Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(354) 18 августа 2004 г.

К 110-летию со дня рождения Исаака Бабеля

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

Мадам Любка

Продолжение. Начало см. «Вестник» #14(351), 2004 г.

Среди всех этих конюшен, коровников, коней, площадок, бидонов, ведер, кип соломы и сена приютилась и колбасная фабричка Ибрагима Калмыкова, ароматы которой разносились по всему двору, напоминая коровам о бренности их земного существования.

Зеленела трава и желтела трава на дворе Любкиного дома, менялись владельцы конюшен, хозяева коров, поставщики кормов, покупатели молока, доярки, кони и коровы тоже менялись по мере течения времени и наступления неизбежной старости. Но изо дня в день тут можно было наблюдать крупным планом выписанную Исааком Бабелем пасторальную картинку: «В углу двора девки доят коров. Три розовых, зернистых коровьих вымени, женские руки, перебирающие соски, и струи молока, брызгающие в подойники». Казалось, всё будет здесь так до скончания века, но на излете его второго десятилетия стряслось то, о чем не хочется вспоминать, да нужно, дабы не нарушить связь времен и последовательность повествования. К тому же, из песни слова никак не выкинешь, даже если это грустная песня и печальны эти слова. Колбасную фабричку прикрыли как принадлежащую «безусловному нетрудовому элементу». Такая же участь постигла заведение извозного промысла, и биндюжникам ничего не оставалось, кроме как плюнуть в сердцах, натянуть поглубже картуз и вместе со своими площадками и сохранившимися после всех реквизиций конями податься на Большую Арнаутскую улицу, в трудовую артель с верноподданно-глупым названием «Червоный гужтранс», от одного звучания которого, пожалуй, могло прокиснуть даже самое цельное и парное молоко. Опустели и постепенно ветшали коровники, поскольку обитателей их забили и скушали в те злосчастные годы, когда не то что скотине, но людям нечем стало питаться. А сам дом, что называется, среди бела дня отобрали, и он отошел к какому-то Жилтовариществу, но что это за товарищи, и какое право они имеют на чужую собственность, так это вообще неизвестно было. В общем, всё было, как в той одесской песенке начала 1920-х годов: «Хозяин дядя Сема/ Имел четыре дома,/ Отобрали все его дома…» Только милостивой судьбе было угодно, чтобы всего этого Любка уже не увидела, не услышала и не жила в том вселенском бедламе.

Либа Шерман умерла от хронической болезни легких в четверг 28 сентября 1916 года, и её похоронили на 2-м, или Новом еврейском кладбище, где, как писал Бабель, «расстилалось зелёное спокойствие могил», и это спокойствие тогда оставалось, кажется, уже только там. Стояла третья осень мировой войны, по железной дороге прибывали санитарные поезда, в порту швартовался госпитальный пароход, и пооткрывались лазареты, поскольку старинного Военного госпиталя на Пироговской улице уже не хватало. Веселый журнал «Дивертисмент», от которого, по свидетельству Бабеля, «пахнет Одессой, её собственноручно сделанным словом», перестал выходить, потому что редактор, как он писал, «переменил перо журналиста на винтовку солдата». Беженцы из прифронтовых районов нахлынули в таком количестве, что попечителю Учебного округа, в дополнение к уже имевшимся пяти казенным мужским гимназиям, пришлось открыть шестую. Газеты «Одесский листок» и «Одесские новости» выходили с белыми пятнами на месте снятых военной цензурой статей и печатали списки погибших офицеров, а еженедельные иллюстрированные приложения к ним — многочисленные фотографии, сделанные «на театре военных действий». Возникли различные общественные «комитеты помощи увечным воинам», в пользу раненых устраивали благотворительные балы и лотереи, в иллюзионах и театрах можно было увидеть тыловых чиновников Всероссийского земского союза, щеголявших в мундирах, сильно смахивавших на офицерские. Появились школы прапорщиков, где их ускоренно готовили к отправке в действующую армию, и на вокзале все чаще прощально звучали военные марши. Придумали наконечники для карандашей в виде гильз от винтовочных патронов, и в магазине Кохрихта на Дерибасовской продавались часы со светящимся циферблатом, «незаменимые для господ офицеров в условиях боевых позиций». За считанные месяцы составлялись огромные состояния, за несколько часов проигрывались внушительные суммы, за ночь складывались модные песенки и в один-два вальса вспыхивали молниеносные романы… Будто боялись все куда-то опоздать и чего-то не успеть в этой переполошенной жизни, когда она, зачастую, зависела не от собственного здоровья, наследственной болезни или какой несчастной случайности, но от надежности русской трехлинейной винтовки, остроты плоского немецкого штыка и скорострельности пулемета «Максим»…

Всякая война необратимо меняет людей, общество, страны и города. По единодушному мнению современников, классическая старая Одесса Ришелье и Воронцова отошла в прошлое, в Крымскую войну 1854 года, когда ядро, пущенное с английского или французского фрегата не только откололо кусочек гранита с пьедестала памятника Дюку, но раскололо историю города на «до» и «после». Подобным же образом с Первой мировой войной, вне зависимости от последующих горьких событий, «закончилась» та Одесса, в которой Либа Шерман прожила большую часть отпущенных ей семидесяти четырех лет, стала мадам Любкой, известной от Старопортофранковской до Балковской, узнала счастье, несчастье, любовь и удачу, растила дочерей, хлопотала в харчевне, добывала камень, открывала ресторан, копила рубль к рублю и дом к дому. Они были на виду всей Молдаванки, и еще в начале 1990-х годов на Мельничной, тогда улице Мойсеенко, 22, престарелый Петр Максимович со слов покойных соседей-старожилов рассказывал, что в старое время это был дом Любки, которая «что-то покупала, кому-то продавала, и, вообще, занималась по делу». А сколько денег она имела в банкирской конторе Ашкенази или, скажем, в «Лионском Кредите» на Ришельевской улице, так это неведомо, да и не стоит прислушиваться к звону монет в чужом кармане, даже если он громче, нежели в собственном. Сколько имела, столько и оставила, благо, оставлять было кому.

Первой, как оно и положено было, в октябре 1887 года вышла замуж за коренного одессита Абрама Янкелевича Аптекаря двадцатидвухлетняя Сима, старшая дочь Любки. Семь лет, к огорчению молодых и несостоявшейся бабушки Любки, у них не было детей, но потом, с Божьей помощью, пошло всё, как в тогдашних семьях. Весной 1894 года первенцем в семье стал сын Лев, названный в память покойного деда Зильбермана, через четыре года, в июле 1898-го, даром, что тринадцатого числа, Сима благополучно разрешилась дочерью Эсфирью, год спустя, аккурат в годовщину свадьбы родителей, у Эсфири и Льва появился брат Лазарь, а в преддверии нового века родилась Сарра. Семейство занимало одну из квартир в «главном» доме Любки на Мельничной, 22, где она сама жила и откуда вояжировала к младшей дочери «в город» на заранее договоренном штейгере.

Словари толкуют это слово, как «мастер, ведающий рудничными работами». Но это — где-нибудь в Горловке, а у нас, как писал Бабель, так называли «лихача — по-одесски штейгера» и его экипаж: «Пескин оделся и поехал с Мишей Яблочко на штейгере в Аркадию», «Миша… простился и уехал на штейгере». Штейгеры, дрожки, двуколки, пролетки, фаэтоны и другие экипажи, передвигающиеся «посредством конной тяги», отошли в небытие вместе со своим неторопливым временем. И когда недавно внук Бабеля, театральный режиссер Андрей Малаев-Бабель, родившийся и выросший в Москве, ставил на далекой американской сцене спектакль по «Одесским рассказам» деда, он попросил старых одесситов объяснить, что такое штейгер и как поточней перевести сие слово на тамошний английский язык. А во времена Любки штейгер, как говаривал Остап Бендер, был не роскошью, но распространенным средством комфортного и престижного передвижения по одесским улицам.

…И приходилось Любке ехать на штейгере через весь город, от Молдаванки до морского обрыва, близ которого в тихом Стурдзовском переулке жила её младшая дочь Гитль. Еще в 1895 году она вышла замуж за Михаила Абрамовича Рейнгбальда из семьи симферопольских мещан, давно обосновавшихся в Одессе. Выпускник Саксонского технического института в Дрездене, Михаил имел престижную по понятиям того времени специальность инженера-электрика, а его брат Владимир после окончания петербургской Академии художеств держал школу черчения и рисования на Тираспольской, 10, рядом с домом Мангуби, в котором после приезда из Николаева временно поселилась семья Бабеля. Но это была, конечно, чистая случайность.

Подобно старшей сестре, Гитль одарила Любку четырьмя внуками: в октябре 1895 году она родила Антонину, а потом, с промежутками в два года, появились на свет Берта, Наум и Софья. Глава семьи служил тогда в солидной электротехнической фирме, а в 1908 году с женой и детьми уехал в Сухуми, куда его пригласили на предмет строительства там центральной электрической станции, затеянного по случаю шестидесятилетия города. Спустя четырнадцать лет, в Сухуми пару месяцев вместе с женой и сестрой жил Бабель и тогда же написал об этой станции в одном из очерков, напечатанных в тбилисской газете: «Ограбленная меньшевиками электрическая станция едва дышала… Одна из машин электрической станции износилась. Станция перегружена…» Такое толкование событий было вполне в духе тогдашнего времени, когда вину за все свалившиеся на страну беды и злосчастия, включая разруху, валили на кого угодно, только не на большевиков, которые тоже внесли в это дело, как говорится, свои пять копеек, если не все пятьдесят. А о том, что электростанцию когда-то построил одесский инженер Рейнгбальд, связанный родственными узами с Молдаванкой, Бабель и не подозревал, к тому же это было всего лишь мимолетным сближением судеб.

Еще одну электростанцию, мощностью поменьше да назначением пооригинальней, Рейнгбальд построил в Одессе, внизу бульвара рядом с лестницей. Она питала энергией нововыстроенный фуникулер, забавные вагончики которого спускались с бульвара и поднимались к нему, встречались посередине своего наклонного пути и расходились, чтобы встретиться вновь. И продолжалось так из десятилетия в десятилетие, пока отчимы города не сгубили фуникулер, который давно уже был местной достопримечательностью.

По возвращению Рейнгбальдов из Сухуми Любка уже ездила к ним на Маразлиевскую, 62, в двухэтажный дом со сводчатой подворотней и деревянными галереями вдоль мощенного итальянской лавой двора. Маразлиевская считалась аристократичной улицей, на которой жили представители старинных одесских фамилий — Аудерские, Маврокордато, Менделевичи, Лузановы, Рено, генералы, банкиры, купцы 1-й гильдии, доктора медицины и присяжные поверенные, многочисленные коллеги Рейнгбальда — инженер-механик Гусев, инженер путей сообщения Егоров, горный инженер Нудельман, морской инженер Портнов, инженер-технолог Циперович и основатель фабрики земледельческих машин инженер Иван Иванович Ген, состоявший в Обществе благоустройства Молдаванки, где с давних пор имел дом на Дальницкой. Маразлиевская считалась едва ли ни самой красивой в городе, потому что дома для неё проектировали искуснейшие из искусных одесских архитекторов: Александр Бернардацци, Лев Влодек, Юрий Дмитренко, Вильгельм Кабиольский, Демосфен Мазиров, Викентий Прохаска и обосновавшийся на этой же улице Моисей Линецкий, сын известного еврейского писателя. Маразлиевская считалась приятной для жизни улицей, потому что изначально была «распахнута» в сторону моря и Александровского парка, ныне носящего имя Т.Шевченко.

В 1910 году в этом парке открылась грандиозная «Фабрично-заводская, художественно-промышленная и сельскохозяйственная выставка в Одессе», по каковому случаю с её территории даже пустили первый в городе трамвай, ходивший до Греческой площади. И вообще, ничего подобного в Одессе еще не было. Изысканная эмблема в стиле модного тогда «модерна», почтовые открытки с видами выставки и изящного тиснения памятные серебряные значки. Десятки оригинальной архитектуры павильонов — в виде гигантского самовара, носовой части парохода, высоченной башни… Сотни участников, среди которых были всемирно известные производственные и торговые фирмы, мелкие ремесленные мастерские, учебные заведения, научные лаборатории, книгоиздательства, музеи и отдельные лица. Тысячи экспонатов, обычных, редких и совсем невиданных. Мощные дизеля из Николаева и механические детские игрушки из Вены. Ситцы из Москвы и брезенты из Петербурга. Каллиграфически исполненная рукопись из Самары и скоропечатные машины из Лейпцига. Медовые пряники из Полтавы и швейцарский шоколад из Берна. «Идеальные мышеловки» из городка Алешки и внушительных размеров паровые машины из Одессы. Колбасы из Праги и палестинские вина Товарищества «Кармель». Деревянные ложки с Малой Арнаутской улицы и столовые приборы фабрики Фраже в Варшаве. Картины «свободного художника» Уварова из Киева и изделия арестантов одесской тюрьмы. Уральские самоцветы из Екатеринбурга и кораллы из Неаполя. Автомобили из Лиона и «домашние рукоделия» некоего умельца с «ароматной» фамилией Чеснок из Тульчина, откуда заявилась в Одессу дочь биндюжника Фроима Грача из рассказа Бабеля: «Знайте, что бабушка умерла в Тульчине». Легкокрылый аэроплан «Блерио» из Парижа и старомодный кабриолет с Прохоровской. А помимо этого экипажа там были представлены ещё весы с Болгарской, цемент с Дальницкой, паркетная дощечка с Комитетской, пробки с Балковской, несгораемые кассы с Мастерской, пиво с Винорадной, спирт с Мельничной, мыло с Госпитальной, лаки с Головковской, краски с Колонтаевской и золотые украшения с Малороссийской… Словом, экспонаты, сработанные на Молдаванке, могли бы, пожалуй, составить отдельную выставку где-нибудь в Дюковском саду.

А участие Рейнгбальдов было и вовсе семейным: Владимир выставил рисунки своих учеников, а Михаил — собственной конструкции электрический сигнальный колокол и электрическую же сирену. Только хитроумные устройства инженера Рейнгбальда могли исправно извещать о пожаре, но нечувствительны были к надвигающейся беде, даже если касалась она близкого ему человека.

Продолжение следует.


Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(354) 18 августа 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]