять, в чем могла быть причина. Не понравились мои занятия? Моя особа? А, может быть, он увидел во мне интригана, который намерен занять чье-то место и, скорее всего, — ваше, Мария Анатольевна? Это предположение казалось всего обиднее.

В конце концов, я пришел в кабинет, когда Николай Андреевич был в одиночестве. «Вы что-то против меня имеете? Мое участие в работе вы считаете нежелательным?» — спросил я. Он взглянул на меня прямо и холодно, только скулы чуть покраснели: «Я вам препятствий никаких не чиню. Работайте, если угодно. Только мне непонятно, зачем это вам нужно?»

«За тем же, зачем и вам. Ведь и вы были инспектором. Инспектирование без методической помощи учителям учителей мне кажется однобоким».

Мой собеседник чуть усмехнулся. «А по моему убеждению, это разные специальности. И смешивать два этих ремесла есть тьма охотников — я не из их числа».

Цитата ли из «Горя от ума» способствовала взаимопониманию или еще что-то помогло, но дальше пошло дело легче. Николай Андреевич был постарше меня (как я потом узнал — на пять лет) и первым протянул мне руку: «Забудем о пустяках?». — «Забудем! А о главном будем помнить!»

Что было этим главным, я и сейчас точно сказать не могу. Но после той беседы мы дружили много лет. Вскоре, в 1958 году, я перешел на работу в институт, стал его директором, но оставался внештатным методистом-словесником. За двенадцать лет мы с Марией Анатольевной и Николаем Андреевичем исходили и изъездили всю область, завели в школах множество добрых друзей. И когда в 1969 году мне пришлось уйти из института (на костылях в буквальном смысле этих слов — последствие катастрофы на областной дороге), наша дружба и сотрудничество продолжались.

М.Ш. В этом человеке поражала прежде всего абсолютная надежность в работе и в дружбе, стойкость и склонность к юмору в любых условиях. Сколько раз мы тряслись по рытвинам и ухабам в битком набитых давно отслуживших свой век автобусах, а то и в кузовах попутных грузовиков; шагали по шпалам при свете звезд, а кругом шумел лес, где пошаливали уголовники, бежавшие из окрестных лагерей. Как часто мы сидели в заплеванных, прокуренных вокзальных помещениях, а потом ехали ночью в неотапливаемом поезде; ели черт знает что в районных столовках; ночевали в кишевших клопами и пьяными домах приезжих…

А ведь Николай Андреевич не отличался крепким здоровьем, у него была хроническая болезнь сердца и легких, ему делали регулярные «поддувания» — так называемый пневмоторакс. Но он всегда держался бодро, о своих недомоганиях если и упоминал, то посмеиваясь над собой и ни на что не жалуясь.

Николай Андреевич с юности был страстным путешественником: побывал до Ленинградской области во многих краях — от Сахалина до Карелии. С трудностями жизни вечно странствующего методиста он справлялся куда мужественнее, чем иные, вполне здоровые люди.

В нашем институте был собственный «Гимн методиста» с таким припевом:

Методист — бродяга среди педагогов,
Но ему для дела подметок не жаль.
Хороша дорога, дорога, дорога,
Даже где кончается всякий асфальт.

Сейчас, через много лет, я вспоминаю о наших походах по области как о чем-то светлом. Была молодость, сознание настоящего дела… Со многими областными учителями возникали отношения делового сотрудничества и крепкой, на долгие годы, дружбы. После трудного рабочего дня мы шли в кино или собирались у кого-нибудь в номере, пили чай с чем Бог послал, беседовали, шутили, пели… Нет, хорошие были времена…

Николай Андреевич быстро стал любимым методистом словесников. Учителя ему доверяли, делились с ним трудностями, ценили его советы.

М.К. Тут дело было не только в его доброте, ответственности за каждую рекомендацию. Он был талантлив и вскоре стал крупным ученым — специалистом по преподаванию русского языка в школе. Его узнали словесники не только Ленинградской области, но всей России.

Николай Андреевич впервые объяснил загадочное явление: на уроках русского языка больше всего времени уходит на устные и письменные пересказы различных текстов; но как раз это умение — содержательно и связно передать прочитанное — редко наблюдается у выпускников школ. Николай Андреевич не жаловал слово «творчество», чрезмерно широко применяемое к учебным работам школьников. Он предпочитал слово «ремесло», в котором ясна суть — честное освоение дела. Для этого недостаточно подражания, говорил Николай Андреевич, требуется понять секреты работы. Словесное ремесло не дается школьникам, если постоянно не показывать и не объяснять целей условий, приемов, особенностей речи. Но такой анализ не всякому учителю доступен, и в педагогических вузах ему не учили. Книги, статьи, лекции и практические занятия Николая Андреевича учат этому сложному умению последовательно и вразумительно.

Его последняя книга — «Уроки развития речи. 5-9 классы» (1996) охватывает огромный этап становления личности и речи школьника, но удивительно лаконична: в ней всего-то двести страниц. Ее интересно читать не только учителю. Это и образцы речи замечательных людей — писателей, ученых, артистов, и бережные разборы текстов, и точные советы, как проводить разборы на уроках.

Открыв книгу, я с ходу зачитался главой об А.С.Голубкиной, где рассматривается отрывок из ее беседы «Несколько слов о ремесле скульптора». Так живо ощутима здесь «поэзия глины» в руках ваятеля! Читая книгу подряд, я понял, что такова каждая глава, рассказывающая о стиле И.С.Соколова-Микитова, Д.С.Лихачева, А.А.Пластова, С.Г.Писахова, В.А.Фаворзского и многих других мастеров своего ремесла.

М.Ш. Вернее, пожалуй, будет сказать, что он понимал ремесло как условие творчества. И сам в этом смысле был поразительно разносторонним мастером. Как рассказывает его жена Юлия Георгиевна, «он плотничал, столярил, увлекался фотографией, прекрасно рисовал. Был искусным охотником, ходил на волка и лисицу. Знал толк в рыбалке. Любил все делать своими руками: по собственным чертежам изготовить мебель для дома, смастерить лодку, весла, удочки и весь приклад к ним, а потом встать на озере и наловить золотистых лещей там, где у других клевали только ерши».

Вообще, Дом был его опорой, его святыней. И это тоже привлекало к нему. Николай Андреевич был бесконечно предан семье, остро переживал ее тревоги, жил ее радостями, любил рассказывать о малышах — дочке и сыне. До сих пор помню слова маленькой Лельки в ответ на укоризны отца. «Ну, что мне с тобой делать? — говорил он, — я и ласково прошу, и даже шлепаю тебя, а ты все равно не ложишься спать!» — «А вот и неправда, — возражала Лелька, — никаких ласков, одна шлепня!» Эти слова стали нашей любимой поговоркой. И про жизнь порой можно было сказать словами пятилетней малышки.

Доброта Николая Андреевича, его способность сочувствовать людям были неисчерпаемы, хотя нередко скрывались за шуткой. На всю жизнь я запомнила такой эпизод. Едучи в очередную командировку, мы условились встретиться прямо в автобусе. Я вступила в ту пору в черную полосу жизни, когда была одна «шлепня». Хотелось забиться в темный угол, никого не видеть и не слышать. Но когда я села в автобус рядом с Николаем Андреевичем и он заговорил со мной, я вдруг почувствовала, как излучение доброты, исходившее от него, окрашивает мир в светлые тона, и на душе стало легко и спокойно.

Заметил ли он мое состояние? Не знаю. Я не склонна была к излияниям, ему это тоже было не свойственно. Каждый из нас жил своей жизнью. Но мне дружба с ним помогала жить.

М.К. Да, Николай Андреевич — из тех людей, само присутствие которых действует благотворно. Но, кроме того, стиль его речи, да и всей его жизни, обладал каким-то оздоровляющим действием. Сдержанность, строгость, даже суровость удивительно сочеталась в нем с юмором, остроумием, словесной игрой. Недаром же он вместе с вами и Златой Вячеславовной Васильевой, методистом по иностранному языку, выпускал газету «Веселый методист». Если он давал кому-то добродушно-забавное прозвище, оно приклеивалось на «вечную носку». Помните, в кабинете производственного обучения работали: «Вова Грузовиков» — большой, тяжеловесный, добродушный — и «Электрон Самоделкин» — маленький, быстрый, изобретательный, вечно с отверткой в руках? Да и себе он придумал псевдоним «Аз Бучкин» и печатал в газете свои афоризмы: «Пиши проще и яснее: методическое писание, слава Богу, еще не священное», «Прежде чем разругать учителя, подумай, пригоже ли это твоему сану»… (Это — из воспоминаний нашего историка-методиста В.Н. Мелюхова, который прочно и, главное, радостно запомнил изречения Николая Андреевича). Остроты его нередко таили в себе глубокие обобщения. Он однажды рассказал, как в одной из бань Сестрорецка, где жил, прочел в социалистических обязательствах: «Увеличить на 17 процентов число человеко-помоев». И мы, покатываясь от хохота, невольно думали, что как раз это обязательство успешно перевыполняется.

Был у Николая Андреевича особый блокнот, куда он записывал речевые ляпсусы, родившиеся в педагогической среде. Богатейший материал давали разного рода совещания, изобильно проводившиеся в ту пору. «Оглашенных просят пройти в президиум». «Товарищи! Все мы до глубины души восприняли постановление исторического пленума. Это вступление. Теперь — к делу…» Одной руководящей даме, женщине весьма неглупой, оборотливой и самоуверенной, в блокноте посвящен был целый раздел. Ей очень нравились иностранные слова. Возмущаясь чьими-то действиями, она частенько говорила: «Экстравагально! Крайне экстравагально!» «Я собрала вас, чтобы нам сконтактоваться и унисировать во всем!». Потрясая «Учительской газетой», где была помещена какая-то либеральная статья о педагогическом контроле, она восклицала: «Это написано не на нашу мельницу!».

Но речь точная, образная, умная всегда воспринималась им как подарок, он собирал образцы речи школьников и учителей и любил делиться своей коллекцией.

И уж само собой разумеется, он сам был увлекательным рассказчиком. Это видно по всем его статьям и книгам. К счастью, сохранились в памяти его детей и некоторые устные рассказы Николая Андреевича. Приведу хотя бы один из них со слов его дочери Ольги Николаевны Илларионовой.

«Ночь была очень темная — ни луны, ни звезд. Безветрие. Вода в озере совершенно гладкая, ни единого всплеска. И кругом полная тишина. И вдруг в этой тишине раздались шаги… По берегу озера кто-то шел: топ… топ…топ… Звук поднимался над озером, эхо леса усиливало его, и вот уже оглушительный топот стоял вокруг.

Мы с Василием Ильичем замерли, пытаясь определить, какое животное может так топать. Время шло, шаги стали приближаться к нам, а ответа не было. Не сговариваясь, мы взялись за ружья.

В этот момент в просвете облаков показалась луна. Ее свет упал на илистый берег озера, по которому шел… крохотный куличок размером с воробья, но на более высоких ножках. Когда куличок делал очередной шаг, влажный ил громко чавкал, и этот звук разносился по всему озеру. Казалось, что идет сам медведь, а не маленькая птичка.

Я посмотрел на растерянное и удивленное лицо своего друга, он на такое же мое, мы рассмеялись и опустили ружья».

М.Ш. Да, всего о нем не расскажешь. Многое теснится в памяти и просится на бумагу. Но об одном я бы еще сказала. Он знал и любил Россию, знал и любил ее язык, природу, культуру. Национальный вопрос для него если и существовал, то как область горьких раздумий. Наших отношений, и вообще его отношений с людьми, этот вопрос никогда не омрачал. Малейшее проявление национализма глубоко возмущало его. Помню, как-то летом он работал в приемной комиссии на филфаке Ленинградского университета. Перед проверкой сочинений заместитель председателя комиссии собрал словесников и провел инструктаж, в котором недвусмысленно намекнул, что, оценивая сочинения, следует, конечно, пользоваться нормами, но учитывать личность автора, чтобы можно было соблюсти правильные национальные пропорции приема; сочинения, требующие пристального внимания, будут особо указаны. Николай Андреевич встал и заявил, что он будет руководствоваться только нормами оценок.

Он по-сыновьи любил Зинаиду Наумовну Гинзбург (мы о ней писали в «Вестнике» №3, 2003 год).

Когда я решилась уехать из России, подошло время выхода на пенсию, и я уволилась из института, чтобы не подводить товарищей. Тогда эмиграция без отвратительных «проработок» в учреждениях не обходилась.

О своем отъезде я сообщила Николаю Андреевичу по почте. При встрече он сказал: «Читая вашу открытку, я плакал». А уж он-то был не из слезливых! Мы виделись последний раз, чтобы проститься навсегда. При расставании он произнес: «Когда я слышу слово — эмиграция… мне жалко Россию».

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(357) 29 сентября 2004 г.