|
|
|
Номер 18(355) 1 сентября 2004 г. |
ПРОЗА
По утрам Марина не подходила к телефону. Она медитировала…
На звонки отвечали Леня или Серега, которые затем давали подробный отчет и показывали записки — кто, когда, зачем… Отчёт Марина забывала, записки с телефонной тумбочки смахивал хвостом старый и немощный Лакки…
Отзывалась она лишь на несколько имен, сортируя их по цветам, — среди которых было и мое, — оранжевое, как утверждала Марина.
— Звонил какой-то радиохмырь, — сказал после обеда Серега. Марина пила кофе, улыбаясь Пушкину, который сидел напротив и неизменно отвечал ей дружественной улыбкой. — Какое-то название подозрительное. То ли «Христос воскрес!», то ли «Бей жидов!»…
— Это одно и то же, — продолжая улыбаться Пушкину, сказала Марина и сделала очередной глубокий, полный оздоровительной праны, глоток.
— Раз пять уже звонил… Разбирайся с ним сама…
И тут он позвонил в шестой раз.
— Аль-лё-о-о?!!
В трубке как-то захлебнулись… Многозвучный тембр, полет и мощную радугу её голоса выдерживал далеко не каждый, — прокашлялись, и захудалый, какой-то буренький мужской голос робко спросил:
— Марина Львовна…?
— Да-а-а!!!
— Вас беспокоят… из «Святого распятия»…
— Да-а-а!!!
Марина, конечно, никогда не слышала передачи этого радио, потому что последние лет десять радио не слушала вообще, но поразительный, поистине буддийской гибкости и глубины диапазон приятия этого мира позволял ей со спокойным интересом вслушиваться в любые звуки, смыслы и значения всего, что он на нее обрушивал.
— Ваш роман прочитан… — со значением проговорил насморочный голос. Марина с удовольствием отметила вес и оттенок этой известной фразы. По идее, это мог быть и приятель её, Миша Коротков, с зажатым пальцами носом… Но нет, не похоже, совсем не тот голос.
— Мы прочитали роман и очень хотели бы пригласить вас в нашу программу в открытом эфире…
— …Дорогой мой, — выдохнула Марина, — с радостью, с огромным удовольствием, и даже с воодушевлением, но… только чуть позже, ладно? Не сейчас… Вот зазеленеет…
Вообще-то, в теле- и радиопрограммах Марина часто выступала. Более того, на протяжении ряда лет вела на радио любимую многими передачу «В компании Марины Москвиной». Помимо собственного голоса, который и сам был отдельным аттракционом, она притаскивала с собой на передачи разнообразные звуковые приспособления: маленький барабан какого-то индейского племени, трещотку, дудочку, вырезанную Лёней в Уваровке из камышинки, челюсть доисторического осла, найденную ею в юности на каких-то археологических раскопках, наконец, бараний рог — шофар, подаренный мною в Иерусалиме… Весь этот реквизит в процессе радиоэфира использовался Мариной в полной мере: барабан стучал, челюсть клацала, раковина гудела, дудочка пела, шофар созывал к молитве… Слушателям казалось, что перед микрофонами в студии работает по меньшей мере команда упаренных звуковиков. Никому и в голову не могло прийти, что весь этот тщательно продуманный хаос жизни осуществляет небольшая женщина с легкой улыбкой.
— Мы еще с вами встретимся обязательно… — добавила она, отпивая глоток, — когда-нибудь…
— Марина Львовна… наши слушатели, а их очень много, мечтают вас услышать, мы получили множество писем и звонков в открытом эфире… — Насморочный голос напирал и напирал, словно поставил себе целью — вытащить Марину из уютной квартиры в этот самый, не всегда уютный эфир… — Ваш роман будит столько мыслей, он столько говорит православному сердцу!.. Ведь когда воскрес Господь наш, Иисус Христос…
Она не перебивала… Выслушала всё до конца… Он не читал романа, что-то слышал от кого-то, а может, начальство велело обработать автора… Потом сказала прочувствованно: — Дорогой мой, всё это прекрасно… Вы не думайте, я очень рада, что он воскрес, вообще, я очень за вас рада и желаю вам огромных успехов… Сама я, правда, придерживаюсь буддийской веры…
— Это не помешает! — встрепенулся он и принялся за уговоры вновь…
Прошло минут десять, за это время Серега дважды заглядывал в кухню — сделать себе бутерброд и, глядя на мать, выразительно крутил пальцем у виска.
— Ну, что делать? — спросила его Марина, закрыв рукой трубку. — Пойти, потерять три часа, чтоб он отстал, этот… милый человек?
— Ну, хорошо… — сказала она, наконец. — Вы, конечно, присылаете машину?
Он озадаченно умолк, словно его спросили — ставят ли они каждого выступающего в их передаче на пенсионное довольствие до конца жизни…
— Я вас встречу лично! — воскликнул он.
…Выяснилось, что студия их размещается где-то в районе Троицкой улицы, — места Марининого детства. Это всё и решило. В последнее время она чутко прислушивалась к улыбающимся знакам судьбы. Всё стало ясно: ей предлагали пройтись по улицам детской её любви, а то застоялась как-то, засмотрелась в другую сторону, а они все вон где.
На Суворовской площади — бывший институт благородных девиц… Она гуляла там, знала — в каких домах должны жить принцессы, и где должны танцевать на балах. Полукруг дорожки перед зданием предназначен был специально для карет — они подъезжали этак, ссаживали дам в их сложных нарядах и уезжали.
Потом, во времена оны бытия Военной академии, проходили тут офицерские балы…
И парк за зданием, этот старый и, в детстве, — безграничный парк… В нем было все, даже свой планетарий. И от планетария круто вниз уходила к озеру дорожка, почти горка, по которой зимою было страшно весело съезжать на санках…
Вышла-то она из дому пораньше, совсем не думая о предстоящей передаче, хотя захватила и челюсть доисторического осла, и мой шофар, и дудочку, и барабанчик… Потом уже она поняла, что этот день был каким-то назидательным, одним из тех странных дней, которые спускают нам сверху для повышения квалификации. Например, надевая плащ, она обнаружила в кармане странный чек на сумму тридцать восемь рублей сорок копеек, на котором было выбито:: «приход Климента Папы Римского». Убейте ее, Марина не помнила — откуда он у нее взялся… Затем, в окошечке обменника валюты она залюбовалась приклеенной изнутри иконкой Божьей матери, под которой было написано: «Умягчение злых сердец»…
И, наконец, в пяти подряд витринах висели белые полотнища, на которых огромными алыми буквами было написано: «Конец»…
Однако она все шла и шла, и думала о своем, совсем даже забыв — зачем идет по направлению к Цветному бульвару, к тому фонтану, где играют дети под бронзовыми клоунами…
Там ее и ждал высокий и сутулый молодой человек с каким-то литературно изможденным лицом и длинной челкой, свисающей через весь лоб. Он кинулся к ней наперерез от одного из клоунов, — он и сам был похож на клоуна, чем поначалу подкупил Марину, — умоляюще воскликнув:
— Марина Львовна?!
Она широко улыбнулась, вспомнив — зачем сюда, собственно, шла, и спросила: — А где же ваша машина?
— Да тут недалеко, — поговорил он, теребя зонтик… — Я… мы на троллейбусе быстрее доедем…
И они поехали на троллейбусе… По пути молодой человек весьма вдохновенно и даже пылко рассказывал о планах на будущее их радиоканала, о ширящемся самосознании верующих, о потребности противостояния всяким агрессивным влияниям, о проклятых католиках, которые… Марина улыбалась и смотрела в окно, полностью отдавшись этому, — как она предполагала, небезынтересному сюжету.
А вот, не масоны ли они, с надеждой думала Марина, но спросить не решалась…
В конце концов, они вышли и еще минут пятнадцать петляли какими-то проходными дворами, словно путали преследователей. Марине становилось все интересней. Сейчас уже было совершенно непонятно — зачем он предложил встретиться на метро «Цветной бульвар», — вероятно потому, что жил неподалеку…
Молодой человек все говорил и говорил, неумеренно восторгаясь, напоминая ей эпизоды романа, о которых она не помнила и вообще, подозревала, что они из другого чьего-то романа, что молодой человек перепутал ее с кем-то, но и сама, будучи мистификатором, и мистификаторов ценя и благословляя, — с немалым увлечением тащилась за ним мусорными подворотнями…
Наконец, они свернули в один из подъездов, поднялись на последний этаж и долго настойчиво колотили в обитую драненьким дермантином дверь…
А вот не станут ли они меня убивать, с надеждой подумала Марина, но спросить, опять-таки, не решилась…
Им открыл другой молодой человек, Вова, очень занятой и мрачный, он не глядел в лица, не подал руки, сразу ушел вглубь квартиры, надел наушники. Выяснилось, что они порядком опоздали.
Это была какая-то самодельная студия, переоборудованная из обычной квартиры… Мрачный молодой человек, вероятно, и жил здесь…
Константин пропустил Марину в дверях, усадил на табурет перед кухонным столом, на котором установлены были микрофоны… сам уселся на другой табурет и надел наушники… С напряженным лицом глядел, как Марина достает из цветастого своего рюкзачка ослиную челюсть, там-тамчик, ритуальный рог-шофар, и дудочку…
— Не волнуйтесь, — улыбнулась она, видя его смятение… — Все это — для нашей передачи…
— Так ведь… — он протянул руку к шофару, но не дотронулся до него… — Это… это причиндал сатанинского культа…
— Да, это шофар, — охотно объяснила Марина, — его подарил мне в Иерусалиме один знакомый сатана… В него трубят в Судный день, чтоб мертвые встали из могил и собрались в великую рать… Мне кажется, это по теме нашей передачи?..
Молодой человек побледнел. Он уж понял, что в лице этой невинно-бесшабашной женщины столкнулся с некой силой, противостоять которой просто не сможет. Передача грозила вылиться в какой-то шабаш, в канкан, в черт знает что… А там уже маячила потеря работы, конец карьеры, да и просто, «Конец» — на огромном полотнище жизни…
Марина смотрела на его, смятое испугом лицо, без труда читая все его мысли, и раздумывала — как поступить. В подобных ситуациях мы с ней вели себя по-разному. Я, вляпавшись, принималась клясть себя, мрачнела, замыкалась и грубила… или неожиданно покидала место действия. Марина же любую ситуацию раскручивала, разворачивала, направляла и вела до логического завершения, никогда не выпуская вожжи из рук. При любом повороте событий она оставалась неизменно дружелюбной…
— Ну, поехали, Костя, — сказала она, — мы с вами профессионалы, и работать должны при любой погоде…
— Но… — он растерянно смотрел на ритуальные принадлежности…
— При любой погоде, и в любых храмах любой веры…
Профессионал высокого класса, она уже поняла, что надо максимально отстранить от микрофона этого бледного мальчика с его православной спецификой… Что приверженцам радиостанции «Святое распятие» пора послушать, наконец, что-то живое и увлекательное… И когда мрачный Вова за стеклом дал отмашку, и Константин, сглотнув, произнес:
— Дорогие православные, радиостанция «Святое распятие» снова с вами… и сегодня…
…она подхватила голосом самого светлого своего и безмятежного — аквамаринового тембра:
— …и сегодня, в компании Марины Москвиной мы поговорим о разных чудесах, конечно же, божественного, но и абсолютно человеческого толка, ведь божественное становится высоким и радостным только в нашем воображении…
Она ударила несколько раз ладонью по там-таму и понизила тон, добавив чуть фиолетового, с искрой, от вечернего костра: — Вот, послушайте, — это тоже голос… слышите? Он звучит настойчиво, глухо, он спрашивает и убеждает…
И дальше уже не выпускала передачи из своих рук… то натягивая вожжи, то отпуская их на мгновение… Она клацала челюстью доисторического осла, дудела в дудку, предлагая вслушаться и почувствовать, — вот так гудят на разные голоса натянутые канаты воздушного шара, на котором она облетела приличный кусок небесной сферы… По ходу дела Марина рассказывала байки и случаи из жизни своей, моей, упоминая имена друзей и знакомых…
Настоящий мастер, в обычной жизни плывущая на лодочке без весел, то и дело застревающей в камышах и свободно цепляющейся за все коряги, — во время передач она чутко ощущала границы часа, минут и секунд, подгоняла голос под временные рамки так точно, что впоследствии режиссеру просто нечего было делать…
Молодой человек Константин слушал ее, по-детски открыв рот, даже не пытаясь вмешаться и что-то произнести, он совершенно растворился в волнах этого голоса, с обожанием глядя на Марину…
Мельком взглянув на часы, снятые с руки и положенные на стол, Марина предложила слушателям звонить и задавать вопросы… Однако мрачный Вова мотнул головой, пустил рекламу, в которой настоятель Подворья Оптиной Пустыни призывал прихожан и благотворителей жертвовать на храм Успения Богородицы, сказал, что звонков пока не будет, и велел продолжать…
Марина продолжила… Она дула в шофар, рассказывая о храмах Иерусалима, о маленьких птичках-колибри, которые шныряли в кустах как раз, когда мы с ней угощались хумусом с питами в забегаловке у Синематеки, над Гееной Огненной… Затем она рассказывала о своем восхождении на Анапурну, о буддийских монастырях древнего Киото… Голос ее звенел, шептал, творил монотонные заклинания, опять взмывал в синие прозрачные воды…
И вновь, взглянув на часы, она предложила слушателям задавать вопросы… И опять мрачный Вова пустил рекламу, взывающую к пожертвованиям…
Так продолжалось почти час… Передача подходила к концу. Это была лучшая передача в ее жизни. Никогда еще она не дышала в эфире так свободно, никогда не плыла такими широкими гребками. И, несмотря на страшную усталость, была совершенно счастлива…
Константин испуганно взглянул на часы, развел руками…
— Друзья мои, — проговорила Марина, — наша передача подходит к концу, а вы еще не задали ни одного вопроса… Между тем, у нас осталось три минуты, я жду ваших звонков. Звоните нам, смелее!
И тут раздался угрюмый голос Вовы:
— Костя, звонков не будет, наши все в церкви!
Марина поднялась из-за кухонного стола.
Передача — лучшая передача в ее жизни, передача для теней ее прошлого, для легкомысленных ангелов эфира, — была закончена…
Константин топтался рядом с виноватым потерянным лицом.
Марина устала улыбаться, но продолжала скалиться — из жалости к этому несчастному.
— Где тут у вас туалет? — спросила она.
Он обрадовался, что хоть чем-то может быть полезен. Засуетился, побежал добывать какие-то ключи, бормоча, что, к сожалению, здешний туалет служит кладовкой для реквизита. А по нужде они ходят… тут недалеко… чуть-чуть пройти… Оказывается, подступы к заветному нужнику охранялись, ключи передавались из рук в руки только посвященным. Наконец, он появился с большим ключом в руках — такие вот, от городских ворот, в средневековье передавали командующим армии-победительницы.
И долго, долго шли они по каким-то коридорам, поднимались на этажи, спускались на лестничные пролеты, потом вышли через боковую дверь во двор, прошли в арку и, когда Марина подумала уже, что он забыл о ее просьбе, и идут они совсем в другом направлении (она вообще досматривала этот сюжет из свойственной ей великодушной любознательности) он, наконец, открыл какую-то дверь и впустил ее, заперев снаружи.
Перед Мариной был приличных размеров зал, в центре которого на довольно высоком постаменте, вроде трона, возвышался унитаз. Причем ступени к нему, как к вавилонскому зиккурату, поднимались со всех четырех сторон. В этот момент она почему-то вспомнила, как готовилась к восхождению на Анапурну…
Заподозрив, что обширный этот, гулкий туалет был возведен минуту назад специально для достойного финала всей истории, она решительно подобрала длинную юбку и стала подниматься по ступеням…
Она восходила по ступеням к унитазу, как восходят на коронование, — медленно и величаво, бесстрастно, со стороны наблюдая эту картину (наше писательское воображение не поддается контролю, оно взмывает, как летучая рыба, из любого водоема, — будь то Средиземное море или сточные воды московской канализации)… Со стороны она смотрела, как гордо, торжественно восходит… — а это было настоящее восхождение, — и в тот момент, и вправду, чувствовала себя восходящей к совсем иной, не столь прозаичной вершине; к умозрительной, сакральной и великой, которую до нее тысячелетиями выстраивали народы и веры…
Она восходила, подобрав длинную юбку, — так боги восходят на Олимп, — предвкушая, как вечером живописует это мне, и как я обомлею вначале, замру, застону от удовольствия, и как долго потом обе мы будем хохотать в унисон на разных концах Москвы, заливаясь, отирая слезы, перебивая друг друга: — «Костя… звонков не будет… наши все в церкви…», — добавляя деталей, наперегонки подбирая более точные эпитеты и сравнения, и всхлипывая от счастья…
|
Номер 18(355) 1 сентября 2004 г. |