Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(354) 18 августа 2004 г.

К 60-летию освобождения Белоруссии

Альберт ЛАПИДУС (Балтимор)

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

(Окончание. Начало см. «Вестник» #16 (353), 2004 г.)

КИТЕЛЬ И ГАЛИФЕ — МОЯ ШКОЛЬНАЯ ФОРМА

Война не отпускает, о ней думаю, и вместе с тем понимаю, что пора уже в своём повествовании войти в колею мирной жизни. Поэтому начну с того, что 1 сентября 1944 года, в возрасте почти 10 лет, я пошёл в школу — в первый класс. Переростков, таких как я, было много тогда. Наш жизненный опыт — к сожалению, печальный — значительно опережал познания в школьных науках. Лично я начинал с нуля — не умел ни читать, ни писать.

А научиться читать я просто мечтал. Мне тогда казалось, что не может быть большего удовольствия, чем чтение интересной книги. Как-то в партизанах нам случайно в одной деревне попалась книга А.П.Чехова «Рассказы для детей», и мама вечерами при коптилке мне её читала. Я был растроган судьбой героев этих замечательных рассказов. Возможно, именно с той детской книжки Чехов стал для меня на всю жизнь самым любимым писателем.

Но начинать пришлось с букваря. Я был чрезмерно старателен: переживал из-за любой чернильной кляксы в тетради и готов был многократно переписывать домашнее задание, пока не добивался идеально выполненной, без помарок, работы. Моей первой учительницей была Елена Осиповна Шатилла, вспоминаю её с теплотой и благодарностью. Первую учительницу, как и первую любовь, забыть нельзя.

После войны

Наша школа № 13 занимала двухэтажное здание на Логойском тракте. Учениками школы были дети с Комаровки — так называлась окраина Минска, куда входили улицы и переулки в районе Комаровского рынка. Слово «Комаровка» тогда было синонимом бедности, послевоенной безотцовщины и постоянных разборок между враждующими группировками подростков. Мальчишки каждой улицы исповедовали великую хартию территориальной солидарности и c «чужаками» вели жестокие сражения, пуская в ход кулаки и камни. Если мальчишка с чужой улицы осмеливался пройтись с местной девчонкой, то ему несдобровать — побьют. Не знаю, плохо это или хорошо, но я не умел, не хотел и боялся драться, однако завидовал ребятам, которые владели кулаками. И хотя бойцовскими качествами я не обладал, внешний вид у меня был, как у заправского вояки: в школу ходил в кителе и галифе. Эта одежда (другой не было) была сшита ещё в партизанах одним деревенским портным, когда родители задумали — ради моего спасения, так как до окончания войны было ещё далеко — переправить меня на самолёте на Большую Землю. Но в последний момент передумали, решили не расставаться: что будет с ними, то будет и со мной. Они уже видели меня курсантом суворовского училища, и почему-то полагали, что именно так я должен быть экипирован.

К счастью, моя военная карьера не состоялась, я стал учеником обычной средней школы, и теперь, вместо военных занятий в училище, играл, как все мальчишки, в футбол консервной банкой из-под американской тушёнки, а также катался на коньках, привязанных к валенкам бельевой верёвкой с палкой «на закрут».

Детство! Счастливое или нет, светлое или мрачное, какое бы оно ни было, всё равно это — детство. Невозвратимое. И в старости нам видятся его картины столь яркими, как будто всё это было вчера.

 

ЗАПОЗДАЛОЕ ДЕТСТВО

Какое же детство без детских болезней! Во время войны я практически не болел (только один раз перенёс ветрянку). Бывало, в партизанах приходилось спать прямо на снегу или поздней осенью совершать длительные переходы по топкому болоту. Выйдя из болота, мы, насквозь промокшие, снимали одежду, выкручивали её и тут же надевали на себя — и никто никогда не болел. Не было гриппов, не было воспалений лёгких. Наверное, мобилизация нервной системы и всех скрытых сил организма перед возможностью гибели предохраняла нас от простуд. Зато после войны я ощутил, что детство, пусть запоздалое, ко мне вернулось — я переболел всеми возможными детскими болезнями и тем самым сполна погасил свою возрастную задолженность. Если, например, все дети обычно болеют только один раз в жизни скарлатиной, то я умудрился переболеть ею дважды. Список можно было бы продолжить, но это явно не в мою пользу.

Судьба свела нас с прекрасным детским врачом Евсеем Григорьевичем Кацманом. Он меня лечил. В нём не было ни грана напускной профессиональной важности: всегда в запасе остроумная шутка, анекдот, меткое словцо. Я его обожал и радовался, когда он приходил. Евсей Григорьевич был настолько не по возрасту энергичен, что походил на юношу, загримированного под старика. Но как только он начинал осмотр больного, сразу становился очень серьёзным и предельно внимательным. У Евсея Григорьевича был дар диагноста. Врачебное дело — это профессия, диагностика — искусство. Этому нельзя научиться, как нельзя научиться пению, не обладая врождённым слухом и голосом.

Зная моё пристрастие к чтению, Евсей Григорьевич часто приносил мне интересные детские книжки, они скрашивали моё вынужденное пребывание в постели.

 

Я — СТАРШИЙ БРАТ

Радостная новость: моя мама ждёт ребёнка! Однако перенесённые во время войны страдания сказались на её здоровье, организм был сильно ослаблен, и для сохранения беременности врачи настоятельно рекомендовали ей лежать в постели все 9 месяцев. Это было нелегкое и очень тревожное для всей семьи время. С нами после войны жил папин старший брат Семён с женой Геней, она и взяла на себя все хлопоты по дому. Я, придя со школы, первым делом подбегал к маме, заглядывал ей в глаза, чтобы понять, как она себя чувствует. И только услышав слова: «Всё в порядке, сынок», — я мог спокойно поесть и садиться за уроки. Мама родила мне сестричку Анечку. Я был взволнован и безмерно рад. В рождении ребёнка есть какая-то щемящая торжественность: муки при родах и радость их благополучного завершения. Я теперь — старший брат. Просыпался по утрам с ощущением удивительного счастья, оно возникало, едва я открывал глаза и не оставляло меня в течение дня. Моё трепетное отношение к Анечке, наверное, было обусловлено ещё и тем, что её рождение как-то притупило боль утраты братика Вадима, родившегося в гетто и там же погибшего во время первого погрома. Я был настолько поглощён своей младшей сестрёнкой, что мог подолгу увлечённо рассказывать своим друзьям мельчайшие подробности поведения новорожденного ребёнка. Они из вежливости слушали, а я — святая наивность — полагал, что им это так же интересно, как и мне.

Отец. 1964 г.

Анечка родилась летом 1946 года. Как раз в это время папе дали квартиру в доме №43 по Сталинскому проспекту (позже переименованному в Ленинский). Именно в этом доме мы жили до войны. Этот огромный 107-квартирный дом немцы полностью разрушили при бомбардировке в начале войны. Теперь немцы — пленные — его восстанавливали. Когда мы вселялись, был сдан в эксплуатацию только один подъезд, даже стены в квартире ещё не были оштукатурены. Квартиру в доме по Логойскому тракту мы обязаны были освободить, так как с фронта давно уже вернулся Яков Сагальщик, сын хозяина дома. Нужно сказать, что с семьёй Сагальщика и приехавшей к нему с разных мест обширной роднёй нам всё же довольно долго пришлось прожить вместе — в тесноте и не всегда бесконфликтно.

В новой недостроенной квартире было много бытовых неудобств, особенно для семьи с новорожденным ребёнком, но это нас не смущало. Анечка росла умной, красивой, рассудительной девочкой. С самого детства, даже при общении со своими подружками, в ней проявлялись задатки лидера (наверное, сказывались папины гены), но при этом старший брат всегда оставался для неё непререкаемым моральным авторитетом. Не только став взрослой, но даже теперь, будучи уже немолодой женщиной, она может в качестве аргумента в споре вдруг сказать: «А вот мой брат считает иначе…»

Анечка! Таким уменьшительно-ласкательным именем я её называю вот уже почти шесть десятков лет, потому что для меня она — всегда младшая, всегда любимая.

 

УТОПАЮЩИЙ ХВАТАЕТСЯ ЗА… ПУГОВИЦУ

Некоторые, к моему удивлению, вспоминают школьные годы с неприязнью. А я люблю свою школу, приятелей детства, учителей. Я помню их лица, их повадки, их имена. Помню даже цвет стен в классе, парты — ещё довоенного образца, изрезанные надписями типа: «Оля + Толя = Любовь», и, конечно, чернильницы, которые назывались «непроливайками». Прекрасно помню уборщицу тётю Пашу, которая жила при школе и знала всё о каждом ученике. Она утешала получивших «двойку» и ругала опоздавших на урок.

В классе у нас было около 40 учеников. Были даже дети из одной семьи: например, Вася-большой и Коля-маленький — так мы звали двух родных братьев, которые из-за войны теперь оказались учениками одного и того же класса; братья Федя и Стёпа приходили в школу по очереди — у них была одна одежда на двоих. Нынешним детям — сытым, одетым и обутым — трудно, наверное, поверить, что такое могло быть, но в те, послевоенные годы было именно так. Простые ученические тетради были огромным дефицитом, а учебники — один на несколько человек — распределялись школой. Приходилось тратить много времени на ходьбу друг к другу за учебником. Иногда мы собирались у кого-нибудь дома и вместе делали уроки. Не могу сказать, что все в классе отличались большим усердием в учёбе, хотя было много способных, толковых ребят. Постоянное полуголодное состояние, сложные жилищные условия, неурядицы в семье — всё это сказывалось на их прилежании. Одно могу точно сказать: зазнаек и выскочек у нас не любили. Хотя я учился все годы отлично, но сумел преодолеть в себе тщеславный зуд отличника и не только не выделялся, а, наоборот, порой проявлял даже неестественную для этого возраста скромность — всё должно быть в меру. В нашем классе был один ученик, Сергей Лахтанов, который, сам того не зная, своим поведением и отношением к нему остальных учеников наглядно показал мне, как не нужно себя вести. Маленького росточка, он сидел на первой парте, и всегда ручонка наготове: «Учитель, я знаю!» И он действительно знал, но ради отметки, ради похвалы, ради первенства готов был на всё.

В те годы экзамены в школе начинали сдавать уже в 4-м классе. Хотя я очень тщательно готовился, но всё равно волновался, особенно перед первым экзаменом. Всё, что впервые, волнительно и памятно: и первый экзамен, и первый поцелуй, и первая инженерная разработка.

И вот утром, в начищенных до блеска ботиночках, с пионерским галстуком на шее, иду я на первый экзамен. Из дому вышел рано (не спалось), на улице почти нет прохожих, и вдруг навстречу мне идёт священник. Есть такая примета: если по дороге встретишь священника, то нужно обязательно взяться за пуговицу — иначе не повезёт. Я аккуратненько, незаметно — во всяком случае, мне так казалось — взялся за пуговицу своего пиджачка. И когда священник поравнялся со мной, он со злостью бросил:

— Ты не за пуговицу хватайся, жидёнок, а за то, что между ногами!

От неожиданности я растерялся и даже испугался, но экзамен, слава Богу, сдал благополучно…

 

ОСЬКА — МОЙ ПЕРВЫЙ ДРУГ

С Оськой Тобиным я дружил с первого класса. В школе мы 7 лет просидели за одной партой, вне школы тоже были неразлучны: ходили вместе в кино или на каток, обсуждали прочитанные книги, делились секретами. Оська был очень красив: абсолютно правильные, тонкие черты лица, чёрные, как смоль, волосы, огромные чёрные глаза с длинными, будто приклеенными, ресницами. Он нравился девочкам и слишком рано понял это.

В довершение ко всему Оська был поразительно влюбчив. Когда он с обожанием смотрел на объект своей влюблённости, то искренне верил, что это навсегда. Проходило какое-то время, и, со свойственным этому возрасту легкомыслием, мой друг увлекался новой девочкой — предыдущая тотчас меркла в его глазах. И он снова верил, что теперь это уж точно навсегда. Оська был наделён тем неизбывным оптимизмом, которым природа щедро одаривает своих любимцев. В нём прекрасно сочетались весёлый нрав и серьёзное отношение к учёбе — школу он окончил с золотой медалью.

Я с удовольствием приходил к Оське домой. Меня там всегда гостеприимно привечали. Иногда Оська приглашал меня в субботу к своему дедушке, который жил не с ними, а со своей младшей дочерью. Вспоминаю эти субботние визиты с большой теплотой. На столе — белоснежная скатерть, тускло мерцают свечи, пахнет отварной рыбой и халой, дедушка расхаживает по комнате и читает молитву. Религия была его праздником, отдохновением от дел и забот. Именно Оськин дедушка — в тогдашнем моём представлении — был олицетворением религиозного человека. Он всегда видел только хорошее даже в тех людях, для которых другие не могли найти ни одного доброго слова. В таких случаях он говорил: «Вы ошибаетесь. В действительности этот человек прекрасен. Вы просто недостаточно хорошо его знаете, а я его знаю очень близко», — и начинал перечислять достоинства человека. Лицо дедушки при этом светилось какой-то удивительной добротой. Его лучистые глаза выражали ум и радость бытия. Теперь я знал, от кого Оська унаследовал такие красивые глаза.

Приобщение к еврейской культуре у нас с Оськой проявлялось ещё в том, что мы ходили на все спектакли Еврейского театра (пока театр не был запрещён властями). Пожалуй, я был единственным в этом возрасте, кто понимал абсолютно всё на идиш — результат пребывания в гетто, где я освоил разговорный еврейский. Оське я переводил по ходу пьесы.

Когда сейчас я думаю о тех годах, то самым удивительным мне представляется, как нам — имею в виду всех школьников — помимо уроков и выполнения домашних заданий, хватало ещё времени на различные увлечения, например, занятие фотографией, авиамоделизмом, радиолюбительством, собиранием марок. Кроме этих увлечений было ещё чтение. Мы прочитывали полные собрания сочинений классиков, а что касается книг Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок», то почти все школьники — это не преувеличение — знали их буквально на память. Правда, тогда не было телевизора…

В молодости дни короткие, а годы долгие, когда же подходишь к старости, наоборот — дни становятся длинными, а годы всё короче и короче; не успеешь оглянуться — уже промчался год, и не только исчез, но и унёс с собой что-то для тебя важное и дорогое.

 

ПИОНЕРСКИЙ ЛАГЕРЬ

С наступлением летних каникул я испытывал двойственное чувство: радовался, что закончился учебный год, и огорчался из-за предстоящей поездки в пионерский лагерь. Я с большой неохотой соглашался ехать в лагерь: всё же это лучше, чем без дела болтаться в пыльном городе, кроме того, не хотел папу огорчать, понимая, что желающих получить путёвку по линии профсоюза всегда много. Ещё бы — свежий воздух, вода, солнце, рыбная ловля, грибы… Увы, взрослые глубоко заблуждались, полагая, что всё это ждёт их детей в пионерлагере.

В действительности же там была непрерывная муштра и сплошная показуха. Обычно официальное открытие лагеря происходило через 1-2 недели после заезда. Все дни, предшествующие открытию, никто — ни начальник лагеря, ни пионервожатые, ни педагоги-воспитатели — не думал по-настоящему об отдыхе детей. Их волновало другое: написать транспаранты, выпустить стенгазету, подготовить самодеятельность, всё вымыть, вычистить, покрасить, подрезать, подравнять — и, конечно, сделать это силами ребят. Вожатые нам постоянно внушали, что жизнь — это борьба. Недаром на ритуальный призыв: «Пионер, к борьбе за дело Ленина-Сталина будь готов!» — нужно было отвечать: «Всегда готов!» О том, что «в жизни всегда есть место подвигу», мы не задумывались, но для достойного, торжественного открытия лагеря прилагали максимум усилий. Лагерное руководство стремилось выслужиться перед вышестоящим начальством и произвести благоприятное впечатление на родителей — ведь и среди них тоже могли оказаться влиятельные люди. Всё, как в армии — во время инспекторской проверки.

А затем начинались будни: строем шли в столовую, били в барабан и трубили в горн. Когда бьёт барабан, трелей соловья уже не слышно, а звуки горна отнюдь не призывают к спокойному созерцанию окружающей природы. Вокруг лагеря были изумительно красивые места: сосновый бор, большой луг с полевыми цветами и река. Несмотря на летний зной, нам за весь месяц разрешали искупаться в реке только два раза — так вожатым было спокойнее. Конечно, обидно, но с этим ещё можно было мириться. Омрачало другое: небольшая группа мальчишек, физически крепких, наглых, с явными блатными замашками, держала всех остальных в страхе и повиновении. И, как в таких случаях бывает, находились так называемые «шестёрки», которые были у них в услужении и выполняли любые указания своих повелителей. Допустим, ты чем-то не угодил одному из «вожаков» — ночью тебе устраивали «тёмную»: на спящего набрасывали одеяло и начинали избивать, потом разбегались по своим койкам — кто бил, не узнаешь. Если пожалуешься вожатому, тебе несдобровать, поэтому терпели и молчали. Уже в пионерских лагерях зарождалась «дедовщина», захлестнувшая всю армию.

Но тогда, в пионерском лагере, я думал, конечно, не о будущих солдатах-новобранцах, а о том, что мне в любой момент могут устроить «тёмную». Признаюсь, до слёз было себя жалко. И, засыпая, я невольно вспоминал совсем далёкое довоенное детство. Не было для меня, малыша, большего счастья, чем оказаться в вечернее время в постели у мамы и папы, которые с радостью принимали меня в свои объятия, а когда в блаженстве и ласке засыпал, они меня бережно переносили в мою прохладную постель.

… Горнист трубит подъём. Начинается очередной лагерный день.

 

ИЗ СЕДЬМОГО КЛАССА В ДЕВЯТЫЙ

Елена Осиповна, моя первая учительница, конечно, не читала в те годы книгу Дейла Карнеги «Как вырабатывать уверенность в себе», но природный ум и большой педагогический опыт подсказали ей, что похвала даёт куда лучшие результаты, чем критика. Поэтому она всегда отмечала достигнутые учеником успехи, какими бы малыми они ни казались. Это определяло наше положительное отношение к урокам. Приятные детские впечатления от занятий сохраняются на всю жизнь. Они вызывают у ребёнка интерес к учёбе и вселяют уверенность в своих силах.

После окончания 7-го класса я решил — с одобрения родителей — подготовиться за лето по программе 8-го класса и сдать все экзамены, чтобы 1 сентября пойти в 9-ый. Перескакивая через класс, хотел наверстать упущенное из-за войны время. Завуч старших классов отнеслась к моим намерениям без особого энтузиазма: я создавал для школы «лишнюю головную боль» — такие вещи требовалось утрясать в районо или гороно. Завуч предупредила, что аттестовать меня будут абсолютно по всем предметам 8-го класса — 12 экзаменов (включая устные и письменные).

Заниматься приходилось по 14-16 часов в сутки. Родители взяли мне репетитора по математике, остальные предметы я изучал самостоятельно. Репетитором оказался замечательный педагог Владимир Иосифович Зарецкий, вспоминаю его с величайшим почтением и благодарностью. Именно тогда я понял, как важна хорошая методика преподавания. За 2 месяца Владимир Иосифович полностью подготовил меня по всем разделам математики 8-го класса. Он так доходчиво объяснял, что самое сложное становилось простым и понятным.

В день было по 2-3 экзамена, так как учителя возвращались из отпуска лишь за неделю до начала учебного года — принять у отстающих учеников переэкзаменовки и провести педсовет.

Итак, 1 сентября я пошёл не в 8-й класс, а в 9-й. В какой-то мере начался и новый этап моей жизни: новые учителя, новые школьные друзья, новые увлечения юности.

 

«ДА ПОВТОРИТСЯ УЧИТЕЛЬ В УЧЕНИКАХ СВОИХ»

По-разному сложилась судьба и карьера бывших учеников нашей 13 школы. Многие стали крупными учёными, знаменитыми артистами, политиками (например, Станислав Шушкевич, бывший Председатель Верховного Совета республики), художниками, инженерами, педагогами. Но всех нас объединяет память о школьных учителях. И при встречах — случайных или запланированных — мы всегда с большой теплотой вспоминаем учителя математики Моисея Самойловича, «историчку» Станиславу Михайловну, преподавателя русской литературы Софью Евгеньевну. Их знания, их увлечённость своим предметом во многом повлияли на наш выбор будущей профессии. Именно так учитель реализует себя в учениках своих.

Говорят, что хороший учитель не тот, который преподносит истину, а тот который учит её находить. При этом исключительно важен образ мыслей самого учителя. Преподаватель истории Станислава Михайловна была настолько нам интересна, что мы даже собирались у неё дома, беседовали на самые разные темы. От неё веяло инакомыслием, хотя времена были такие, что и слова этого нельзя было произнести. Инакомыслие чувствовалось в её задумчивом взгляде, в иронической интонации, когда она говорила вроде бы о серьёзных вещах, в доверительной манере общения с нами.

Навсегда остались в памяти уроки литературы. Анализируя наши сочинения, Софья Евгеньевна часто повторяла: «Слова надо любить. Словами надо пользоваться крайне осмотрительно, скупо, а не наваливать их неорганизованными грудами. Это именно и есть тот случай, когда количество не переходит в качество, а, наоборот, ведёт к падению всякого качества». Её уроки были интересны по содержанию и предельно корректны по форме — никакого менторского тона, и нам это нравилось: ведь в юности мы все максималисты и на всё имеем собственное мнение. Рассматривая то или иное художественное произведение, Софья Евгеньевна объясняла нам, что живой образ создаётся не просто перечислением определённых достоинств и недостатков героя, а лишь описанием пережитых им впечатлений. И приводила такой пример. Допустим, нужно описать чувство радости какого-то конкретного человека. Если мы удовлетворимся словами «он был рад», то эти слова не выражают ничего индивидуального. В реальной жизни, говорила нам учительница, одна радость не похожа на другую. Радость надо выразить через поступки человека, и только тогда мы почувствуем, как эта радость проявилась. Неудивительно, что уроки литературы, проводимые в такой нетрадиционной форме, вызывали у нас эмоциональный подъём. Забыть их невозможно.

Моисеем Самойловичем мы восторгались как блестящим математиком и одновременно незло подтрунивали над его рассеянностью, неправильной русской речью и поразительной небрежностью в одежде. Моисею Самойловичу — чтобы он нас не беспокоил вызовом к доске — нужно было с самого начала урока подсунуть какую-нибудь сложную математическую задачу, и сказать, что она не решается. Чтобы Моисей Самойлович не заподозрил подвоха, применять эти «маленькие хитрости» нужно было весьма дозировано. Наш «Мойша» (так мы его между собой звали), вероятно, обо всём догадывался, но ему и самому было интересно заняться, как он говорил, «гимнастикой ума». Моисей Самойлович Эльперин считался одним из лучших преподавателей математики в городе. Он гордился, когда его ученики занимали призовые места на математических олимпиадах, радовался за своих питомцев, успешно сдавших вступительные экзамены в институты, но и ужасно огорчался провалами, особенно если они были из-за «пятой графы». Все дети одинаково дороги родителям, и всё-таки обделённых судьбой любят и жалеют больше…

 

«О ГРЁЗАХ ЮНОСТИ ТОМИМ ВОСПОМИНАНЬЕМ»

С возрастом мы порой не можем вспомнить, что было вчера, но события далёкой юности стоят перед внутренним взором с поразительной остротой — не только зрительные образы, но даже запахи снега и дождя, сохнущего сена на лугу, аромат ландышей в руках любимой девушки.

С отцом. 1972 г.

В шестом классе я влюбился в девочку из нашего двора Оксану Урсулову. У неё были большие чёрные глаза, нежный персиковый цвет лица и толстая, до колен коса — южная красавица (мама — грузинка, папа — молдаванин). Многие ребята, даже постарше меня, вздыхали по ней, а взрослые мужчины останавливались и долго смотрели ей вслед. Оксана была лишена всякого кокетства, присущего девочкам её возраста, — и в ответ на моё предложение сразу же сказала, что будет счастлива со мной дружить.

Оксане досталось трудное детство. Когда ей было пять лет, умерла мама. Папа, профессор ботаники, привёл в дом другую женщину, надеясь, что та заменит ей мать, но этого не произошло — падчерица и мачеха невзлюбили друг друга, а с годами — всё больше и больше. Отец Оксаны работал тогда в Ботаническом саду одного из южных городов страны. Когда началась война, он эвакуировал семью в тыл, а сам ушёл на фронт. Погиб 9 мая 1945 года — в самый последний день войны. В эвакуации и все последующие годы Оксана практически жила одна: мачеха редко бывала дома, постоянно куда-то уезжала, говорила, что работает в гастрольных артистических бригадах. Во время войны Оксана получала за отца денежный аттестат, а после его гибели — небольшую пенсию. Жизнь заставила девочку научиться многому: она сама себе шила, вязала, стирала, готовила еду. В школе были проблемы с русским языком — всё-таки дитя юга, но училась она старательно — свободного времени на развлечения не оставалось. Я не помню Оксану беззаботной, праздной. В её бархатных глазах всегда была грусть: никак не могла свыкнуться с мыслью о гибели отца.

Благодаря дружбе со мной Оксана перестала чувствовать себя одинокой. «Ты мне даже ближе, чем я сама себе», — с недетской серьёзностью часто говорила Оксана. И хотя мы встречались уже не один год, наши отношения оставались совершенно невинными, а мои чувства — чистыми и возвышенными. Мне было хорошо с Оксаной, но ещё больше моё сердце согревало то, что ей было хорошо со мной.

Оксана очень увлекалась растениями, мечтала в будущем пойти по стопам отца — стать ботаником. В квартире все подоконники и кухонный стол были уставлены горшочками с цветами и редкими для наших мест растениями, росло даже лимонное деревце. Как-то весной я пригласил Оксану поехать на электричке за цветами. Её глаза светились благодарностью и счастьем. Нарвали огромную охапку красивых полевых цветов. До прихода электрички, чтобы возвращаться домой, оставалось ещё много времени, и мы решили погулять по лесу. Внезапно пошёл сильный дождь. Стоим, спрятавшись под деревом, и вдруг Оксана обвила руками мою шею, и я почувствовал на губах огненный поцелуй. Наш первый поцелуй. В глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал её в объятиях со всей страстью молодого человека.

После этой прогулки мы всё чаще стали вести разговоры о будущем, предполагая его обязательно совместным. Хотя инициатором таких бесед всегда был я, Оксана с удовольствием их поддерживала. Правда, однажды она мне сказала: «Я искренне хочу и даже мечтаю, чтобы когда-нибудь мы поженились, но чует моё сердце: не судьба мне быть счастливой». Я пристыдил Оксану за суеверность и пессимизм и — чтобы развлечь её — стал рассказывать что-то смешное из школьной жизни. Она от души хохотала. Однако спустя какое-то время произошло событие, возможность которого трудно было даже предположить. Обычно я часто вечерами приходил к Оксане, а тут как-то так получилось, что из-за большой загрузки уроками я около двух недель не был у неё. Когда, наконец, пришёл, то дверь мне никто не открыл. Я решил, что она обиделась и поэтому не впускает. Несколько дней приходил, настойчиво стучал в дверь, но безуспешно. Я серьёзно забеспокоился и обратился к соседям по лестничной площадке. Они мне сказали, что Оксана уехала навсегда, вроде бы куда-то в Молдавию, больше ничего не знают. Я был просто в шоке: уехать так внезапно, даже не попрощавшись…

Только через несколько месяцев я узнал от соседки, с которой Оксана поддерживала добрые отношения, истинную причину её неожиданного отъезда. По вечерам, управившись с домашними делами, во двор выходили соседки, удобно усаживались на скамьях и начинали перемывать косточки соседям. В тот злополучный вечер не обошли они вниманием и меня с Оксаной, тем более, что на этих посиделках присутствовала жена папиного старшего брата, Геня, которая как член нашей семьи могла дать, на их взгляд, исчерпывающую информацию. Гене был задан вопрос:

— Алик дружит с Оксаной много лет, наверное, у вас в семье на неё смотрят уже как на невесту?

На это моя тётя Геня (как она потом призналась) заявила буквально следующее:

— На нееврейке Алик никогда не женится. Он не посмеет нанести мне такой удар.

«Доброжелатели» тут же передали этот разговор Оксане, но, конечно, с искажениями: будто бы Геня высказала не своё личное мнение, а мнение моих родителей, и сделано это было специально, чтобы Оксана ни на что не рассчитывала. Это ошеломляющее известие привело Оксану в отчаяние. Она ведь беспредельно верила мне, моим интеллигентным родителям, которые её всегда так тепло и радушно принимали. Обида настолько захлестнула девушку — проявился южный темперамент, — что она уже не в состоянии была логически мыслить и предположить, что услышанное — лишь домыслы дворовых кумушек. Я был взбешен безответственной болтовней моей разлюбезной тёти, мама моя тоже её очень ругала, но, увы, ничего нельзя было уже изменить — Оксана уехала навсегда.

С тех пор прошло много десятков лет, но я по-прежнему часто вижу Оксану во сне. Вижу с такой силой любви и душевной близости, о которой наяву можно только мечтать. Первая любовь незабываема.

 

«КОГДА МЫ БЫЛИ МОЛОДЫЕ И ЧУШЬ ПРЕКРАСНУЮ НЕСЛИ…»

Впечатления юности чрезвычайно ярки, они воспроизводятся в моём мозгу не цельной картиной, а мозаикой разрозненных эпизодов, которые имеют эмоциональную окраску и вызывают вполне определённые ассоциации.

Например, врезались в память, казалось бы, малозначащие, случайно увиденные на улице сценки: девушка в дождь босиком шлёпает по лужам, чтобы не испортить с таким трудом добытые туфли-лодочки, а школьница-подросток, в кровь разбив ногу, плачет не от боли, а из-за порванных чулок. Или вот совсем другое, но о многом говорящее воспоминание. Ученик нашего класса, сын прокурора, любую полученную даже от близких друзей записку после прочтения рвал на мелкие кусочки. Объяснял он это так: «Папа меня учит, что любая бумажка когда-нибудь может стать зловещей уликой». Таковы были реалии нашей тогдашней жизни…

По традиции наша школа приглашала на вечера отдыха девочек женской школы № 21, соответственно и они — нас. Как всегда, сначала был доклад, минут на сорок (чтоб жизнь мёдом не казалась), а затем — танцы. Каждый такой вечер неизменно заканчивался дракой, но, конечно, не в помещении, а уже на улице. Например, регулярно били Гошу Довнара, парня с красивым римским носом и наглыми глазами, — именно такие типы нравятся девчонкам.

На каток мы обычно ходили целой ватагой. Катались парами, взявшись наперекрёст за руки. Ледовый флирт осуществлялся под льющуюся из чёрных репродукторов музыку. Пётр Лещенко тосковал о Татьяне и ликовал за самоваром с Машей, Леонид Утёсов, рыдая, прощался с любимой, а Вадим Козин воспевал дружбу. Не знаю, как в остальных городах, но в Минске в те годы существовала традиция: в субботу и в воскресенье все старшеклассники по вечерам выходили на главный проспект и, фланируя, часами «утюжили» тротуары. Здесь происходили запланированные встречи, приятные знакомства, иногда — выяснение отношений и сведение счётов.

Со временем у нас создалась хорошая, дружная компания, душой которой была Лена Мирская (сейчас она живёт в Балтиморе), и вместо многочасовых хождений по улице мы стали собираться у неё дома. Родители Лены, тётя Тамара и дядя Зяма, воспринимались как члены нашего братства, поскольку они полностью были в курсе всех амурных дел каждого из нас. Тётя Тамара проявляла такую чуткость и участливость, что девушки доверяли ей душевные тайны с большей готовностью, чем своим родным мамам. Мы устраивали у Лены дома весёлые, искромётные капустники, и не имело значения, что угощение было предельно скромным.

Одной из самых спокойных, уравновешенных девушек была Марианна. И вот как-то раз она влюбилась. Да так, что силой воображения наделила своего Алёшку такими качествами, каких у него и в помине не было. Он был весьма смазливым, но недалёким парнем, а Марианна считала его умным, эрудированным юношей; он был скрягой, каких свет не видел, а она это объясняла его трудным детством; он был груб, а в глазах Марианны — естественен, способен оставаться самим собой в любых ситуациях. И что бы ни говорили ей, отбивалась руками и ногами, лишь бы не замечать очевидного. Любовь слепа.

Полной противоположностью Марианне, с её удивительной способностью идеализировать людей, был ученик нашего класса Сева Карпилов, главной и злой радостью которого было разрушать чужие дружбы и влюблённости. Сева был патологически завистлив — чьи-то самые пустяковые успехи причиняли ему душевную боль, у него даже потели ладони от зависти. Достаточно было увидеть его глаза, чтобы почувствовать себя баловнем фортуны, даже если в это время тебя преследовали неудачи. К счастью, таких, как Сева, у нас было не много, и не они определяли микроклимат в классе.

Абрам Кузинец, или, как мы его любовно называли, Кузя, обладал потрясающими математическими способностями. Он излучал чистую детскую наивность, доброту и доброжелательность. Заглянув в его глаза, можно было поверить, что в мире не существует зла. Кузя, которому не было у нас равных в математике, проявлял невероятную робость и застенчивость в общении с девочками. И все многоопытные донжуаны в классе считали святым долгом давать ему наставления и советы, больше того, решили от слов перейти к делу. Однажды летом одноклассники пригласили Кузю за город, на природу, позагорать, покупаться, и попросили наших девчат уделить ему там максимум внимания, одним словом, пустить в ход все свои чары. Когда мы вернулись, первым делом спросили у Кузи о его впечатлениях. Наш математик изрёк: «Всё же в девушке должна быть какая-то загадочность. Волнует и интригует то, что слегка прикрыто. Поэтому и Ева прикрывалась от Адама фиговым листком». Больше вопросов ему не задавали.

 

ЕЩЁ О РОДИТЕЛЯХ

Родители. 1980 г.

Родителей не выбирают — и всё-таки это огромное счастье, когда дети не только любят своих родителей, но и гордятся, восхищаются ими.

Теперь, когда мамы и папы уже нет, я особенно сильно чувствую, как драгоценно было для меня каждое их слово, улыбка, взгляд, в которых отражались их мудрость и прекрасная душа.

Как музыкант с хорошим слухом слышит малейшую фальшь, так и мама с её обострённым восприятием людей чувствовала любую неискренность. Мама была человеком редкой тактичности и очень переживала, когда приходилось уличать кого-то в непорядочности. Сама же она была правдива в каждом своём слове и совершенно неспособна на двуличие и лицемерие.

Папа был человеком хладнокровным, смелым и решительным. Особое спокойствие он проявлял в ситуациях чрезвычайных, будь то на работе или в семье. Без промедления начинал действовать. Энергия его воплощалась в поступки, а не в страх и стрессы, которые в таких случаях только мешают. Папа дорожил своим достоинством, никогда не суетился и не напускал на себя показного величия, обычного для руководящих работников. Ему как еврею приходилось чувствовать себя в какой-то степени канатоходцем, от которого, кроме смелости, требовалась ещё максимальная собранность и разумная осторожность — иначе канатоходец просто не сделает ни одного шага. Но всё это стоило ему огромных нервов…

В силу эмоциональной одарённости мама воспринимала душевную боль другого, близкого ей человека, как свою собственную. Я в своей жизни не встречал людей, которые умели бы так заинтересованно, внимательно, не перебивая, выслушивать чью-то исповедь. Когда соседи или знакомые приходили советоваться и жаловались на свою судьбу, то моя мудрая мама всегда им говорила: «Нужно принимать свою жизнь такой, какой она есть, и не сравнивать её с жизнью других. Поверьте мне, счастье — это отсутствие горя. Обычно мы этого не ощущаем, и жизнь нам представляется очень скучной, однообразной, неинтересной. И только тогда, когда нас постигает беда, мы начинаем понимать, как же мы до этого были счастливы».

Говорят, что идеальных людей не существует. А вот мой папа был идеальным отцом, мужем и безупречно обязательным человеком. Все, кто с ним сталкивался, знали: если Израиль Абрамович пообещал, считайте, что уже сделал (и это в наш-то необязательный век). Этот человек жил, стремясь всё время делать добро другим, как будто видел в этом своё предназначение. Каждый момент его существования был наполнен смыслом.

Нравственное воспитание мы с сестрой получили в семье. В те годы религия была для молодёжи закрыта. Поэтому моё понимание греха — не религиозное, а житейское. Всё, что отягощает совесть, мне представляется грехом. Оскорбить человека, причинить ему боль — грех. Оклеветать кого-то или сделать несчастным — великий грех. А то, что я не имею привычки молиться, соблюдать посты, — грехом не ощущаю. В веру нельзя бросаться, как в бассейн. В неё надо входить постепенно, как в океан. И начинать это нужно с детства.

Убеждён, что чувство стыда — регулятор человеческого поведения. Оно не позволяет совершать недостойные поступки и заставляет раскаиваться. Не могу забыть эпизод далёких послевоенных лет. Группа ребят возвращалась из школы. Они повстречали убогого, хромого человека, инвалида с детства, и стали дразнить его, а затем безжалостно толкнули в лужу.

— Чем же я перед вами виноват, дети? — растерянно и жалобно спрашивал пострадавший, но они, не оглядываясь, пошли дальше.

Я в это время находился на противоположной стороне улицы, подбежал к нему и помог подняться. Домой пришёл в ужасно подавленном настроении и ещё много дней находился под впечатлением увиденного. Мама тогда мне сказала:

— Трудно тебе, сынок, будет жить с таким чувствительным, ранимым сердцем.

 

…Родительский дом. Здесь тебя всегда готовы выслушать, помочь, здесь интересен ты сам, твои мысли, твои успехи и неудачи…

 

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(354) 18 августа 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]