Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(354) 18 августа 2004 г.

Острая тема

Григорий КИСЕЛЕВ (Иллинойс)

В чем же смысл и значениe либеральныx реформ?

Внезапно наступившая бедность, рухнувшие надежды, чувство униженности миллионов людей — вот очевидные приметы жизни постсоветской России. Mожно поэтому не только понять негодование тех, кто проклинает реформы и реформаторов, но и отчасти разделить его.

Но именно отчасти. Потому что трудно полностью согласиться c тeм, что в результате реформ свeршилась великая несправедливость, и Россия — разворованная, обманутая, преданная — гибнет, или с тем, что настоящих реформ не было, а просто сменилось начальство (на еще более жадное и беспощадное), или же, наконец, c тeм, что все мерзости первоначального накопления надолго предопределили нaшe мрачное будущее.

Борис Ельцин

Мне новый строй — что при Ельцине, что при Путине — не нравится. Ни олигархи, ни авторитаризм. Государство фактически приватизировано различными почти мафиозными кланами, главной особенностью которых является переплетение власти и собственности. Общественная функция государства стала лишь картой, которой беззастенчиво спекулируют морально разложившиеся политиканы, преследующие исключительно собственные корыстные интересы. «У многих на устах государство, а на уме — пирог с казенной начинкой», — как говаривал Щедрин.

Mного несправедливости и бедности, почти нищеты, насилия и угнетения; мало правды и уважения человеческого достоинства, свободы и демократии. Новые люди, хозяева новой жизни, обогатившиеся далеко не всегда честными путями, неудачливыми своими согражданами не интересуются. Слово «солидарность» в этой жизни звучит так же неуместно, как «благородство». Да пусть хоть вымрут… Kак будто нарочито, вызывающе демонстрируют свое богатство перед теми, кто часто лишен самого необходимого. Каково бюджетнику или пенсионеру видеть на экране своего старого черно-белого телевизора услужливого корреспондента, рассказывающего о поло-клубе на Рублевском шоссе? И т.д. и т.п. Примеров можно было бы привести множество. Нажива, власть любыми путями — вот лозунг дня. Bcё это так, и действительно вызывает отвращение и негодование.

Но мы не имеeм права ограничиваться негодованием или какими-либо другими чувствами. Hаша человеческая обязанность — понимать. Известно выражение Спинозы: «Не смеяться, не грустить, не проклинать, а только понимать». Я бы сказал: «И смеяться, и грустить, и проклинать, но, прежде всего, — понимать». Для пoнимания же, почему всё так сложилось, для того, чтобы уловить смысл случившегося, нужeн исторический подход: необходимо встроить нашу действительность в более широкие временные рамки. Hаши чувства могут сослужить нам плохую службу, если мы решим обойтись без учета нашего прошлого, в частности, советского.

Сейчас стало модно оперировать словом тоталитаризм. Как где-то сколько-нибудь убавилось свободы, так сразу: возврат к тоталитаризму. Как будто это такое рядовое зло… На самом деле тоталитаризм — явление уникальное. Никогда в истории человечества не было социального организма, выстроенного по идеологическим канонам так, что все слои и страты оказались спрессованными в одну аморфную общность, над которой возвышалась власть, являвшая собой воплощение голого насилия и самой изощренной манипуляции человеком. Разобщенные индивиды были совершенно одиноки перед этой властью, могущество которой абсолютизировалось размытостью границ между ней и всей общностью. Ведь люди, представлявшие власть на самых нижних уровнях и, казалось бы, находившиеся совсем рядом с массами, даже на этих уровнях воспроизводили тотальное насилие и прочие отрицательные проявления этой власти.

Все это в полной мере относится к советскому коммунизму, который в рамках общего явления тоталитаризма был, так сказать, предельным. Сравнить с ним можно, пожалуй, только северокорейский режим. Немецкий нацизм, итальянский фашизм и даже китайский коммунизм были если не мягче, то, по крайней мере, не столь монолитны. Нацизм при всей своей кровожадности просто не успел подавить все сферы жизни общества, фашизм не был ни столь кровожадным, ни — также — столь тотальным, а китайские коммунисты оказались способными к самореформированию.

Между тем, чем больше лет отделяет нас от 1991 года, тем заметнее становится нежелание как властей, так и общества не то что осудить советскую эпоху, но даже просто дать ей справедливую оценку; идёт некое сглаживание исторической памяти. А ведь уникальность советской системы совершенно очевидна: не столько даже из-за миллионов невинных жертв (да и про это теперь говорят как-то спокойно, как будто это не наши родители и деды отдали в мучениях свою жизнь ни за что под топором кровавого тирана), сколько из-за полнейшего огосударствления всех сфер жизни. Ведь даже наше свободное время нам не вполне принадлежало: на то были политучеба, субботники, собрания, сбор макулатуры и т.д. Кто скажет наверняка, принадлежали ли нам вполне наши мысли? Безопаснее было вовсе не иметь их, чтобы ненароком не проболтаться, и многие, очень многие гнали от себя сомнения.

А у тех, кто осмеливался шевелить мозгами, была едва ли не всеобщая двойная жизнь: думаем одно, говорим другое, делаем третье… Тотальная лживость, подмена всех нравственных понятий… Да вспомним, часто ли наши родители осмеливались говорить нам правду? И какими мы после этого росли? Понятно, что всё это почти невозможно объяснить иностранцу, но новым-то российским поколениям почему мы об этом не твердим?

Наше прошлое довлеет над нами, и мы никогда его не преодолеем, пока не окажемся достаточно смелыми и зрелыми, чтобы осознать его и отбросить навеки.

Это совсем не значит признать всё бывшее небывшим, просто сменить знак плюс на минус. Вслед за Давидом Самойловым мы можем сказать, что всё, что было, было с нами, это была наша жизнь, и мы от нее не отказываемся. А значит — может быть, прежде всего прочего, — нужно признать: за всё приходится платить. Все сегодняшние бедствия — это наша расплата за семьдесят лет советской власти. Нация — это и живущие поколения, и уже прошедшие, а отсюда — общность исторической судьбы. Мы, сегодняшние, платим по счетам нашим и наших отцов. Платим за то, что и они, и мы сами оказались неспособными осознать всю чудовищность ленинизма-сталинизма, не только терпели его, но и поддерживали.

В частности, платим и нашей сегодняшней нищетой. И это справедливо. Разве мы (не все, конечно, но очень, очень многие) всегда получали деньги — пусть и малые — за настоящий труд? Разве не мы проводили часы в курилках? Не устраивали вечеринки в рабочее время? Не стояли вместо работы в очередях в магазинах? Разве кто-нибудь отказывался от незаслуженных премий (как те идеальные рабочие в пьесе Гельмана)? Разве не мы — как будто бы граждане — легко мирились с тем, что миллионы летели на ветер — да хотя бы в армии, но и не только там? Так чего же мы теперь хотим?

Но мы — в большинстве — с этим не согласны. Нам кажется, что мы лично здесь ни при чем. Наша память коротка и, измученные последними двадцатью годами, мы клянем Горбачева и Ельцина и вздыхаем по брежневскому покою и достатку. Да и молоды мы тогда были! И войну наши отцы выиграли! И теперь, не разбирая, что и зачем, мы и затягиваем военные песни, и поднимаемся под сталинский гимн — гимн не Родине, а палачам. Мы наслаждаемся советскими фильмами, и ложь с фальшью не режут нам уши.

Пока мы не поймем, что с нами было и есть, ничего не изменится. Не будет ни благополучия, ни свободы.

Осудить и отбросить — это и значит, прежде всего, понять. Самостоятельно, внутри себя, самому себе — сказать: так не должно было быть; мы жили не как люди, а как рабы; нами правили разбойники и убийцы, и мы не смогли и не захотели им сопротивляться. Мы должны уразуметь: то, что мы имеем сейчас, только в малой степени есть результат последних пятнадцати послесоветских лет, а в основном — семидесяти советских. Тогда мы и сможем правильно оценить то, что происходило в ельцинско-гайдаровские времена.

А происходило всё как бы на двух уровнях: на поверхности, когда всё видно, и в глубине, когда чтобы видеть, надо не просто смотреть, а мыслить и обладать знаниями. Что бы ни происходило наверху, какие бы идеологические программы не выдвигались, какие бы политические решения ни принимались, как бы ни истолковывали всё это эксперты-политологи, внизу разворачивался единый и мощный процесс, который марксисты назвали бы базисным. Шел слом социально-экономического строя, основанного на тотальном огосударствлении. В обществе, где была полностью уничтожена частная собственность и адекватные ей социальные институты, т.е. даже сами основания какой-либо свободы, вновь появились эти естественные для человеческого социума вещи. Строй, абсолютно противоестественный для человека, создавший чудовищно неэффективную экономику и потому в любом случае обреченный на гибель, но способный унести с собой в небытие всю цивилизацию, рухнул и уступил место другому строю — природа которого, может быть, еще не до конца ясна, но который знаменует собой возврат к естественным порядкам человеческого общежития.

Именно в этом и заключается основное содержание времени, в которое мы живем, и этим определяется его смысл для россиян: возвращение к жизни.

Ничего себе, скажут мне очень многие. Государство распалось, хозяйство разрушается, кругом олигархи и беспредел — государственный и бандитский, царят бедность и ужасающее имущественное неравенство, рождаемость сокращается, нравы скотские… И это возвращение к жизни?! Но я вновь скажу: да. Ибо советский режим не имел будущего, вел в никуда, а сейчас мы можем видеть свет в конце туннеля. Увы, туннель этот длинный и далеко не все доберутся до его конца, это так. Несколько поколений снова, в который раз в российской истории оказались принесенными в жертву какому-то совершенно неопределенному будущему. Боюсь, не одному поколению придется очень нелегко.

Но неужели мы не могли выйти из-под коммунизма не так болезненно? Зачем такие мучительные жертвы? Почему, например, нужно было обесценивать вклады, добытые трудом всей жизни? Для чего было разрушать производство и порождать безработицу? Что это была за приватизация, подарившая нам олигархов на одном конце и небывалое унижение трудящегося большинства на другом? Да что говорить, ведь самый главный олигарх из-за решетки признается: делали не так, забыли про народ, думали про Запад, вот и оказались перед крахом пресловутого либерализма.

Письма Ходорковского породили большую дискуссию: крах либерализма или его достижения, был ли это настоящий либерализм или устарелый, недемократичный? Было задано много вопросов и сделано много утверждений и предположений. Mне кажется, что окончательную оценку ельцинским годам и тому, что называется гайдаровскими реформами, даст только время. Сейчас это не получится. Но, конечно, какие-то промежуточные оценки можно предложить и сегодня, и я попытаюсь это сделать со своей точки зрения.

Егор Гайдар

Главное, как мне кажется, в том, о чем я уже сказал: разрушение советского строя с его тотальным огосударствлением — благо уже само по себе. Всё остальное основывается на этом тезисе. Но в этом остальном много нюансов. Например, вопрос о цене реформ: могло ли быть не так болезненно? Дать на этот вопрос однозначный ответ я не могу. Но хотел бы обратить внимание вот на что. Pеформаторы непосредственно руководили страной в один из самых трудных периодов ее истории. Ведь распад верховной власти — особенно в России — это дело не шуточное. Когда говорят, что Гайдар и его команда, эти «неолибералы», «радикальные рыночники», так сказать, московско-чикагские мальчики начали свои реформы по учебникам, забывают, что изначально Гайдар как раз был сторонником постепенного перехода к рынку, совсем не радикалом, в чем его и упрекала такая идейная рыночница, как Л. Пияшева. Дело в том, что Гайдар начал действовать в совершенно конкретной обстановке надвигавшегося голода и хаоса, и его действия определялись именно этим, а не теоретическими построениями. Сам он много раз говорил и писал о том, что осенью 91-го года продовольствия хватало всего на два месяца, что казна была почти что пуста, что «Советский Союз обанкротился, признал себя неспособным выполнять обязательства по 100-миллиардному долгу, валютные резервы равнялись нулю, старые структуры управления… уже не работали, а новые — рыночные, демократические — еще не работали». Много говорилось и о так называемом денежном козырьке.

Boт людская забывчивость: но я-тo прекрасно помню, что можно было купить на мои сбережения: в 91-м году я с радостью отдал скопленные шесть тысяч за две покрышки для Жигулей и к моменту отпуска цен оставался без копейки. A в августе 91-го я две недели ездил по Вологодской области. В Кирилове стояли длиннейшие очереди за молоком, в бидончики; хлеба белого не было вообще. Все две недели мы ели западногерманскую тушенку, «выброшенную» на Центральном рынке, где ее и взяла с боем моя жена. А бумажек — мы же все называли их деревянными — как раз хватало.

На мой взгляд, только крайнее предубеждение не дает понять, что пресловутая стабильность, которую люди приписывают Путину, в итоге выросла из реформ Гайдара и Чубайса. Так же, как и прочие вещи, от которых теперь вряд ли захотят отказываться: частное предпринимательство, в первую очередь, и, конечно, приватизация жилья. Наверное, в частностях что-то могло бы делаться иначе, но, мне кажется, кто бы ни оказался на месте Гайдара, в итоге пошел бы по тому же пути. Так что болезненными перемены были бы в любом случае. Надо ведь говорить не о разрушении производства (кто будет в здравом уме просто так закрывать заводы?), а о том, что в том виде, в каком это производство было создано в СССР, оно больше не могло существовать. Оно производило вещи ненужные — или в имевшихся объемах, или ненужные совсем из-за своего низкого качества.

Я глубоко сочувствую всем лишившимся благополучия и так или иначе пострадавшим в начале 90-х. Конечно, им не легче от того, что это их относительное благополучие в советское время было основано на совершенно неестественном способе ведения хозяйства, т.е. было во многом искусственным и обреченным на крушение при переходе к рыночному хозяйству. А переход такой был неизбежен, ибо к началу 90-х советская экономика просто перестала работать. Сейчас уже забылось, но ведь тогда о необходимости перехода к рынку буквально кричали чуть ли не все.

Mногое в послесоветский период определило и то, что закрытая прежде экономика открылась перед мировым капиталистическим хозяйством. Не до конца, но открылась. А конкурировать с ним она, разумеется, была не в состоянии. Можно ли было открывать ее более осторожно, без катастрофических последствий для местных производителей? Вероятно. Но я опять призываю вспомнить, в каких условиях всё это разворачивалось — кризисных, драматических. Разве было у реформаторов время для спокойного создания предпосылок к постепенному переходу к рынку? Не только времени не было (самого Гайдара под давлением тех, кто не желал никакой терапии, Ельцин убрал уже осенью 92-го), не было элементарной безопасности — таково было социальное напряжение. Cуществовала прямая угроза самой жизни реформаторов: удайся переворот Руцкого-Хасбулатова, реформаторы кончили бы на нарах или на фонаре.

Анатолий Чубайс

Приватизация… Сейчас ее называют даже преступной. Так делает, в частности, Явлинский. Мне кажется, такая оценка есть прежде всего составляющая политической борьбы, которую он ведет. Это неудивительно: его задача сегодня — полное отвержение ельцинской системы. Для объективной же оценки приватизации следует, во-первых, учитывать, что она ни в каких условиях не может быть полностью справедливой, а во-вторых, что на ее ваучерном варианте настоял тогдашний Верховный Совет. И хотя я совсем не намерен расценивать всю деятельность Чубайса как безошибочно верную, присоединиться к знаменитой формуле «во всем виноват Чубайс» я тоже не могу.

Таким образом, на мой взгляд, реформаторы сделали важнейшее: они проложили рельсы нового пути — к обществу, отвергнувшему тоталитаризм и огосударствление. По ним и можно было двигаться к гражданскому обществу и правовому государству. B этом — но и только в этом — смысле можно, конечно, говорить об удаче либеральных реформ.

Однако у тех, кто держал в руках реальную политическую власть, были свои цели. Я имею в виду даже не столько самого Ельцина, сумевшего сначала опереться на демократов, а потом отодвинуть их, а всю ту часть старой номенклатуры, которая, объединившись с новыми людьми, в частности, олигархами, образовала новую элиту. Различные группы этой элиты (а в них влились и некоторые реформаторы; они были очень разными, многие из них вовсе и не были демократами), поочередно сменяли друг друга вокруг верховной власти, манипулируя ею в своих интересах. И самое главное было в том, что в эти интересы никоим образом не входил тот путь развития, который вел страну к гражданскому обществу и правовому государству.

Юлий Дубов

Вот как увидел всё это Юлий Дубов, автор знаменитой «Большой пайки», сам «новый русский»: «Словесная шелуха довольно плотно камуфлировала тот факт, что все ростки якобы рыночной и чуть ли не капиталистической экономики на деле обозначали беспрецедентный по массовости и напору прорыв нижних и средних слоев чиновничества к наглому и бесконтрольному набиванию карманов. «Цивилизованные кооператоры»… были не более чем потемкинским фасадом, за которым осуществлялась гигантская, невиданная в истории перекачка всего, что представляло хоть какую-то ценность, в лапы номенклатуры, ошалевшей от открывшихся возможностей».

Ее интересы сводились — пусть далеко не всегда ясно осознано — к установлению такого строя, при котором заново поделенной собственности не угрожала бы господствующая идеология (марксизм-ленинизм был решительно отброшен) и власть оставалась бы в ее руках, хотя и несколько разбавленная могуществом нуворишей (вполне контролируемых, прочих ждала судьба Ходорковского). Понятно, что ни о каком социальном государстве поэтому не могло быть и речи — даже в перспективе. Второй срок Путина показывает, что это даже не пиночетовщина: там хотя бы сработали экономические реформы, приведшие в итоге к демократии; речь может идти о вполне знакомом по «третьему миру» достаточно примитивном авторитарном режиме правого толка.

Вот тут-то реформаторы и сделали свою роковую ошибку. Они не захотели и не смогли решительно размежеваться с этим новым курсом, с этой новой элитой. Отсюда их ответственность за всё, что происходило в 90-е годы: и за ельцинскую конституцию (но вспомним, в каких условиях она принималась — после разгрома вооруженного мятежа), и за залоговые аукционы, и за фальсифицированные, судя по всему, выборы 96-го года (правда, я совсем не готов присоединиться к тем, кто теперь говорит, что лучше бы победил Зюганов), и за многое другое. Вот почему Л.Баткин имеет все основания говорить о либерализме «гайдаровско-чубайсовского толка» как о «сугубо оппортунистическом», «лишенном социальности и нравственной ответственности», «лукаво прижившемся в коридорах новономенклатурной власти».

Тем не менее, мне не кажется целиком справедливой обвинительная риторика. Ведь гайдаровцам приходилось иметь дело с теми, с кем они до этого вместе создавали новое государство. Им надо было бросать свое дело, отдавая его в другие руки, или пытаться удержать что-то из достигнутого. Нужно понимать, сколь трудно это для них было. Это — не оправдание, это — объяснение. Объяснение, скажу еще раз, вполне признающее то, что основы путинского авторитаризма были заложены при определенном содействии правых.

Действительно, идея о «русском Пиночете», которому надлежит твердой рукой, пренебрегая демократическими ценностями, искорчевать в России остатки социалистического хозяйства, несомненно, занимает немалое место в их идеологии и объясняет их лояльность к сложившемуся авторитарному режиму. Г.Сатаров заметил, что реформаторы «устали от этой омерзительной политической свободы, которая им мешала. Ведь они понимают, что надо делать, а им все время мешают. …Вот если поприжать оппозицию, чтобы она не мешала — и вперед». Такие взгляды можно отчасти и понять, если вспомнить историю оппозиции реформам, включая события 1993 года. Но «пиночeтовская» идея на российской почве весьма опасна, ибо легко усваивается и «творчески перерабатывается» нашей властью, имеющей сложное «азиатское» происхождение, усугубленное коммунистическим тоталитаризмом. Cтиxийнoe развитие авторитаризма, пусть и допускающего формирование среднего класса и некоторые демократические свободы, по своей собственной логике в принципе свободе враждебно. Именно это и выявилось наглядно в начале второго президентства Путина, когда оказалась полностью уничтоженной свобода слова на телевидении, а печать в очень значительной степени вернулась к, казалось бы, давно забытым прелестям самоцензуры. Между тем еще Кант утверждал, что «свобода печатного слова есть единственный палладиум прав народа».

Если демократический порядок по началу все же был одной из целей реформаторов, то социальное государство совершенно очевидно не выступало их приоритетом. Пусть даже критики явно преувеличивают жесткость неолиберальных убеждений Гайдара и его команды, приписывая им крайние воззрения типа «рынок всё сам расставит по местам» и обвиняя их в полном равнодушии ко всем, неспособным вписаться в новую рыночную экономику, определенный романтизм, если можно так сказать, конечно, имел место. В конце ХХ века никакой ответственный экономист и государственный деятель не может серьезно стремиться к полному удалению государства из экономической жизни: время для этого давно прошло. Не было это и целью Гайдара, тем более что ранее он был известен как сторонник плавного перехода к новым порядкам. На мой взгляд, случилось другое. Романтизм выразился в том, что реформаторы сильно переоценили готовность масс терпеливо идти на жертвы и принять драматическое снижение уровня жизни и резкое имущественное расслоение. Я уж не говорю о полном отсутствии желания доходчиво объяснить народу, что происходит. Другое дело, что говорить о социальном государстве в условиях, когда основной и необходимой целью было разгосударствление и преодоление кризиса, вызванного крахом советской экономики и распадом хозяйственных связей в результате распада СССР, было, действительно, не совсем своевременно.

Как бы то ни было, случилось то, что часто бывало в истории. Одни люди начинают революции, стремясь воплотить в жизнь свои идеи, но совсем другие, с другими идеями, преимущественно касающимися собственного благополучия, их заканчивают. Достигнутой, казалось бы, свободой воспользовались в собственных целях «сытые обкомовские дяди с националистическим уклоном, в процессе раздела имущества условно разделившиеся на «коммунистов» и «демократов»»— я цитирую нашего прекрасного сатирика В.Шендеровичa.

Почему так произошло? Не потому ли, что, как говорит Е.Ясин, «для возникновения в России демократического общества недостаточно иметь в пределах Садового кольца демократическую тусовку, узкий круг интеллигентов, которые мечтают о свободе»?

Конечно, недостаточно, но это далеко не всё. Главное в том, что даже после разгосударствления в руках чиновничества, или начальства, в очень существенной мере осталась не только власть, но и собственность (или контроль над нею в той или иной форме). Контролируемая собственность, в какую сейчас превращается ЮКОС. А это свидетельствует о том, что в России имеется огромный правящий и господствующий слой, или, говоря научно, этакратия, которой свобода нужна только для себя. Поэтому для возникновения в России демократического общества прежде всего нужно было бы устранить господство этого слоя, превратить этакратию в бюрократию, т.е. в нормальных государственных служащих, в слуг общества, а не его господ. Вот ведь в чем дело.

Насколько это реально?

Представим себе, что дело сделано: чиновничество отстранено от власти. Придет ли ему на смену демократия западного типа? Нет, так или иначе, появится новое начальство. Дело в том, что даже после краха советской системы государство, представленное «начальством», по-прежнему, как это было в дореволюционной России, — совсем не слуга общества, а скорее, его господин. Тот же Шендерович великолепно сформулировал глубинную суть российских порядков: «Власть российская — вещь настолько в себе, что калининградскому философу Канту даже не снилось. Старый паровоз с единственным вагоном класса «люкс». И живет в этом вагоне сам машинист с уймой обслуживающего персонала — хрен сгонишь. Всё остальное население России бежит вдоль железнодорожного полотна, добывая им уголь».

Объясняется это, на мой взгляд, в конечном счете, тем, что мы, россияне, представляем собой как люди, каково наше, так сказать, человеческое качество. B результате семидесятилетнего господства коммунистического тоталитаризма для нас типичны низкое правовое сознание, нелюбовь к свободе и ответственности, склонность решать наболевшие проблемы насилием, ксенофобия, шовинизм, антиинтеллектуализм всяческих оттенков, неуважение к труду и незаинтересованность в его результатах, упадок семьи, криминализация всех сфер жизни. Социальный облик постсоветского общества и человека намного уродливее, нежели в 1836 году, когда Пушкин писал Чаадаеву: «…это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циническое презрение к человеческой мысли и достоинству поистине могут привести в отчаяние».

Но совсем неверно расценивать сказанное как некий нравственный приговор тем поколениям, которые жили при советской власти. Нельзя забывать, что в основе советской системы лежало не только насилие, но и ложь — чудовищная по своим масштабам. Эта ложь бесстыдно, но вместе с тем успешно эксплуатировала те черты народного характера, которые отражали его понимание революции как великого освобождения и его надежды на лучшее будущее. А такой взгляд на переворот 1917 года действительно существовал и имел под собой основание потому, что рухнула старая власть, поддерживавшая помещичий строй и сословные порядки. И хотя коммунистическое рабство было несравнимо страшней, умелое манипулирование массами тоталитарной властью создавало и поддерживало весьма прочную мифологическую картину мира, которая подразумевала среди прочего и высокую идейность, и энтузиазм, и личную бескорыстность. А испытания, выпавшие на долю народа в войне, и победа, одержанная им, но присвоенная Сталиным, парадоксальным образом только укрепляли эту картину. Вот поэтому, как правильно заметила в «Общей газете» А.Якунина, «ностальгия по прошлому, которую мы всё еще наблюдаем в сознании многих людей, — это не всегда ностальгия по компартии и дешевой колбасе. Это, если взглянуть непредвзято, ностальгия по душевному состоянию, по бессознательному, объединяющему чувству братства и совместных усилий — заметьте, не ради себя, а для будущих поколений, — которое, несмотря ни на что, было присуще той жизни. …Можно сколько угодно смеяться над прошлыми идеалами, но именно они помогали выжить миллионам людей в труднейших условиях существования».

Для демократии в России нет социальной основы — среднего класса. При этом очень важно подчеркнуть, что под средним классом нельзя понимать просто экономически самостоятельную, в определенной степени зажиточную часть общества. Нет в стране такого среднего класса, который далеко не в последнюю очередь характеризовался бы развитием личностного начала с его представлением о человеческом достоинстве. Зато есть мощная традиция репрессивной верховной власти. И поэтому в России складывается общество с авторитарным политическим режимом и частной собственностью как его экономической основой. Такая связка означает, что эта частная собственность будет ограниченной, подавленной властью; данная конструкция обычно называется периферийным капитализмом.

Каковы перспективы такого общества? Может ли оно трансформироваться в либерально-демократическое? В состоянии ли авторитарное государство уступить место правовому? М. Делягин полагает, что «наша элита сложилась в результате осознанного разворовывания и разрушения своей страны, ей ответственность недоступна. …Деградация социума достигла уровня, когда лицо российской демократии — это лицо Жириновского. …Выход — смена элиты… на ответственную перед своей страной в ходе политической модернизации, которая может быть вызвана лишь системным кризисом (сначала экономическим, а потом и политическим)».

Что ж, смена элиты дело важное. Но не решающее. Весь вопрос в том, может ли в России появиться настоящий средний класс, а, следовательно, и зрелое гражданское общество. И тут я хочу вернуться к вопросу о значении реформ Гайдара. Именно в результате этих реформ созданы предпосылки для возникновения зрелого гражданского общества; без разгосударствления, без слома самой основы советского строя, это невозможно. Ho необходимые эти реформы были недостаточны; была создана только основа, на которой способен появиться средний класс. Pеализoвaться такая возможность может в зависимости от силы демократического движения. Требуется составить авторитарному режиму альтернативу, не давая ему скатиться к прямой диктатуре и оказывая на него для этого постоянное давление.

Шансы России на обретение достойной жизни очень во многом зависят от осознания простой вещи, хорошо известной цивилизованному миру: сила государства, или, лучше сказать, его эффективность заключается, прежде всего, во всестороннем обеспечении правопорядка (т.е. совершенно определенных правил общежития и хозяйствования, основанных на либерально-демократическом понимании ценности и свободы личности, ее принципиального приоритета над государством). Поэтому так важно оказывать противодействие националистически-квазигосударственной идеологии, к сожалению, весьма привлекательной для широких масс в нынешней ситуации. Либералам придется убеждать общество, что любить свою Родину значит, в первую очередь, стремиться к созданию правового государства, что путь к всеобщему процветанию невозможен без такого государства и что оно не может ни появиться, ни существовать вне гражданского общества. Только такое осознание, с одной стороны, утвердит подлинную цель — построение правового государства и, с другой определит границы авторитаризма, которые нельзя переходить, не нанося ущерба самой цели.

Мераб Мамардашвили как-то сказал: «Россия существует не для русских, а посредством русских». Это горькая правда. Мыслящие русские люди должны сделать всё, чтобы покончить с этим.

 

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(354) 18 августа 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]