Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 18(355) 1 сентября 2004 г.

ИНТЕРВЬЮ

Владимир НУЗОВ (Нью-Джерси-Москва)

Михаил Веллер:

«Предвижу конец нашей цивилизации»

Михаил Веллер.

Имя писателя Михаила Веллера хорошо известно любителям прозы. Он талантлив, умен, остроумен. Мне всегда было, правда, немного жаль, что живет он далеко, так сказать, от центров мировой цивилизации. Но вот при встрече я узнал, что Михаил Иосифович переезжает… Откуда и куда? Ответы — в нижеследующем интервью.

— Михаил, в одном из интервью вы сказали, что не любите Москву — не будем уточнять, почему. В то же время у вас в этом городе есть друзья. Исходя из принципа: «Скажи мне, кто твой друг…», кто ваши друзья-москвичи?

— В данном случае я предпочитаю обходиться без всяких имен, потому что, назвав одних, ты всегда обидишь других. Вот эта невольная избирательность и ставит человека, которому задают подобный вопрос, в неловкое положение. Я терпеть не могу людей, которые рассказывают, с кем они дружат. Мне глубоко омерзительна современная манера в телевизоре семидесятилетних седых, старых людей называть друг друга Тольками, Петьками и так далее. С одной стороны, они как бы раскованы, с другой — желают, чтобы все видели, что они — близкие друзья. Это телевидение, которое из стадии капустника перешло в стадию совершенного панибратства, а панибратство стало переходить в освинение, мне лично глубоко противное. Мои друзья — это мое прайвеси, моя личная жизнь, до которой есть дело только мне. Очень много людей, рассказывающих, как они дружат с президентом Путиным, с председателем Газпрома Алексеем Миллером, а уж у Аллы Пугачевой сколько друзей! А у Кобзона! Ну, как же: Кобзон — мафиози, дружить с ним — это круто, он многое может. Так вот, мои друзья — это мои друзья. Среди них есть и звезды, и есть люди, ведущие абсолютно частную жизнь. Я дружу не со звездами, а с людьми, которые мне близки. Чем они занимаются — дело десятое.

Несмотря на нелюбовь к первопрестольной, вы купили здесь квартиру. Значит, современный писатель не так уж плохо зарабатывает?

— В Соединенных Штатах живет один парень, зовут его Стивен Кинг, который про себя сказал как-то, что он в литературе всё равно, что гамбургер в гастрономе. Я думаю, что он может купить себе много-много квартир, и подарить их многим нищим писателям. Писатель на самом деле может многое. Некоторое время назад в Москве вышла книга «Частная жизнь писателя». Среди разных глав есть и такая: «Писатель и деньги». О том, как Вольтер спекулировал государственными акциями, как разнообразные вспомоществования собирал Гете. Или о том, что царь определил в Иностранную коллегию Пушкина, и он получал деньги просто так — надо ведь было провести жалованье поэту через какую-то коллегию. Так что писатель может зарабатывать деньги…

Если бы я купил хороший пентхаус, в элитном комплексе, выложил бы за него 2-3 миллиона долларов, и мы бы сидели сейчас с вами на высоте 35-го этажа в маленьком открытом садике и, положив ноги на перила, поплевывали бы вниз, можно было бы поставить вопрос: как это в разоренной стране писатель может столько зарабатывать? Мы с вами сидим в достаточно скромной сталинской квартире. То, что в ней настелен паркет и в окна вставлены современные пластиковые рамы, — то на это писатель тоже в состоянии заработать.

Но здесь, в Москве, постоянно слышишь жалобы на то, что писатели живут бедно, то ли дело было раньше…

— Действительно, подавляющее большинство писателей, которые до 1991 года жили хорошо, очень хорошо или отлично, сейчас живут плохо. Сделаю вам печальное признание: я не совсем христианин, я христианин лишь кое в чем, а по отношению к некоторым социальным группам — нехристианин. В основном мы говорим с вами о писателях, которые сумели стать членами Министерства литературы, и, будучи уже в этом министерстве, устроили свою судьбу навсегда. Остальные смерды и представления не имели, сколько существует разнообразных путей члену Союза писателей получать деньги НИ ЗА ЧТО. За участие в каких-то редколлегиях, каких-то жюри, комиссиях. За то, что он куда-то ездит на казенный счет и ему еще деньги за это дают, за то, что он печатает бред сивой кобылы в лунную ночь, а ему отсыпают по высокой ставке — потому что издательствам всё равно, что печатать — система-то была совершенно другая, главное — благонадежность пишущего. И вот эти люди через несколько лет хорошей жизни начинали свято верить в то, что они достойны такой жизни, ибо такова человеческая психология. И эти-то люди, которые не понимали, что такое работать каждый день до упора, которые сделали себе из профессии средство легкой добычи денег, теперь находятся в положении печальном. Как написали бы раньше, в ничтожном положении. Сознаюсь вам: мне их не жаль! Потому что десятилетия подряд они отбирали воздух, они отбирали всё жизненное пространство у людей, которые хотели писать, хотели печататься, жаждали состояться в литературе и которые не могли ничего, потому что все места у кормушки были заняты, и оборона была эшелонирована в семь порядков. Так вот — сейчас они плохо живут. А что они написали такого, чтобы жить хорошо? Издатели охотятся за хорошими текстами! Издатели охотятся за книгами, и это неправда, что они охотятся только за масскультурой, за любовными романами. Существует элитная литература, престижная литература, оригинальная литература, которая всегда окупится и повысит рейтинг издательства. Люди, которые сегодня бедствуют, — это, как правило, серые мыши, которые не могут создать ни великую литературу, ни массовую литературу, а могут создать лишь некий усредненный бред, не хуже, чем у других. И когда им платят гонорар 300 долларов за такую книжку, они горько плачут. Когда они плачут, я готов помочь им материально. Но то, что они плачут, означает: отливаются кошкам мышкины слезы!

Вы оставляете за собой квартиру в Таллине?

— В эмиграции я оказался невольно и вообще-то мог бы, наряду с еще 25 миллионами россиян, подать иск на российские власти за то, что они, не спросив меня, отдали в эмиграцию. Но поскольку человек я миролюбивый, и у меня другая профессия, я не вчиняю иск кремлевским властям. Дальше. Мы, которым сегодня 45-50, сохранили совковую прописочную психологию. То есть человек должен быть завязан на одно место: здесь он прописан, здесь стоит на учете в военкомате и вообще он — здесь. В другое место он может поехать иногда и не надолго. А если я хочу иметь четыре квартиры в четырех столицах? И жить там, где мне заблагорассудится, тогда где я живу? Вообще нигде? Вот так я собираюсь жить в Москве.

— Вы один здесь будете жить или с семьей?

— Ну зачем одному человеку трехкомнатная квартира? Для чего мне эти четыре помещения? Я бы поместился в одном — мне нравится, когда всё под рукой. Разумеется, семья будет жить здесь, я не собираюсь жить отдельно от нее.

Вообще, Михаил, я вижу, вы не любите рассказывать о себе…

— Да, а большинству людей приятно устраивать экскурсию по своему жилью, рассказывать свою биографию, а самое ужасное — когда ты садишься в купе и попутчик начинает рассказывать тебе свою жизнь, упирая на свои достижения. А ты вспоминаешь Мериме, который в «Хронике времен Карла IX» написал: «Мне очень мало дела до вашей семьи». С людьми менее близкими мне трудно говорить о более близких.

Писателя нынче, кроме Михалкова-старшего, власти ни в грош не ставят. Это чревато для России, как вы думаете?

— То есть мы говорим о роли писателя в современной России и вообще — в современном мире? Ваш вопрос содержит в себе ответ, и вы хотите услышать от меня развернутое подтверждение вашей мысли. Чем всё это чревато — это уже второй вопрос.

В России давно, с началом гласности, с писателей сняты несвойственные им функции: говорить правду, оппонировать власти, отстаивать гражданскую позицию, бороться за всё хорошее. Собственно, всё это — дело неписательское, для этого не надо уметь писать книжки. Для этого нужно быть политиком, социальным лидером, при чем же здесь писательство? Оно — дело домашнее, одинокое, в чем-то незащищенное. Чревато всё это на самом деле тем, что не только Россия, но и вся нынешняя цивилизация в скором времени накроется медным тазом. Это совершенно очевидно. С годами, как это не печально, обнаруживаешь вокруг себя все больше идиотов. Больше, больше, больше; умный человек — огромная редкость. Если ты не бросил думать, то как-то до чего-то додумываешься.

Почему у меня такие мрачные предсказания? Видите ли, человечество во все времена стояло на одних принципах: надо быть храбрым, мужественным, работящим, надо защищать свою семью и заботиться о ней. Надо быть верным своим друзьям и защищать их. Надо защищать интересы своего рода, племени, народа, страны. Ставить их интересы выше собственных и уметь, если потребуется, отдать жизнь за существование твоего племени, страны, народа, цивилизации. И еще ряд принципов, которые неплохо прописаны на скрижалях: не убий, не укради, не прелюбодействуй. А ЕСЛИ — мало тебе не покажется.

Так вот, сегодняшняя наша иудео-христианская евро-атлантическая цивилизация всё это совершенно потеряла. Вы посмотрите: католические священники вступают в сатанинские акты с несовершеннолетними мальчиками. Их не сажают на кол, даже в тюрьму не сажают! Сана не лишают, а папа ихний, у которого всё трясется, только пальчиком им грозит из Ватикана. Вор сидит в тюрьме? Глупости! Воры управляют государствами. Убийца повешен? Как бы не так! Убийца требует, чтобы ему телевизор в камеру поставили! Карлос (Ильич Рамирес Санчес) женился в тюрьме, вместо того, чтобы его четвертовали! Таким образом, все принципы рассосались, бл—ство стало нормой жизни, порнография и проституция стали нормой жизни, воровство, в цивилизованных формах, стало нормой жизни.

А вот исламский терроризм, при всей его узколобости, придерживается наших ценностей. Ворам отсекают руки, убийцам оттяпывают головы, прелюбодеи не дают интервью по телевидению. И люди взрывают самих себя вместе с теми, кого они считают врагами. Почему они их считают врагами — другой вопрос. Но они жертвуют собой во имя того, во что верят и считают истинным. И, господа, получается страшная вещь: сегодня на стороне исламского радикализма те самые вечные принципы человеческой цивилизации! А на стороне белой цивилизации ни хрена, никаких принципов! А только вопли: сделайте всё хорошо! Давайте дружить, чтобы никто никого не обижал! Конец такой цивилизации, понимаете? Конец! Пройдет 30 лет, может — 120, но то, что ей конец — однозначно по всем показателям. Всё это изложено в моей книге «Кассандра» на 60 страницах. А вы говорите: писатель стал меньше значить. Все ценности цивилизации стали меньше значить, и писатели — вместе с ними!

Вы в одном из интервью упомянули Акунина, какой-то там у вас конфликт. Вы читали его книги?

— Я прочел три первые его книги: «Азазель» и еще две — в самолете. Их очень модно почему-то читать в самолете: хватает как раз на рейс, а из самолета выпрыгнуть невозможно. Другие его книги я не читал, потому что мне это неинтересно. Это своего рода картонное пирожное, пустышка. Его книги могут представлять интерес для людей, которые не в состоянии отличить конфету от пустышки и довольствуются какими-то фантиками. Мне эти литературные игры абсолютно неинтересны.

У него есть и серьезная книжка: «Писатель и самоубийство».

— Да, это книжка совсем иного рода, и подписана она его настоящей фамилией. Хотя можно ведь написать книгу «Художник и самоубийство», «Композитор и самоубийство», «Врач и самоубийство» и так далее. Есть такая наука: суицидология, она может дать писателю необъятное поле деятельности, Акунину — в частности.

Ну а стиль у него есть, как вы считаете?

— Стиль, дорогой друг… Уже сто лет назад парижских лицеистов, школьников то бишь, нагружали сочинениями типа: в понедельник принесите, пожалуйста, сочинение «Как я провел воскресенье», написанное в стиле Мопассана. Умение подражать какому-то стилю, языку какой-то эпохи, каких-то людей — необходимым условием входит в набор профессиональных умений литератора — и только. Если человек это умеет, не надо говорить: какой большой пред нами талант! Просто бездарь тот, кто это не умеет! Никто не скажет, что Акунин непрофессионал. Но литературные поделки в цивилизациях периода упадка всегда более ценились: коллажирования из классики, подражания старым временам, отсылы и намеки на старую классику. Это почиталось признаком культуры, изящества, эстетической изощренности — и наша эпоха не исключение.

Недавно вас обвинили в антисемитизме за пародию на «Протоколы сионских мудрецов». Я думаю, вас это сильно огорчило…

— Меня это слегка удивило. Дело в том, что любой желающий может взять либо мою книжку «Долина идолов», либо пойти в Интернет, в библиотеку Машкова и прочитать там мое эссе «Как меня редактировали». Среди нескольких историй там изложена и та, когда Александр Борисович Пумпянский, главный редактор журнала «Новое Время», мгновенно напечатал этот рассказ, убрав фамилию автора из начала и поставив ее после текста и убрав определение жанра: рассказ. И заголовок «Заговор сионских мудрецов» заменив на нейтральный: «Буквы, деньги, Бог». Таким образом, заверстанный между двумя статьями в публицистическом журнале этот рассказ читался как еще одна статья. И что же должен думать читатель, вперяясь в первую фразу, которая звучит так: «Не знаю, знакомо ли вам то странное и неизъяснимое чувство, с которым однажды утром ты смотришь в зеркало и вдруг с бесповоротным отчаянием понимаешь, что видишь в нем еврея»? Люди решили, что Веллер сошел с ума и написал антисемитскую статью. А я в то время давно жил в Таллинне и не знал, в чем дело. Мне звонили из Тель-Авива, из Нью-Йорка, из Гамбурга, из Австралии. В конце концов, я позвонил в Москву, в редакцию, и попросил прочитать мое сочинение. Там не было изменено ни одного слова. Тогда я позвонил друзьям, они мне рассказали, как всё это было подано в «Новом времени». Хотел я позвонить Пумпянскому, да подумал: ну, обматерю доброго человека, зачем?

Простите за вопрос: Пумпянский — еврей?

— Меня очень мало интересует национальность кого бы то ни было, сознаюсь вам честно.

Мне, тоже честно, непонятно, какую цель преследовал Пумпянский…

— Не надо искать объяснения в том, для объяснения чего достаточно глупости.

У вас много книжек вышло, Михаил?

— За последние два года, если брать по обложкам, у меня вышло 35 томов. Но в основном это всё, естественно, переиздания — за всю жизнь я тридцати пяти книг не написал. Мое полное собрание сочинений укладывается в десять томов.

То есть на писателя Веллера сейчас хороший спрос. Не опережает ли спрос предложение? Успевает ли в вас созревать то, что называется «разумное, доброе, вечное»?

— Я никогда не торопился, и сейчас не тороплюсь. Созревать-то успевает всегда, вот записывать с такой скоростью — гораздо сложнее. Важно, чтобы написанное, то есть положенное на бумагу, нравилось тебе самому — тогда и читателю это понравится.

Вы жили вне России, сейчас собираетесь жить здесь. Взгляд на нее изнутри отличен от взгляда извне?

— Иногда я думаю: может быть, я и в самом деле принадлежу к небольшому меньшинству, у которого мозги устроены иначе, чем у большинства. Потому что людям редко, очень редко свойственны справедливость, умственная честность, умение оценить других людей и даже — оценить своих врагов. Умение оценить чужие ценности и воздать им должное. Способность отрешиться от шовинизма, который живет практически в каждом человеке. Так пусть себе живет, но надо уметь видеть хотя бы в правильных красках кто чего стоит. Говорить, что русские ученые внесли в мировую сокровищницу такой же вклад, как и английские, — вранье. Я пересматривал свои взгляды один-единственный раз, когда четверть века назад, в брежневскую эпоху, переезжал из Ленинграда в Таллинн. Эстонцы никогда не были русскими, и я, глядя на эстонскую мелкопупочность, на эстонский маленький квасной патриотизм, на эстонское бессильное, жалкое, наивное стремление маленьким достижениям придать большой масштаб, стал немножко иначе глядеть и на некоторые русские достижения. Глядеть со стороны. Тогда я подумал, что Пушкин, конечно, великий поэт, но за пределами России так никто не думает, и кроме русских он никому не нужен. Русские, конечно, великий народ, но немцы — тоже великий народ, и англичане, и французы, и американцы, и китайцы, и японцы. И тут оказывается, что японцы в чем-то более мужественны, чем русские, а англичане — более справедливы и интеллектуальны, немцы — более стойки и опять же интеллектуальнее. Как же так, ребята? Все же лучшее было у нас! И за какое-то время во мне сформировалась способность воздавать каждому свое. И когда я вижу Кельнский собор или Манхэттен, то я — прошу поверить! — радостно ощущаю свою причастность к этому ко всему: я тоже — человек, и это мы сделали! Мы, человеки… Взгляд на Россию снаружи, взгляд изнутри… Когда я вижу этих поганых ментов на улицах, мне становится стыдно за Россию, я думаю, что это страна третьего мира. Эти ужасные носильщики на вокзалах, эти гаишники, которые смотрят, с кого сорвать сотню и так далее, и так далее. А когда видишь вещи иного рода, например, прекрасные книги на лотках, какие не могут предложить нигде, кроме России, думаешь: а все-таки и мы кое-что можем.

Тогда вопрос: кого из нынешних русских писателей вы читаете, почитаете? Или — опять же не хотите называть конкретных имен?

— Есть такой удобный ответ, который я изобрел сам, что я не судья братьям моим и коллегам, и никто не подсаживал меня на тот забор, с которого удобно расставлять оценки. Потому что каждый акт публично высказанного мнения — это неизбежно акт оценки. Оценщиками у нас работают профессиональные критики, которые не могут ничего, кроме как критиковать. Дай им Бог здоровья. Второе. К сожалению, мне приходилось сталкиваться с такими отзывами коллег друг о друге, что глаза выпучивались. В писательской среде редко-редко встретишь нормального, порядочного, приличного человека. Среди этих людей я хочу назвать Викторию Токареву, которая замечательная баба, отличный писатель, которую я читал еще школьником. Слава Богу, что она много сделала в литературе и осталась хорошим человеком. Это большая, большая редкость! Кого я читаю? Я читаю книги по истории, философии, социологии, справочники. Это действительно гораздо интереснее. Когда я последний раз читал беллетристику, я что-то и не помню.

Вы бывали в Америке, наблюдали нашу диаспору. Какое она произвела на вас впечатление?

— Неоднозначное. До сих пор мне не приходилось читать ни одной хорошей истории еврейского народа. Потому что, если это пишут евреи, то, как правило, это юдофильские сочинения, если же это пишут не евреи, то это или юдофильские сочинения, или юдофобские. Согласитесь: рабство делает рабов, нищета делает нищих. Народ, который многие века жил в зависимости, рабстве и нищете, не мог выработать в себе идеал благородства, стойкости, достойного поведения перед опасностью и так далее, и так далее. Если бы он вел себя так, как ведут себя истинно свободные люди, он давно был бы вырезан. Вот рабство и родило изворотливых, живучих, выносливых, предприимчивых рабов, которые перестали быть такими, и то не на 100%, и то не все — только в самые последние времена. В диаспоре всё это тем более сказывается, любая эмигрантская диаспора — это всегда печаль. Потому что есть большая страна, большой народ — и какие-то маленькие внутренние склоки. Большой стране нет никакого дела до этих склок! Однажды мне на встрече был задан вопрос: а что сделали именно вы для еврейского народа? Я ответил, что если вы имеете в виду что-то такое, чем не смог бы воспользоваться никто, кроме евреев, то ничего такого я не сделал.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 18(355) 1 сентября 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]