Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 18(355) 1 сентября 2004 г.

ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ ПОЧТЫ

НОСТАЛЬГИЯ И ПИЕТЕТ…

Некоторое время тому назад мне довелось быть свидетелем эмоциональной дискуссии в среде бывших москвичей. Группа милых женщин с энергией, приближавшейся к ссоре, спорила о достоинствах русской культуры и любви к покинутой стране. Эта дискуссия сразу напомнила мне какие-то ранее сформировавшиеся протестные мысли, но я не мог вспомнить их источник. Когда я обратился к хозяину дома с вопросом о причинах «ломания копий», он, порывшись в лежащих на столике газетах, показал мне номер популярного лос-анджелесского еженедельника «Панорама» со статьей Инны Ослон «Не ждите от меня ностальгии». Мне сразу вспомнился первоисточник: журнал «Вестник», № 1, 2004, статья «Отчуждение культуры» того же автора, почти дословной перепечаткой которой являлась публикация в калифорнийском массовом издании.

Автор статьи Инна Ослон — филолог, в прошлом — автор таких литературоведческих изысканий, как, например, «Функция гротеска в повести Гоголя «Нос», ныне синхронная переводчица и эссеистка, живет в Далласе. Американская страница жизни дала основания автору для радикальной переоценки русской культуры и литературы. Лермонтова и Гоголя читать просто скучно, Салтыков-Щедрин поражает средневековой дикостью героев. О Распутине тоскливо и неловко рассказывать даже сыну, это такая нецивилизованная история.

По строгим эстетическим критериям вся мировая история нецивилизованна и некрасива. Разве красивы Римские завоевания? Можно ли не содрогнуться от варварства вершителей Французской революции? Как ужасны пути покорения Америки европейцами! Строки великой А. Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая греха» вполне применимы в отношении истории. История каждого периода — это история борьбы, войн, преобразований. Это история болезней, моров, несчастий. Красивы только плоды исторического развития. Подъем по исторической спирали развития многообразен.

Прекрасно осознание нахождения на вершине спирали, над положением предыдущего периода. Только переходя на человеческий уровень — от глобального к персональному — можно на каждом этапе разглядеть вечное, высокое, человечное… И в этом, как мне кажется, экстерриториальная задача литературы и искусства.

Чем ниже уровень культурного развития, тем шире круг литературы, навевающей скуку. Но даже для современного начитанного человека могут быть скучными не только Гоголь, но и Диккенс. Вряд ли особое веселье принесет чтение романов Флобера или Тургенева. Я и сейчас, в отличие от школьных лет, могу с удовольствием прочесть главы «Евгения Онегина». Не боясь прослыть ретроградом, я с восторгом смотрю на Кельнский собор или Казанский собор — отвергнутый И. Ослон храм Василия Блаженного. Я отворачиваюсь от памятника Гоголю работы Томского и иду к старому памятнику, созданному Андреевым, одному из наиболее выразительных мемориальных монументов в мире. Чтобы не было скучно, можно читать Маринину или Донцову, благо договор с издательством обязывает поставлять в печать 12 книг в год.

Но всё это критерии вкуса и культуры, по-видимому, значительно отличающиеся от оценок И. Ослон.

«Нет, не могу я смотреть с пиететом на русскую культуру и верить в особую духовность русского народа… Не ожидайте от меня ностальгии», — пишет автор.

Право каждого ставить российскую культуру на то или иное место в мировой табели о рангах. Право каждого тосковать, вспоминать или не вспоминать страну своего рождения — родину (в понятии СССР это слово писалось с большой буквы). Нонсенсом является постановка этих вопросов в причинно-следственные отношения.

Искать обоснование ностальгии или ее отсутствия в уровне знания и оценки русской культуры — это попытка с негодными средствами. В огороде бузина, а в Киеве — дядька… Чувство не может быть мотивированно — за что? Любовь как признание заслуг, как мера оценки, позволяет ставить, например, вопрос «За что я люблю Пушкина?» Любовь как чувство делает такой вопрос бессмысленным.

Обратимся к толковому словарю. Ностальгия — от греческого nostos возвращение + algos страдание, боль — тоска по родине. В расширительном плане это чувство тоски по прошлому, из которого человек вышел. Оно может относиться к «малой родине», «к картинке в твоем букваре», но всегда это — чувство, эмоции, на которые трудно воздействовать знанием или логикой.

Когда я задаюсь вопросом, что я больше всего хочу посетить, я зачастую отвечаю себе, что хочу пройти по улицам уездного западносибирского города Шадринска, в котором я был в эвакуации в возрасте от 6 до 9 лет. Я точно знаю, что центральная улица, сохранившая кое-какие черты торговой улицы XIX века, не является заметным достижением мировой архитектурной мысли. Я видел много подобного в лучшем исполнении в городах туристического Золотого кольца. Я люблю бродить по московским таганским переулкам, хотя знаю и видел значительно более впечатляющие ансамбли европейских и американских городов.

Советское образование было густо замешано на пропаганде и националистическом угаре превосходства. Система преподавания литературы изгоняла из школьных программ даже упоминания о классиках мировой литературы. Живопись передвижников и искусство социалистического реализма заслоняли в массовом сознании понятие мировых достижений. Многие российские иммигранты с удивлением фиксируют отсутствие произведений передвижников в американских музеях. Политические ограничения не давали возможности советским искусствоведам дать объективную картину мировой культуры и места в ней представителей России. Поэтому неоригинальность, вторичность многих привычно превозносимых проявлений русской культуры оставалась за бортом информации. Аналогичная ситуация повторения уже достигнутого проявлялась и в американской культуре, которая сказала свое слово только в XX веке. Мировая культура формируется из достижений всех культур мира. Представитель любой страны может внести свой вклад. Мне представляется, что не совсем правомерно в таком случае говорить о вкладе культуры страны, государства. Это достижение, вклад конкретного деятеля, таланта, гения, волей обстоятельств родившегося на той или иной земле. Можно говорить о великом вкладе Пушкина в создание современного русского языка как идентифицирующего признака русской культуры (заметим на этом примере, что вклад в национальную и мировую культуры может быть различным). Но аналогичные рассуждения применительно к Менделееву, внесшему завершающие штрихи в систематизацию химических элементов, звучат иначе — это в равной степени достояние мировой культуры.

Да, социалистическая идея оказалась бесперспективной. Деятели, пытавшиеся ее насильно вживлять в общество, принесли страдания миллионам. В их число в первую очередь вошли незаурядные представители культуры. Но даже в этих условиях возникали выдающиеся фигуры и их творения, которые не могут быть нивелированы изъянами политического строя. Мировая живопись XX века была бы другой без Малевича и Филонова. Мировая архитектура впитала в себя влияние братьев Весниных, Мельникова, Татлина. Одними из самых исполняемых композиторов сейчас являются Прокофьев, Шостакович, Шнитке.

Тем более не виноваты в наших личных иммигрантских судьбах иконописец Рублев, архитекторы-строители Барма и Постник, композитор Чайковский, писатели и поэты, рожденные или творившие на земле России… Они — естественная составная часть глобального понятия — «культура».

Я позволю себе высказать сомнение в возможности «отчуждения культуры». Культурный потенциал в человеке может только накапливаться. В противоположность этому можно поставить только деградацию, что вряд ли может найти хоть какую-либо мотивацию в смене бытового и культурного пейзажа. По-моему, возможно отчуждение от искусственно созданных мифов относительно культуры. Можно понять ложность гипертрофированных достоинств Гоголя, иллюзия которых создавалась допущенными к печати литературоведами. В основе таких изысканий были зачастую не литературные достоинства произведения, а возможность подцепить к ним желаемые властью политические оценки, например, критический реализм. Под увеличительное стекло литературоведов направлялись преимущественно произведения, из которых можно было извлечь идеологические соображения, удовлетворяющие вкусам партийного руководства. Так А. Толстой представлялся «Хлебом», давшим толчок переименованию географически обоснованного названия Царицын в низкопоклонный Сталинград. Из М. Горького детально препарировались «Мать» и «На дне».

(До сих пор помню начало и заключение моего сочинения на аттестат зрелости на тему «Революционное значение пьесы Горького «На дне»: «Что случилось? Откуда такой яркий свет в этой темной и сырой, подобной яме ночлежке?» — виделись вопросы в глазах зрителей. Зал Московского художественного театра молчал. Прошли долгие секунды, казавшиеся вечностью. Секунды поглощения сценой, секунды возврата в реальный мир». Затем следовал положенный анализ, как бы совершающийся в душе зрителя по ходу действия пьесы. И заключение: «Так думали и приходили к выводам многие и многие передовые люди России»).

Литературно-художественное прославление революционных идей способствовало внедрению в массовое сознание исключительности революции, ее общечеловеческой ценности. На каждом листе календаря после указания года новой эры (от рождества Христова) следовало указание года после Великой Октябрьской социалистической революции. Сознание должно было привыкнуть к мысли о скором переходе на новое летоисчисление — от 7 ноября 1917 года, даты Октябрьского переворота («Двадцать пятое — первый день!»).

И. Ослон пишет: «Не добившись взаимности, я полюбила другую страну, и в ней я действительно своя. А когда случайно увижу Кремль на картинке, то страшновато становится от этих знаменитых стен. А как увижу Собор Василия Блаженного или золотые купола православных церквей, то сразу хочется попасть в другой архитектурный пейзаж. Например, выйти на свою улочку, пройтись по соседним, поехать в даунтаун, наконец, увидеть тот же макдональдс, но у себя, а не в Москве». Воистину, «женская» логика. Из огня да в полымя. Я не удивлюсь, если по советским традициям национального восхваления в следующей публикации американский макдональдс заслонит французский Лувр. «А раз я живу у себя, то всё здешнее кажется нормой, а что было раньше — каким-то чудным и невозможным», — какая-то странная форма нравственной амнезии звучит в таком рассуждении неофита И. Ослон.

Иммиграция является трудным жизненным испытанием, порождает депрессию, необходимость смены образа жизни, стереотипов. Для каждого уже состоявшегося в прошлой жизни человека большим достижением является найти себе достойное применение в новых условиях. И. Ослон по причине отсутствия взаимности с Россией полюбила другую страну. Выбросила мусор вынужденного советского литературоведения, а заодно и многообразие культурного наследия, подменив всё это традиционной черно-белой логикой оценок, лично мне набившей оскомину еще в прошлой жизни.

Лазарь Фрейдгейм (Калифорния)


Инна Ослон отвечает:

Уважаемый Лазарь Фрейдгейм!

Прежде всего — о статье в «Панораме». Я её туда не посылала, название «Не ждите от меня ностальгии» — не моё, и оно серьезно смещает акценты. Не знаю, что еще было искажено при перепечатке, — авторский экземпляр мне не посылали.

Хочу еще уточнить, что я все-таки не синхронная переводчица, — синхронной переводчицей я бы имела право именоваться только в том случае, если бы зарабатывала на хлеб в основном этим видом перевода, а я это делаю только от случая к случаю.

И эссеисткой я, безусловно, не являюсь, — нескольких эссе для этого недостаточно.

Вы называете меня автором литературоведческих изысканий и в качестве примера приводите «Функции гротеска в повести Гоголя «Нос». Упомянутое вами «изыскание» — это курсовая работа, писавшаяся очень давно, но с большим увлечением. (Хочу уточнить, не «функция», как у вас, а именно «функции».)

Так что говорить обо мне, что я «выбросила мусор вынужденного советского литературоведения», как-то неточно. Куда выбросила? Откуда выбросила? Где я его взяла?

Это «Панорама» меня так представила? Или вы невольно это себе вообразили?

Если первое, я в гневе, но искать сатисфакции в подобном случае было бы слишком наивно, если второе, я не сержусь.

Читательское восприятие неисповедимо, и мы очень часто вычитываем в текстах то, что хотим увидеть (или с чем хотим поспорить), а не то, что сказал автор. Разве я отвергаю храм Василия Блаженного и утверждаю, что строения «макдональдсов» выше него в архитектурном отношении? Я только пишу о том, что этот храм вызывает у меня такие ассоциации, от которых хочется попасть в другой архитектурный пейзаж. Разве я где-нибудь говорю, что Рублев или Чайковский виноваты в эмигрантских судьбах или не входят в понятие «культура»?

Разве я даю оценку русской культуре, в конце концов? У меня и в мыслях такого не было. Я всего-то пишу, что она от меня отдаляется, понимая культуру не узко, а расширительно, и в этом смысле к культуре относятся соленые огурцы, барбекю, «вас здесь не стояло», привычка улыбаться и т.п.

Мое эссе ни в коем смысле не носит полемический характер, в нем я всего лишь попыталась поточнее описать свои чувства и ощущения. С чем же тут спорить? Его можно бросить читать, если неприятно или скучно. Можно сопоставить свое восприятие с авторским. Можно написать свое эссе о своих чувствах, как вы о Шадринске в одном абзаце. Мне бы это было интересно. Мне и в голову не придет ставить вам в вину то, что вас тянет туда больше, чем к Лувру.

Когда-то в СССР евреев упрекали не в конкретных деяниях, а в нелюбви к Родине. Была там обязаловка любви не только к родине, но и к русской культуре. Я об этом вдруг вспомнила, читая вас.

Когда-то в десятом классе учительница литературы вернула мне мое сочинение о творчестве Маяковского с рецензией «Неправильные мысли». Как вы уже догадались, из-за нелюбви к тому Маяковскому, которого проходили в школе. И снизила оценку по литературе на один балл. Могла ли я предвидеть, что через много лет, в свободной стране получу рецензию «Неправильные чувства» и что оценку по нравственности мне при этом снизят на много баллов…

Инна Ослон (Техас)

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 18(355) 1 сентября 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]