Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(356) 15 сентября 2004 г.

К 40-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ ВАСИЛИЯ ГРОССМАНА

Элла КРИЧЕВСКАЯ (Мэриленд)

«Сталинград» Василия Гроссмана

В.Гроссман

Василий Семенович Гроссман (1905-1964) вошел в литературу в 30-е годы прошлого века, и к началу Отечественной войны его писательский багаж выглядел весьма солидно: сборники рассказов, повесть о донбасских шахтерах «Глюкауф», роман «Степан Кольчугин». Не остался незамеченным его ранний небольшой рассказ «В городе Бердичеве» (1934 год), о котором М.А. Булгаков сказал: «Как прикажете понимать, неужели что-то путное удается все-таки напечатать?» Через 33 года режиссер А.Я. Аскольдов на его основе снял талантливый фильм «Комиссар», пролежавший на полке 20 лет. А сам режиссер получил за свой фильм по полной программе: его исключили из партии и уволили со студии «за профессиональную непригодность». Еще одна трагическая судьба в эпоху партийно-гебешного беспредела.

Имя Гроссмана приобретало известность. О том, какое впечатление производили его ранние вещи, свидетельствует такой отзыв: «Вот великолепный мастер, стопроцентный художник, с изумительным глазом, психолог, — если не сорвется, выпишется в большие писатели…» (из письма К.И. Чуковского сыну от 22 октября 1935 года).

После начала Отечественной войны Гроссман, назначенный специальным корреспондентом газеты «Красная звезда», отправился в действующую армию. Его статьи и записные книжки военных лет позволяют проследить маршруты пройденных им фронтовых дорог. «Я видел развалины и пепел Гомеля, Чернигова, Минска и Воронежа, взорванные копры донецких шахт, подорванные домны, разрушенный Крещатик, черный дым над Одессой, обращенную в прах Варшаву и развалины харьковских улиц. Я видел горящий Орел и разрушения Курска… видел разоренную Ясную Поляну и испепеленную Вязьму», — так писал он в статье «Памяти павших» (1946 год). В 1943 году ему было присвоено звание подполковника. В начале мая 1945 года он был в поверженном Берлине.

А в октябре 1942 года писатель С.И. Липкин встретил его в Сталинграде, худого, небритого, в изношенной, грязной шинели. Гроссман оставался в Сталинграде с первых до последних дней сражения, решившего исход войны. Спустя много лет, в книге «Жизнь и судьба Василия Гроссмана» Липкин назвал своего друга солдатом и чернорабочим жестокой войны. От той далекой встречи в памяти остались слова, сказанные тогда Гроссманом: «Сталинград почти весь в руках немцев, но здесь будет начало нашей победы», — и его удивительные, «испытующие и исследующие» глаза.

Сталинградские очерки Гроссмана («Волга — Сталинград», «Душа красноармейца», «Сталинградская битва», «Глазами Чехова», «Направление главного удара» и др.) и сейчас читаются с интересом. И дело не только в том, что в них четко прослеживается хроника военных действий на переломе в ходе войны. Эти очерки — отличная проза, упругая, динамичная, передающая напряжение битвы невероятным разнообразием красок и звуков. Один из самых известных очерков — «Направление главного удара», написанный в сентябре 1942 года, в разгар битвы за Сталинград. По распоряжению Сталина очерк был напечатан в «Правде». И.Г. Эренбург сказал тогда Гроссману: «Вы теперь можете получить, что попросите». Он ни о чем не попросил.

В победные дни 1945 года «Литературная газета» поместила его статью «Труд писателя». В ней были такие слова: «Вот оно и пришло, время нашей ответственности. Отдаем ли мы себе отчет в размерах и тяжести этой ответственности?.. Понимаем ли мы, что нам, никому иному, пришло время вступить в сражение с силами забвения, с медленным и неумолимым течением реки времени. Надо сохранить в памяти людей великое время». В этом обращении к собратьям по перу Гроссман определил свой дальнейший путь в литературе, а значит, и свою судьбу. В это время он уже писал о том, чему был свидетелем в страшном 1942 году, — о битве за Сталинград. Вначале роман так и назывался — «Сталинград». Новое название — «За правое дело» — появилось через несколько лет, когда готовилась журнальная публикация.

Хроника военных событий, встречи и беседы с людьми разных званий и профессий (от рядовых бойцов до командующих армиями), мысли о духовной общности людей в годы тяжелых испытаний — все, что было собрано в очерках и записных книжках, нашло свое продолжение на страницах первого послевоенного романа Гроссмана. Точность военной хроники соседствует в нем с живописной пластикой мастерски нарисованных картин. Отлично сделана первая сцена, которая является тревожным и печальным вступлением к роману: человек уходит на войну, прощается со своим домом, со всем, что было его жизнью и счастьем. Здесь есть очень сильный момент — прощание близких людей перед вечной разлукой. Фигуры застывших в молчании людей, оцепеневший в лунном свете ночной мир и сам лунный свет, «словно мягкое льняное масло» заливающий землю, — все это физически ощутимо, как будто картина вырезана резцом. Вообще, тема семьи, домашнего тепла, разоренного войной семейного очага — одна из любимых у писателя. Она то и дело возникает в романе то перечислением нехитрых предметов домашнего быта, неожиданно оказавшихся милыми и дорогими, как живые существа, то описанием брошенного хозяевами дома, то рассказом о семейных фотографиях и письмах, вывезенных из горящего Сталинграда.

Сильное впечатление производят главные эпизоды: массированная бомбардировка Сталинграда; марш гвардейской дивизии генерала Родимцева; бой батальона Филяшкина на вокзале; сцены в детском доме; гибель детей во время переправы через Волгу, когда отчаянный крик «Мама!» прорезал пространство над водным простором. Здесь во всем чувствуется рука мастера. Каждая деталь продумана и отточена до блеска. И при этом столько любви к людям и сострадания человеческому горю. Виртуозно разработанная звуковая палитра придает изображению особую выразительность. Вот картина воздушного налета на Сталинград: «Гудение моторов становилось все сильней, тягучей, гуще. Все звуки города сникли, сжались, и лишь гудел, наливался, темнел гудящий звук, передающий в своем медлительном однообразии бешеную силу моторов. Небо покрылось искорками зенитных разрывов, седыми головками дымных одуванчиков, и среди них быстро скользили разъяренные летучие насекомые». (Все цитаты из романа даются по книге, изданной Военгизом, г. Москва, 1955 г. — Э. К.)

Одна за другой разворачиваются картины ужасающей катастрофы: горят и рушатся дома; огонь сливается в одну сплошную стену, в целое море огня; падают на землю трамвайные провода; расплавленное стекло выливается из оконных рам. «Ужасна была эта картина, и все же ужаснее был меркнущий в смерти взгляд шестилетнего человека, задавленного железной балкой. Есть сила, которая может поднять из праха огромные города, но нет силы, которая могла бы поднять легкие ресницы над глазами мертвого ребенка».

И вот что обидно: рядом с образцами хрестоматийной прозы бросаются в глаза слабые и невыразительные места, иногда с сильным привкусом декларативности. Понятно, что славословия в адрес партии и ее вождей были в то время неизбежны для тех, кто хотел не только писать, но и печататься. Не составит труда указать на авторские рассуждения, которые, по современным меркам, не выдерживают критики, например, о причинах отступления советских войск или о втором фронте. И даже любимая Гроссманом мысль о духовной связи людей в годы испытаний, о том, что все происходящее со страной непосредственно касалось каждого человека, из-за частого и не всегда оправданного повторения теряет свою убедительность. Невозможно поверить, чтобы симпатичный писателю персонаж, кадровый офицер, убеждал себя и читателей, что первый день войны, которая застала его на западной границе, «наполнил его сердце гордостью и верой». А его слова о том, что население западных областей в этот день не было (подчеркнуто мною. — Э.К.) охвачено паникой… Возможно ли, чтобы рабочие мартеновского цеха, отработав 18-часовую смену и дойдя до предела человеческих возможностей, испытывали состояние счастья? И никогда бы не стал умница Штрум уверять себя, что силы для научной работы он должен черпать «в кровной и неразрывной связи своей души с душой народа». Подобные моменты выглядят как нечто инородное и чуждое самой сути этого произведения, которую Гроссман сформулировал очень четко: «Перед жестокой действительностью могла жить одна лишь правда, такая же жестокая, как и действительность… Правда еще никому вреда не принесла». Очевидно, то, что сейчас представляется досадной накипью, испортившей книгу, появилось во время ее бесконечных переделок на долгом и мучительном пути от создания до выхода в свет.

С.Липкин

История этого пути подробно рассказана в книгах писателя С.И. Липкина («Жизнь и судьба Василия Гроссмана») и редактора журнала «Новый мир» А.С. Берзер («Прощание»). Замысел романа родился в 1943 году. Тогда же были написаны первые главы. Основная работа шла в послевоенные годы. В 1949 году роман «Сталинград» был закончен, и Гроссман отдал его в журнал «Новый мир». На первом обсуждении романа в редакции главный редактор «Нового мира» К.М. Симонов сказал, что читал книгу с интересом и придирчиво, как человек, прошедший дорогами войны и собиравшийся об этом писать. Читал даже с некоторой завистью: так хорошо написана эта вещь, и война изображена глубоко и правдиво (из книги М.Е. Гольденберга «В глубинах людских судеб», Vestnik Information Agency Press, Baltimore).

Однако же с публикацией почему-то не спешили. Шли месяцы, но ответа из редакции не было. Через полгода изменился состав редколлегии, главным редактором был назначен А.Т. Твардовский. В апреле 1950 года снова прошло обсуждение романа. И на этот раз в основном были хорошие отзывы. С резкой критикой выступил только М.С. Бубеннов, автор известного в то время романа «Белая береза». Он не просто высказал свое мнение — он обвинял: «Самая большая ошибка — это то, что коммунисты не показаны… Писать роман под названием «Сталинград» и не показать Сталина — этого делать нельзя».

Твардовский твердо решил печатать роман. Сам взялся за редактирование. Но как человек, живший под прессом официальной идеологии, понимал, что в глазах рьяных блюстителей этой идеологии бесспорные достоинства романа могут превратиться в просчеты, ошибки и даже в злой умысел. Что можно увидеть в книге Гроссмана, если смотреть на нее их глазами? Жестокая правда войны, безмерные страдания людей и громадные человеческие жертвы — все это слишком тяжело и мрачно и может натолкнуть на ненужные размышления и вопросы. Недопустимо мало говорится о Сталине, и при этом без принятых восторгов. А вот физик Штрум, умница и большой талант, и майор медицинской службы Софья Осиповна Левинсон написаны с большой теплотой и симпатией. И это в тот момент, когда партия ведет жестокую борьбу с безродными космополитами. «Почему физик? Сделай ты своего Штрума начальником военторга», — советовал Твардовский автору. И услышал в ответ: «А какую должность ты бы предназначил Эйнштейну?»

А.Твардовский

Твардовский начал искать союзников. Ему нужны были люди, которые своим авторитетом могли бы поддержать писателя и его произведение. Он обратился к М.А. Шолохову, члену редколлегии «Нового мира». Суть шолоховской оценки романа, по словам С.И. Липкина, сводилась к следующему: «Кому вы поручили писать роман о Сталинграде? В своем ли вы уме? Я против». Не жалея сил, Шолохов по собственной инициативе боролся с “безродными космополитами”. Твардовский не хотел сдаваться. Он надеялся на помощь А.А. Фадеева, Генерального секретаря Союза советских писателей (ССП), члена ЦК КПСС. И на этот раз не ошибся: Фадеев знал толк в хорошей литературе. В результате его усилий секретариат ССП рекомендовал «Новому миру» напечатать роман, но выдвинул несколько условий. Первое — дать книге другое название, поскольку первоначальное («Сталинград») в сознании тех, кто заведовал литературой, плохо сочеталось с фамилией автора, и это могло вызвать гнев на самом верху. Ведь не постеснялся же сказать Шолохов: «Кому вы поручили писать о Сталинграде?» Второе (и здесь не могло быть возражений) — необходима глава о Сталине. И третье — Штруму нужно было придумать учителя, крупного физика, непременно русского человека. Были еще некоторые замечания.

Гроссману пришлось согласиться: хотел спасти свой многолетний труд и остаться в литературе.

Роман получил новое название — «За правое дело». Эти слова взяты из выступления В.М. Молотова в день начала войны. Написана дополнительная «сталинская» глава. Появился и Д.П. Чепыжин — крупный физик, неправдоподобно идеальный человек, наставник Штрума. Несмотря на эти уступки, публикация постоянно откладывалась. Чего стоили писателю несколько лет ожидания, можно судить по его письму А.А. Фадееву от 12 июля 1951 года: «Видно, не справился я со все нараставшим, мучительным двухлетним напряжением ожидания, которым увенчалось мое семилетнее рабочее напряжение, — здоровье мое в последнее время совсем раскисло, поползло, стало плохо и сердцу, и нервам, душит астма… Четыре раза за эти два года книга редактировалась, многократно подвергалась консультации, я внимательно и серьезно прислушивался к советам и к критике, я писал новые главы, но ответа мне нет… Но после семи лет работы, двух лет редактирования, переделок, дописывания и ожидания, мне кажется, я вправе обратиться к товарищам, рассматривающим вопрос о судьбе «Сталинграда», и сказать: «Нет больше моих сил, прошу любого ответа, лишь бы он был окончателен». Письмо сохранилось в архиве Гроссмана и приведено в книге М.Е. Гольденберга «В глубинах людских судеб».

Прошел еще год. Как видно, «товарищи» не спешили. И вот, наконец, в 1952 году в четырех номерах «Нового мира» (с июля по октябрь) многострадальный роман был напечатан. До последней минуты публикация была под вопросом. Критик Ан. Тарасенков, заместитель Твардовского в «Новом мире», говорил Гроссману: «Я только тогда поверю в нашу победу, когда куплю в киоске номер журнала».

Появление романа стало событием. Он сразу же привлек внимание читателей. Тираж журнала был полностью распродан. В библиотеках записывались в очередь на журнал. Появились первые положительные отзывы в печати. Гроссман начал переговоры с Военгизом и издательством «Советский писатель» об издании романа отдельной книгой. Вскоре после завершения журнальной публикации на секции прозы ССП был поставлен вопрос о выдвижении романа на Сталинскую премию. В своё время на самую высокую в стране премию выдвигался и роман «Степан Кольчугин». Ходили слухи, что Сталин собственноручно вычеркнул Гроссмана из списка претендентов. В романе «Жизнь и судьба» словами Штрума писатель сказал о себе: «Да, знаю я, Садко меня не любит».

На заседании секции прозы в адрес автора было сказано много хороших слов. Выступавшие отмечали масштабность произведения, добротность формы, безошибочность деталей военного быта, искренность писателя. Убедительно прозвучало мнение литературного критика Гоффеншефера, очевидца боев в Сталинграде: «Я поражаюсь, как Гроссман восстановил эту картину боя, не заложив в нашу душу сомнений в правдивости изображения». Искренне и горячо говорил писатель Авдеенко: «Я считаю себя писателем неплохим, как и вы все, но считаю, что я не дорос еще до написания такой книги. (…) Это замечательная книга».

На секции присутствовали и противники Гроссмана. Один из них взял слово, чтобы высказать свои претензии. И хотя выступление получилось вялым и беспомощным, за ним угадывались силы куда более значительные. Выдвижение на Сталинскую премию состоялось, но, как пишет А.С. Берзер, «было тогда тоскливо и печально… тревожно за Гроссмана и за нас». Не более трех месяцев длилась короткая передышка в цепи событий, развернувшихся вокруг романа. И в какой-то момент колесо Фортуны резко повернуло вспять.

В середине января 1953 года роман обсуждался на редакционном совете издательства «Советский писатель». Приведенная в книге А.С. Берзер стенограмма позволяет восстановить полную картину происходившего в тот день. Старший редактор издательства К.С. Иванова (ей был поручен основной доклад) убедительно говорила о достоинствах книги, отметила главные эпизоды, достоверность и психологическую точность характеров действующих лиц, великолепно написанные картины природы. Неожиданно ее прервали вопросом. «А герои из народа ведущие есть?», — подал голос заведующий редакцией прозы, славившийся своей лютой ненавистью к евреям. Подоплека его вопроса не вызывала сомнений — он отрабатывал «оказанное ему доверие». Это было первое звено тщательно продуманной ловушки.

Дело в том, что в этом романе персонажи (а это десятки людей разного возраста, профессий и званий) не так-то просто разделить на главных и второстепенных. Для писателя одинаково важны и интересны физик Штрум и колхозник Вавилов, директор СталГрэса Спиридонов и старый рабочий Андреев, кадровый офицер Новиков и 17-летний юноша, со школьной скамьи добровольцем ушедший на фронт. Все они — характеры крупные, резко очерченные, запоминающиеся.

Вслед за докладчиком слово взял писатель, известный разве что газетными рецензиями и своим пещерным антисемитизмом. Вот его слова: «Защитники Сталинграда даны без биографии, без психологии, без раскрытия душевного мира. Они обеднены чрезвычайно». Здесь каждое слово — ложь, и с текстом в руках можно было легко её опровергнуть. Но это не входило в планы устроителей обсуждения. Самое большое неприятие вызвал у оратора талантливый физик еврей Штрум, как, впрочем, вся линия романа, связанная с трагедией в войне еврейского народа. Прозвучали обвинения Гроссмана в «сионистской позиции» и «буржуазном еврейском национализме». Роман «За правое дело» стал очередной мишенью в продолжавшей набирать обороты антисемитской кампании.

Все последующие выступления сводились к требованиям что-то убрать из текста, что-то добавить, все основательно изменить и переделать. Говорили, что нужно усилить «политическое звучание», изменить композицию, избавиться от Штрума, более художественно изобразить товарища Сталина и указать автору на его ошибки, чтобы помочь ему встать на «правильный исторический путь».

Неожиданно в этом мутном потоке прозвучал голос писателя А.А. Бека: «И все-таки, несмотря на провалы и слабости, вещь жива, вещь мощна, вещь заставляет о себе говорить, читать ее от начала до конца. Мы не должны искусственно создавать книге препятствия, и с этой точки зрения я не согласен так рассуждать: пускай она полежит, пусть автор не спешит, пусть он поработает, переработает ее, как Фадеев «Молодую гвардию».

Через две недели, в начале февраля 1953 года, произошло событие, не поддающееся объяснению с точки зрения здравого смысла. Редакция журнала «Новый мир», три месяца назад опубликовавшая роман, сочла необходимым снова провести его обсуждение, на этот раз с участием высоких военных чинов. По просьбе Твардовского пришел и В.С. Гроссман — первый и последний раз присутствовал он на публичной казни своей книги.

Самым невероятным было то, что главный редактор журнала Твардовский, три года боровшийся за эту книгу, в своем вступительном слове заговорил о серьезных просчетах и ошибках автора. Его критика задала тон всему обсуждению, что подтверждает сохранившаяся стенограмма, в отрывках приведенная в книге А.С. Берзер.

Выступавшие за Твардовским военные (генерал-майоры, полковники) говорили, что автор не сумел создать типичные образы советских офицеров и неправильно показал работу военных штабов. Один из ораторов произнес словечко «штабоедство» и сказал, что насчитал в романе 15 случаев негативного отношения к штабным работникам. Другой генерал-майор признался, что прочел книгу два раза и едва разобрался, что к чему, еле связал концы с концами, однако решил, что роман сыроват, и над ним нужно поработать «с помощью критики и с помощью автора».

Кто-то пригласил на обсуждение писателя, две недели назад с энтузиазмом громившего роман в издательстве «Советский писатель». Того, который уличал писателя в сионизме и буржуазном еврейском национализме. Теперь он снова оседлал любимого конька, во всеоружии прежних обвинений: автор на первый план выдвигает еврейскую нацию; сущность фашизма сведена к еврейскому вопросу; Штрум заслонил собой всех персонажей; русский народ представлен как-то совсем не так… Разделавшись с сионизмом, с легкостью приступил к расправе над кульминационным эпизодом (бой на вокзале и гибель батальона Филяшкина). Бессмысленным восклицанием о гибели символа русского народа одним махом перечеркнул и комбата Филяшкина, и его начштаба, и всех тех, кто трое суток держал круговую оборону, сознавая безвыходность своего положения. Вот как говорится об этом в романе: «Филяшкин первым понял, как рухнули в полчаса все его мечты пожить на свете… Он приказывал, объяснял, облизывал сухие губы… и всё, что он говорил, основывалось на одном, необычайно простом и ясном чувстве: его батальон во время немецкой атаки не сдвинется с места, не будет отступать… а будет драться до конца: вздумаешь, Филяшкин, отступать — весь полк немцы утопят в Волге». С огромной любовью пишет Гроссман о простых людях, ставших героями в эти страшные дни: «… это люди, чей облик остается неизменным в часы величайших испытаний; их спокойные голоса, их суровость и дружелюбие, ясность их мысли, маленькие привычки и главные законы их духа, улыбка, движения остаются такими же в грозу, какими были в мирные дни».

Среди выступавших оказался молодой литературный критик А.М. Турков. Он говорил о том, что видит в книге не только войну, но всю страну, целые пласты народной жизни, и восхищается мастерством писателя. Отметил сцену боя на вокзале, передающую с громадной художественной силой жестокость сражения, трагизм ситуации и мужество обреченных на смерть людей. Обратил внимание на самый волнующий момент этой сцены — ночное побоище с тревожным перемигиванием электрических фонариков, взрывами гранат, вспышками пламени и фигурой поднявшегося во весь рост красноармейца (последний боец погибшего батальона), который, казалось, не рухнул на землю, а растворился «в клубящейся и светящейся в лучах утреннего солнца туманности». На глазах собравшихся шел поединок здравого смысла и гражданского мужества с предвзятостью и подлостью.

А.Сурков

Литературное начальство на собрании представлял А.А. Сурков, секретарь ССП. Искушенный партийный вельможа назвал книгу Гроссмана «литературой в собственном смысле слова» и призвал прислушаться к умному (!) выступлению главного обвинителя. Сурков обнаружил «серьезный идеологический изъян» романа в мыслях и рассуждениях одного из персонажей — академика Чепыжина. Того самого, который появился по настоянию Фадеева, в процессе бесконечных изменений и переделок текста. И хотя по силе художественного воздействия Чепыжин уступает другим героям, его мысли о жизни, о силах, определяющих состояние общества, и непрерывных изменениях в общественном развитии имеют несомненный интерес. В его представлении общество напоминает опару для выпечки хлеба. Подобно квашне, оно постоянно меняет очертания, что говорит о перераспределении действующих в нем сил и тенденций. А поскольку никогда не прекращается противостояние добра и зла, правды и лжи, временами оно выталкивает на поверхность самые темные и зловещие силы, тогда как светлое, положительное начало уходит на задний план, и может показаться, что оно вообще перестает существовать. Собеседник Чепыжина Штрум пытается с марксистских позиций оспорить его взгляды, но у него это плохо получается. По мысли Суркова, теория Чепыжина — самое слабое место романа, и он заклеймил ее как «чудовищную философскую белиберду». Однако то, что происходило тогда в стране, да и обсуждение, на котором выступал Сурков, были наглядным подтверждением правоты именно Чепыжина.

Решив не ждать конца собрания, Гроссман попросил дать ему слово. Он держался с достоинством, говорил спокойно и сдержанно. Поблагодарил за критику, но отказался принять обвинение в том, что сущность фашизма сведена им к еврейскому вопросу: «Я считаю это обвинение недобросовестным и не принимаю его, хотя оно и сформулировано довольно жестко». Объяснил, что книга сильно пострадала при редактировании и переделках: что-то из нее изымалось, что-то перестраивалось, и это нарушило внутренний закон, по которому она создавалась. Может быть, он это говорил не столько для тех, кто его слушал, сколько для себя, и был в этих словах упрек самому себе. Сказал и о том, что работает над второй книгой о Сталинградской битве, в которой будут действовать те же самые герои. Те, кто любил Гроссмана, видели, как тяжело далось ему это выступление: «Сколько здесь печали, такта, ума, тоски от непонимания» (А.С. Берзер). Особенно задело и обидело его поведение Твардовского. Между ними произошло тяжелое объяснение. «Ты что, хочешь, чтобы я на стол выложил партийный билет?» — кричал Твардовский. «Хочу», — отвечал Гроссман. Их ссора длилась несколько лет.

Через 10 дней после собрания в «Новом мире» эстафету приняла партийная печать. Газета «Правда», главный рупор ЦК КПСС, напечатала большую разгромную статью М. Бубеннова «О романе Гроссмана «За правое дело». Теперь обвинения предъявлялись от лица партии: отсутствие типичных образов, немарксистская идеология, пренебрежение руководящей ролью партии — полный набор лжи, грозящий непредсказуемыми по тяжести последствиями. Свою лепту в позорную кампанию внесли «Известия», «Литературная газета», журнал «Коммунист». Фадеев уговаривал Гроссмана публично покаяться, для убедительности цитировал Твардовского: «Ради жизни на земле». Гроссман не стал этого делать. Вместе с С.И. Липкиным уехал из Москвы на дачу в Ильинское. Об этих тревожных днях Липкин рассказал в своей книге: «Мы с Василием Семеновичем затаились у меня на даче в Ильинском, и каждый ночной порыв ветра, стук ставен, шаги в безлюдной улице пугали: «Они пришли»». В доме не было ни радио, ни газет. В начале марта от соседки, помогавшей им по хозяйству, узнали о болезни Сталина.

Но и после смерти диктатора раскрученный им маховик не мог остановиться в одночасье, и Гроссману пришлось пережить ещё один удар. В двадцатых числах марта собрался Президиум ССП совместно с писательским активом. На повестке дня снова стоял вопрос «О романе В. Гроссмана и о работе журнала «Новый мир»». Покаянную речь произнес Фадеев. Перечислив пороки романа и ошибки автора, он винил себя в том, что не проявил партийной принципиальности по отношению к чуждой идеологии и пренебрег принципом коллегиальности (в тот момент любимое слово в партийном лексиконе) при обсуждении романа. Много говорил об ошибках журнала «Новый мир», напечатавшего, помимо романа Гроссмана, «идеологически вредную» повесть Э. Казакевича «Сердце друга» (январь 1953 года). В том же духе было выступление Твардовского. Заявив, что не считает роман «начисто абсурдным, начисто зловредным и начисто искусственным», он поспешил признать собственные ошибки и ошибки редколлегии, опубликовавшей роман. Каялся и сетовал на отсутствие опыта редакторской деятельности. Вся его речь была ничем иным, как отречением от романа, предательством Гроссмана и насилием над собственной личностью.

Писатели, приглашенные на Президиум правления ССП, вели себя так, как будто старались перещеголять друг друга в непорядочности и низости. В чем только не обвиняли Гроссмана! И в том, что роман имеет сходство с реакционной западной литературой, и в клевете на советский народ, и даже в диверсии против Сталинграда. Кто-то договорился до того, что автор совершил преступление, какого еще не было в советской литературе. А секретарь ССП пригрозил поговорить с ним по-другому (!), если не признает своих ошибок. В этом кошмарном спектакле не было главного героя — автора романа: «Он не пришел… Не выступил… Не отказался от себя… От своего романа… Наперекор всем законам, травле, угрозам, уговорам и приказам. Наперекор стоящей за его спиной расправе, аресту и тюрьме» (А.С. Берзер).

А.Фадеев

И все же после смерти Сталина чепыжинская опара начала приобретать новые очертания: оживали надежды на возможность другой жизни, перераспределялись силы, влияющие на общественное развитие. О Гроссмане, казалось, забыли. Но через год после позорного заседания Президиума ССП Фадеев рекомендовал Военгизу издать роман «За правое дело» отдельной книгой и признал, что критика имела большие перегибы. В том же году на заседании Второго съезда советских писателей в присутствии делегатов и многочисленных гостей (в числе делегатов был и Гроссман) Фадеев извинился перед ним за несправедливые нападки на его книгу — точнее было бы сказать, за травлю, которой подвергали ее автора.

Подводя черту под событиями и переживаниями тех лет, Гроссман писал своему другу Липкину: «Долгая, трудная дорога была у книги… Но я вовсе не думаю, что дорога кончилась и начался Парк культуры и отдыха. Я рад тому, что она не кончилась, и если суждено, пусть будет нелегкой, только бы шла». Он имел в виду свою новую книгу, над которой тогда работал. Это был роман «Жизнь и судьба». Роман, оказавшийся главной книгой его жизни...

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(356) 15 сентября 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]