Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(353) 4 августа 2004 г.

МЕМУАРНАЯ ПРОЗА

Татьяна УПОРОВА (Миссури)

Бизнес сквозь слезы

Татьяна Упорова родилась и выросла в Ленинграде. По основному образованию — специалист в области научно-технической информации и технического перевода. Увлекалась историей. В более зрелом возрасте получила диплом по русской истории XVIII — XX вв. В российский период жизни работала в самых разных областях, но все годы параллельно водила экскурсии по Ленинграду, Эрмитажу и Петропавловской крепости на русском и английском языках. В 1995 г. иммигрировала в США. В 2001 г. в Санкт-Петербурге вышла книга Татьяны Упоровой «Я иду сквозь хореи и рифмы…».

После почти трехмесячного сидения дома (первый столь продолжительный перерыв в моей трудовой деятельности) я нашла работу. Кто-то из моих близких обнаружил объявление в газете, гласившее, что совместное предприятие ищет референта-переводчика с английским языком. Сам факт, что совместное предприятие искало сотрудника по газете, а в особенности референта-переводчика, настораживал (по улицам города толпами сновали безработные филологи и не филологи со знанием всевозможных языков, и только немногие счастливчики с большим трудом устраивались на работу, к совместным же предприятиям относились с особым пиететом, и попасть туда можно было только по весьма серьезному блату). Но поскольку выбора у меня не было, я, договорившись об аудиенции, поехала на другой конец города. Помещение выглядело достаточно непрезентабельно, но лица у сотрудников были вполне приличными, да и генеральный директор производил неплохое впечатление. Размеры предложенной зарплаты (весьма сносной по тем крайне нестабильным временам) решили спор между изрядно надоевшим домашним интерьером и предложенным мне в качестве рабочего места облупленным столом в проходной комнате — в пользу последнего.

На поверку фирма оказалась очередным порождением бессмертных «Рогов и копыт», кои в то время плодились и размножались в огромных количествах и так же быстро умирали. Но до тех пор, пока мне платили обещанную зарплату, меня это не сильно трогало.

Чем моя компания зарабатывала деньги, я уже не помню, полагаю, что, по большей части, это были какие-то махинации (отмывание денег — самый распространенный вид деятельности). Официально фирма что-то вязала. В заднем помещении стояло несколько вязальных машин, за которыми сидели затурканные работницы (их лиц я не запомнила, так как наши пути практически не пересекались). Кроме того, периодически появлялись и исчезали какие-то магазины, торговавшие всякой всячиной. Организацией занимались дамы из торговой элиты, являвшиеся к нам в шикарных машинах и в еще более шикарных шубах. С ними мы сталкивались чуть чаще, но в основном пути наши шли параллельно, не скрещиваясь. Всё это существовало в рамках кооператива, который с моей помощью должен был превратиться в совместное предприятие.

Как выяснилось позже, мой шеф и кормилец, Николай Николаевич (НикНик) в прошлом занимал весьма значительную хозяйственную должность в Ленгорисполкоме, откуда плавно спикировал в «места не столь отдаленные» на долгих восемь лет. Вернулся он с подорванной нервной системой и пристрастием к алкоголю (впрочем, возможно, всем этим он обладал и раньше), а также с запретом на любую финансово-хозяйственную деятельность. Обуреваемый честолюбивыми планами и, по-видимому, весьма неплохо обеспеченный материально, он, несмотря на запрет, решился-таки организовать собственную фирму. Для этого ему потребовался надежный человек, на чьё имя можно было зарегистрировать кооператив. Выбор пал на бывшего однокашника по Нахимовскому училищу, отслужившего на подводных лодках весь положенный срок (в отличии от НикНика, сменившего военно-морскую карьеру на партийную где-то в самом начале пути), и демобилизовавшегося незадолго до этого. Валерий, обремененный долгами и дорогостоящими проблемами в связи с разводом и свежеиспеченным браком, был идеальным кандидатом на эту роль. НикНик обладал не только деньгами, опытом и замашками партийного деятеля, но также и весьма неплохим знанием человеческой натуры и талантом использовать людей в полной мере.

Итак, Валерий стал номинальным главой кооператива (этакий зиц-председатель), а по совместительству — мальчиком для битья (я бы даже сказала, что это было его основным назначением). Не проходило дня, чтобы НикНик ни «распекал» своего друга. Появлялся хозяин чаще всего к концу рабочего дня (недавнее бракосочетание с юной длинноногой студенткой, годящейся ему в поздние дочери, отнимало у него всё время и силы). Раскаты громового голоса сотрясали наше хилое здание, а лексика была абсолютно непечатная. Такого многоэтажного и виртуозного мата я не слышала даже на стройке. Связь была односторонней: Валерий молча сносил экзекуцию, лишь лицо его покрывалось болезненно-красными пятнами, а желваки исполняли какой-то жуткий танец. Ясно было, что терпеть всё это может только человек, по рукам и ногам связанный какими-то крупными долгами и обязательствами. С сотрудницами женского пола НикНик себе такого не позволял, но манера его разговора и поведения была откровенно хамской.

Приступив к работе в «Якубе» (так скромно именовалось наше совместное предприятие — «Я — в кубе»), я всё силилась понять, зачем меня наняли — работы у меня в принципе не было никакой, и я весь день слонялась в поисках занятия. Это было очень тяжелым испытанием. Время тянулось невероятно медленно, к тому же давило сознание полной никчемности. Но пока я вот так бездельничала, где-то в кулуарах творились большие дела, и готовилась почва для моего выхода на сцену. Наконец, меня облекли полномочиями: я должна была подготовить и провести по всем многочисленным инстанциям учредительские документы нашего совместного предприятия. Мне выдали «болванку», кипу юридической документации, кое-какие наводки и бросили на амбразуру.

В качестве партнера по совместному предприятию наш хозяин избрал фирму «Бродвей компьютерс», принадлежавшую пакистанцу Батту, и зарегистрированную почему-то в Англии. Фирма эта раскинула бивак в Москве, в высотном здании гостиницы «Украина» — одном из пяти одинаковых шедевров сталинской эпохи, призванных своей высотой и помпезностью утверждать несомненное превосходство социалистической системы над всеми остальными. «Бродвей компьютерс» арендовали там несколько номеров с апартаментами. В одном размещался офис, где сидело порядка десяти разношерстных российских граждан под негласным надзором нескольких хозяйских родственников, один из которых с повадками восточного шаха средней руки приходился Батту не то сыном, не то племянником, и по всем признакам был главным в группе надсмотрщиков. Публика, населявшая офис, была весьма примечательной. Я не знаю биографий большинства из них, мне только слегка приоткрылись некоторые факты, но даже простое наблюдение за ними было любопытнейшим занятием. Одна из сотрудниц, по-видимому, значилась штатным «чаеваром». Ежедневно она приносила свежий набор душистых трав, добавляемых в чай по рецептам, ведомым ей одной. Полдня она колдовала над всем этим, что было почище таинства японской чайной церемонии. Сами чаепития тоже превращались в серьезные события. Даже меня она сумела приобщить к этому, хотя я не большой любитель чая, да и занята была по горло кройкой, шитьем и перелицовыванием наших учредительских документов.

Другая сотрудница слыла подругой и наперсницей хозяина. Это была дама с ярко выраженными манерами фельдфебеля, державшаяся высокомерно и отстраненно, но при этом зорко следившая за всем происходящим (видимо, положение обязывало). Все остальные сотрудники её недолюбливали и побаивались.

Двое мужчин так и остались для меня загадкой, хотя я общалась с ними больше, чем с остальным контингентом. Оба они были выпускниками восточного отделения МГИМО, оба успели какое-то время поработать за границей. Ни один из них ничем не напоминал ходячий образ выпускника МГИМО, прочно укоренившийся в сознании каждого советского человека. Одно было несомненно: оба были хорошо и разносторонне образованны.

Наиболее экзотической личностью был Женя. Этакий рубаха-парень с обостренным чувством ответственности и болезненной совестливостью. Трудно было представить, каким ветром его занесло в МГИМО, и как он сумел там выжить.

За время моей затянувшейся московской командировки столица бурлила, и то и дело разражалась большими и малыми митингами, запланированными и стихийными. Москвичи очень серьезно к ним относились (тогда ещё многим казалось, что это может что-то изменить в нашей жизни). Моя тёзка и родственница Таня — постоянный участник подобных мероприятий, ежевечерне по телефону информировала меня обо всех деталях происходящего, иначе я вообще вряд ли знала бы о творящемся вокруг.

На один из таких крупных митингов отправился и наш Женя, провозгласив: «Если не я, то кто же!» Похоже, что этот лозунг вообще был основной движущей силой его жизни. На следующий день он явился на работу всклокоченный и в растрепанных чувствах, хотя, по его словам, особенно серьезных потасовок во время митинга не произошло.

Быт его был абсолютно неустроен, это понятие вообще выпадало из круга его забот. Он не имел никакого имущества, но нисколько по этому поводу не печалился. Иногда только сетовал на неудобство обладания всего одной рубашкой: приходилось стирать её ежедневно перед работой, надевать мокрой, и единственное, что радовало в этой ситуации: она успевала высохнуть за время завтрака (видимо, благодаря бушующему в нём пламени). Он зарабатывал неплохие деньги, но всегда сидел без копейки. В день зарплаты его поджидала вереница алчущих просителей, уверенных, что он не откажет и тут же забудет, кому и сколько выдал.

Мы продолжали перезваниваться с Женей и после того, как я покинула «Якуб», он даже пару раз приезжал в Ленинград с какими-то фантастическими бизнес-проектами, лопавшимися тут же на глазах. Его жизнерадостность с годами убывала, тяга к алкоголю, напротив, возрастала, а жизнь оставалась такой же неналаженной. Постепенно след его затерялся.

Второй из них, Андрей, был необычайно интересным собеседником с широчайшим кругозором и виртуозным владением компьютером, казавшимся детской игрушкой в его руках, что в то время было ещё достаточно редким явлением.

Оба они были приданы мне в помощь для подготовки всё новых и новых вариантов наших учредительских документов: я писала русскую версию, подгоняя существующий закон под непрекращающийся поток баттовых придирок (я успела выучить этот закон наизусть и, казалось, могла продекламировать его, как стихотворение, с любого места, даже разбуженная ночью), а Женя перепечатывал всё это на компьютере на английском языке. Английским он владел так же виртуозно, как Андрей компьютером. Переводил моментально, ни на минуту не задумываясь, лишь иногда приостанавливался для того, чтобы заменить какое-то слово более точным синонимом. Андрей же обеспечивал нам полную компьютерную поддержку. Я подозревала, что функции Андрея простирались гораздо шире, а компьютерная деятельность была лишь видимой частью айсберга. Думаю, что был он соглядатаем (вроде подруги Батта), но на более высоком уровне. Все это происходило в начале 91-го года, то есть ещё до путча, распада Союза и запрета на КПСС. КГБ всё также рьяно наблюдал за иностранцами и иже с ними.

Но, конечно, самой выдающейся фигурой во всей этой компании — был хозяин. Немолодой крупный мужчина, убеленный благородными сединами, он был умен и по-восточному изощренно хитер. Вся обстановка его личного офиса была продумана до мелочей и нацелена на то, чтобы немедленно поразить и нейтрализовать посетителя. Уже не могу восстановить всех деталей. Запомнился только огромный письменный стол, стоявший посередине просторного кабинета и занимавший почти половину его. Стол был уставлен мелкими безделушками, отвлекавшими и рассеивавшими внимание. Самой значительной деталью обстановки, помимо стола, был круглый стеклянный шкаф, на полках которого расположилось огромное множество фигурок Сваровского (в основном, зверушек — настоящий «стеклянный зверинец»). Они сверкали и переливались всеми цветами спектра, а, кроме того, были ещё ярко освещены постоянно горевшими лампами. Посетитель, прижатый к стенке и почти раздавленный громадой стола, оказывался ещё и ослеплён этим блеском. Где уж тут сосредоточиться и завладеть ситуацией.

Батт с самого начала отнесся ко мне весьма лояльно, прекрасно понимая расстановку сил и мою весьма незначительную роль в его спектакле. Посему я не вызывала у этой «акулы капитализма» никаких опасений и отрицательных эмоций. Каждый раз он вежливо выслушивал меня, снисходительно просматривал очередной вариант документов, почти не вчитываясь, и, походя, вносил новые, абсолютно несущественные замечания и изменения, без которых наотрез отказывался подписывать бумаги. Он откровенно забавлялся и затягивал переговоры по причинам, ведомым ему одному и, возможно, до некоторой степени понятным моему шефу. Каждый очередной доклад о результатах переговоров, а вернее об их безрезультатности, вызывал буйный приступ ярости НикНика и всё возраставшие порции львиных рыков. Мои слабые возражения и ссылки на то, что я не в силах совместить навязанные мне функции юриста, экономиста, переводчика и гипнотизера в одном лице, только усиливали его неистовство. И я, стиснув зубы, погружалась в новую серию переделок. После одного из раундов наших переговоров НикНик решил явиться в Москву собственной персоной, чтобы взять контроль в свои руки.

Батт устроил ему «достойный» прием. Аудиенция несколько раз переносилась на полчаса-час. Каждый раз гонцы выдвигали какую-нибудь смехотворную причину. После такой «артподготовки» мы, наконец, были допущены в «императорские покои». НикНик, заполнявший ожидание обильными возлияниями, был особенно шумен и суетлив. Нас приняли в предбаннике офиса, маленькой узкой комнатушке, похожей на коридор, обстановку которой составлял лишь столик у окна и два ряда стульев вдоль стен. На столе расположилась электрическая плитка, где что-то варилось в небольшой кастрюльке. Батт восседал возле стола. На нём был узорчатый халат из тяжелой парчи, перехваченный толстым шелковым поясом. Полы халата были едва запахнуты, открывая взору собравшихся волосатые ноги, обутые в расшитые восточные шлёпанцы с загнутыми носами. Владелец халата беспрестанно помешивал варево в кастрюльке, а свободной рукой время от времени картинно почесывал голую пятку. Вот такая мизансцена. НикНика, похоже, она нисколько не обескуражила. Он то ли действительно не замечал, то ли не желал замечать, благодаря обилию выпитого, этого явного издевательства. Вполне понятно, что встреча никаких желаемых результатов не принесла, и НикНик, не солоно хлебавши, укатил домой, оставив меня в заложниках.

В конце концов, моё терпение лопнуло. Я пробыла в Москве в общей сложности месяц, съездив домой на неделю в середине своей миссии, но не по собственной прихоти, а исключительно по воле Батта. Видимо, устав от моей настырности и своих же собственных мелких придирок, он однажды решил этот вопрос кардинально: выдал мне увесистый Меморандум — подобие соглашения между его компанией и какой-то фирмой в Сингапуре(!), потребовав переработать наш договор в соответствии с этим «архиважным» документом. Он не сомневался, что сей Меморандум, переполненный юридической казуистикой с торгово-финансовым уклоном и изобиловавший терминами, которые мне и в русском варианте были неведомы, надолго выведет меня из строя и лишит коллектив «Бродвей компьютерс» моего драгоценного общества. Но он недооценил наших возможностей.

Я днями и ночами вгрызалась в неподатливую плоть этого текста, обложившись кипой словарей и справочников, и одолела-таки его. Созданный мною шедевр мы перепечатали с моей сослуживицей, которую щедрый шеф отдал мне в помощь на целую ночь вместе с допотопной машинкой. Всё действо, включая путешествие из Москвы в Санкт-Петербург и обратно, заняло лишь неделю. Когда я по прошествии этой самой недели предстала перед моим чужеземным мучителем, в его глазах блеснуло удивление и даже подобие уважения. Но это не особенно повлияло на его тактику, и вновь потянулись дни изнуряющей борьбы.

Мне не оставалось ничего иного, как идти ва-банк. Вначале я вела себя в присутствии Батта довольно робко, шла на каждую встречу с ним как на экзамен, стеснялась своего почти забытого английского, из-за чего постоянно ощущала себя «дочкой лейтенанта Шмидта», покорно и без возражений принимала все его придирки. Но постепенно я обрела уверенность, а с ней прорезался и голос. Первым делом я отказалась от услуг Жени, сопровождавшего меня в качестве переводчика и подавлявшего своим блестящим знанием языка. Я стала ходить самостоятельно и боролась за каждую запятую, как зверь. Однажды я пришла к Батту, уселась поудобнее и заявила, что не выйду из его кабинета до тех пор, пока документы не будут подписаны. Я добавила, что мой муж, отчаявшись дождаться моего возвращения, подает на развод, так что у меня не осталось иного выхода, как добиваться подписи любой ценой. Я блефовала, нисколько не уверенная в благополучном исходе такого «наезда», но мой ход неожиданно сработал: Батт, видно, тоже потеряв терпение, поставил свой драгоценный автограф и поздравил меня с победой. Я готова была расцеловать его.

Пока я вот так улаживала свои мелкие делишки, в Москве творились нешуточные дела. Обстановка всё время накалялась — надвигалась гроза. Поговаривали то ли о штурме Белого дома, то ли о его поджоге. Белый дом находился прямо напротив гостиницы «Украина» — по другую сторону реки. Мы ежедневно наблюдали суету вокруг этого оплота Ельцина и демократии.

В один из дней я никак не могла попасть на работу: все улицы были забиты тяжелой военной техникой, грузовиками с солдатами, конной милицией. Подъезды к мостам перекрывали груженные самосвалы. По улицам шли танки. По мере моего черепашьего приближения к гостинице «Украина» и, соответственно, к Белому дому, поток танков и бронемашин возрастал. Зрелище, доложу вам, весьма устрашающее. Никогда ещё мне не приходилось наблюдать ничего подобного. Позже мы узнали, что в тот же день случился пожар в американском посольстве, что мало походило на простое совпадение. Загорелось где-то на чердаке, и крыша ещё долго продолжала дымиться. Дым этот был хорошо виден из окон нашего офиса.

Но тогда всё обошлось, противоборствующие силы лишь попугали друг друга, и жизнь как будто вернулась на круги своя. Мы ещё не догадывались, что это было репетицией дальнейших, более серьезных событий.

Вернувшись в Ленинград, я недолго почивала на лаврах и наслаждалась блаженным бездельем. НикНик уже был готов к новому бою и вновь рассчитывал использовать меня в качестве стенобитного орудия. Теперь ему срочно понадобилось подписать и зарегистрировать в Ленгорисполкоме привезенные документы. Без этого наши бумаги не имели никакой юридической силы.

Первым этапом на этом пути была «экспертиза» комиссии при специальном исполкомовском комитете. Так красиво называлось откровенное и практически узаконенное взяточничество, но это уже стало настолько привычным явлением, что никого не возмущало и не вызывало удивления. Процедура была отлажена до мелочей: документы отправлялись на «доработку» доверенному юристу, не состоявшему в штате комиссии. Весьма увесистый гонорар за проделанную работу, выражавшуюся обычно в двух-трех несущественных поправках, делился с «экспертами». Система работала почти без сбоев. Кое-кто иногда пытался действовать напролом, обойдя комиссию с фланга, но добром для них это не кончалось: в результате всё равно приходилось платить, только суммы существенно возрастали, а сроки растягивались до бесконечности. После такой «серьёзной» экспертизы документы принимались к подписанию Председателем Комитета и к государственной регистрации. Изрядно поизносившиеся за время пути бумаги вылеживали там обязательный срок, что придавало всей процедуре вес и значимость. Председателем Комитета в то время был Владимир Путин (да-да, тот самый — нынешний Президент России), только что сменивший на этом посту Чубайса, поднявшегося по воле Собчака на следующую ступень иерархической лестницы.

В.В.Путин

Длительное ожидание «падения последнего редута», то есть путинского благословения, никак не входило в планы НикНика. Готовые документы требовались ему, по обыкновению, «вчера», и он, придав мне ускорение изрядной порцией громовых раскатов, отправил прошибать очередную стену.

Призвав на помощь весь свой былой опыт, я долго (целую бессонную ночь) и старательно (пара часов перед шкафом и зеркалом) готовилась к походу. Первым делом нужно было обманным путем пробраться в Горисполком (без специального пропуска туда и мышь не могла проскользнуть). За несколько лет до этого, когда я еще работала в Госстрахе, в мой участок входила Плановая комиссия при Ленгорисполкоме, разместившаяся в здании, пристроенном сзади к Мариинскому дворцу и соединённому с ним внутренней галереей. У меня сохранился давно просроченный пропуск в эту комиссию. Небрежно помахав пропуском перед носами вахтера и милиционера и обворожительно улыбнувшись обоим, я уверенно прошла к лифту. Путь в Комитет был открыт. Я вплыла в приемную Путина всё с тем же наглым видом. Секретарша приветливо поинтересовалась, на который час мне назначен прием. Я доверительно сообщила ей, что на приём не записана. С её лица мигом сползла улыбка, а с ней и приветливость, рот перекосило от готового вырваться начальственного окрика, но, на моё счастье, её отвлекли, и она на время забыла обо мне. Я лихорадочно придумывала предлог, чтобы проникнуть в кабинет Председателя, и тут мне опять повезло. В приемную ввалилась группа людей, внесшая огромный поднос с благоухающими булками и плюшками: продукцию открытой совместно со шведами пекарни. То ли привлеченный шумом и запахами, то ли поддавшись моим телепатическим призывам, Путин вдруг вышел из кабинета и пошел «в народ». Я дождалась, когда он, насладившись ароматными плюшками, впал в блаженное состояние, и атаковала его. Он довольно долго не мог взять в толк, чего я от него хотела, настолько невероятным было и само моё появление перед ним, и моя просьба. Поняв, наконец, что речь идет о пресловутых учредительских документах, сразу же потерял ко мне интерес и бросил почти на ходу, чтобы я оставила их у секретаря. Но я не сдавалась, продолжая объяснять, что подпись его мне нужна немедленно, и ждать я никак не могу. До сих пор не понимаю, чем я сумела привлечь его внимание — он не только никуда не ушел и не распорядился выгнать нахалку за дверь, но покорно взял протянутые документы, весьма миролюбиво задал мне несколько вопросов и поставил свою подпись. Лишившаяся дара речи секретарша с подобострастным видом оглядела меня ещё раз (видимо, решила, что я какая-то важная птица), присвоила регистрационный номер и поставила печать на моих многострадальных бумагах, тем самым окончательно узаконив рождение очередного совместного предприятия. Всё это, безусловно, покажется неправдоподобным каждому, кто знаком с советской бюрократической системой, как кажется почти нереальным и мне самой, но факт остается фактом.

Я вышла из Ленгорисполкома не окрылённая, как следовало ожидать, а раздавленная и опустошенная. Все последние месяцы я жила и действовала на пределе своих сил и возможностей (или за их пределом?). Ещё долго сидела в машине, не в силах ни двигаться, ни связно мыслить. Слегка придя в себя, я поехала прямо в офис, зашла в кабинет НикНика, бросила ему на стол ненавистные документы и заявила, что ухожу из его фирмы. Он принял это вначале за блажь, за истерику, потом решил, что я таким образом набиваю себе цену. Но я спокойно и твердо объяснила ему, что всё обдумала, что больше не в силах терпеть его хамства и самодурства. Поняв, что я не шучу, он взревел: «Что, я мало тебе плачу?». Я согласилась, что платит он мне нормально, но хамство я не намерена терпеть ни за какие деньги. Он был вне себя от ярости и отомстил мне, не заплатив последней зарплаты. Я не желала с ним воевать и намеревалась плюнуть и на него, и на недополученные деньги, но моя сестра-адвокат, возмущенная этим актом беззакония (такой «редкий» случай в той нашей жизни), уговорила меня побороться. Она сочинила официальную бумагу, на которую НикНик прореагировал весьма своеобразно: недвусмысленно пригрозил мне мафией — и не простой, а милицейской. Так я впервые столкнулась со ставшим вскоре привычным знамением нового времени. До этого у меня было достаточно смутное представление о мафии, в основном, по гангстерским фильмам и книгам об «их» жизни, а о милицейской мафии я вообще не подозревала, но сочла за благо не мериться с ней силами.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(353) 4 августа 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]