Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(353) 4 августа 2004 г.

К 110-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ИСААКА БАБЕЛЯ

 

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

Мадам Любка*

*Продолжение. Начало см. «Вестник» #14(351), 2004 г.

Аппетит приходит во время еды, азарт — во время игры. И предпринимательство — это, по сути, та же игра со своими законами и правилами, случайностями и предопределенностью, шулерами и добропорядочными, профессионалами и дилетантами, фаталистами и аналитиками, неудачниками и счастливчиками, к которым, скорее всего, можно было отнести и Любку. С самых давних пор одним из выгоднейших видов предпринимательства, позволявшим сколотить немалое состояние, считалась торговля недвижимостью — будь-то средневековый замок во Франции, добротно срубленная из вековых деревьев изба-пятистенок в Сибири, шикарная вилла на Лазурном берегу или аккуратно сложенный из осьмерика дом на Молдаванке. И, не оставляя добычу ракушечника, Любка занялась этим промыслом, с коим вошли в её жизнь совершенно новые дела, слова и понятия.

Она приобретала на выгодных для себя условиях дом у решившего расстаться с ним владельца и получала купчую крепость с указанием его точного месторасположения, подробным описанием, а также ценой, за него уплаченной. В другом случае она являлась на публичные торги, где покупала выставленный на продажу дом какого-нибудь несостоятельного должника и получала так называемую данную крепость, в просторечии просто данную. А эта бумага, опосля её обязательной регистрации в толстенных книгах старшего нотариуса одесского окружного суда, уже давала полное право распоряжаться новоприобретенной недвижимостью по своему исключительному усмотрению вплоть до продажи, что Любка и делала, спокойно дождавшись удобного случая и надежного покупателя. Бывало, что на неожиданный момент желательной покупки она не располагала требующейся суммой, и, дабы никоим образом не упустить удачную сделку, занимала у кого-нибудь оказавшиеся свободными деньги под вполне устраивающие обе стороны двенадцать процентов годовых, выдавая при этом официальное письменное обязательство, именовавшееся заемным письмом. Если же она, посчитав это для себя выгодным, не продавала, а закладывала ранее приобретенный дом на строго оговоренный срок, то вместе с определенной суммой залога получала документ, который назывался закладной крепостью. Как говорится, охота пуще неволи, и такого рода сделок Любка совершила числом никак не менее шести десятков.

Несколько раз её компаньоном по всяким сделкам с недвижимостью был хорошо знакомый ей по его каменоломням близ Дюковского сада и в Кривой Балке одесский 2-й гильдии купец Наум Ефимович Шнейвейс. Эта фамилия известна читателям Бабеля, и мы еще вернемся к ней, но пока, говоря словами писателя, «не надо уводить рассказ в боковые улицы. Не надо этого делать даже и в том случае, когда на боковых улицах цветет акация и поспевает каштан». Осмотрительный и удачливый коммерсант, Шнейвейс не только торговал недвижимостью, но имел в своей собственности доходные дома, что приносило ему постоянную и немалую прибыль. Если бы, паче чаяния, его недвижимость превратилась в «движимость», то из нее можно было бы составить и назвать, скажем, Наумовой, даже не хутор, но целый поселок, поскольку он имел по одному дому в Дюковском переулке, на Косвенной, Манежной, Петропавловской и Садиковской, шесть домов на Пишоновской, два дома на Слободке, дачи на Французском бульваре, по дороге к Среднему Фонтану и на берегу Хаджибейского лимана.

Масштабы Любкиной деятельности были много скромней, но и она не уподоблялась тому босоногому сапожнику из давнишней пословицы. Весной 1884 года Любка купила на Молдаванке участок, располагавшийся по четной стороне Мельничной улицы между Балковской и Головковской. По тем временам он стоил совсем недорого, потому как Мельничная по-настоящему ещё только обустраивалась, и за Балковской улицей по обе её стороны аж до самых Дальних Мельниц тянулись одни только угодья Общества сельского хозяйства и дачные или пустопорожние, как тогда говорили, земли Зельдовича, Родоканаки, Савицкого… И лишь годы спустя там появится завод старинного Одесского общества искусственных минеральных вод, фабрика масляных, типографских, эмалевых красок и английских лаков Берто и К[о], винокуренный завод Василия Ивановича Богдана, Черноморское общество виноделия и пивная лавка мадам Пуликовской. Участок-то Любка приобрела, но по своим тогдашним возможностям, наверное, еще не могла размахнуться на трехэтажный или, на худой конец, двухэтажный дом. И она решила ограничиться протянувшимся во всю длину участка вдоль Мельничной улицы одноэтажным домом, по фасаду прорезанным деревянными наборными воротами и подведенным под односкатную, однако же, не черепичную, а железную крышу.

По тогдашним правилам заказанный Любкой проект дома был представлен в Городскую управу и рассмотрен состоявшим при ней известным архитектором Францом Осиповичем Моранди, по проектам которого когда-то много чего построили в Одессе, в частности, Главную синагогу на Ришельевской, угол Еврейской, знаменитый дом Папудовой на Преображенской улице и жилой дом княгини Репниной на Садовой. Лишь после письменного одобрения маститого зодчего Городская управа утвердила проект Любкиного дома, и его можно было воплощать в жизнь. И ничего удивительного в этом не было, потому что власти не считали Молдаванку задворками города — нигде нельзя было строить что угодно да как-нибудь, а существовавшие тогда правила в равной степени относились что к Ришельевской в самом центре Одессы, что к окраинной улице Мельничной, и соблюдать их в той же степени обязаны были и графиня Репнина, и мещанка Шерман.

В новом Любкином доме было всего семь квартир, которые она тотчас сдала в наем, а за ним — обширный двор, ничем не застроенный, не засаженный и потому никакой пользы не приносящий. Рачительный хозяин таким раскладом, конечно, не мог быть доволен, и Любка надумала, а может, кто из предприимчивых людей посоветовал ей, устроить во дворе склад керосина или, как его в разные годы называли, астралола, гелиозола, олеофина, петролеума, фотогена.

Как утверждали современники, это был «продукт, обращающийся в огромном количестве в житейском обиходе». В мастерской Густава Берндта на Прохоровской, которая разрослась потом до фабрики несгораемых касс, с утра запускали керосиновый двигатель, без чего работа и вовсе не была работой. Керосиновыми фонарями освещались длинные улицы Молдаванки и тесные забои каменоломен. Многие одесские хозяйки предпочитали готовить пищу на бесшумных керосинках «Гретц» со слюдяным окошком, сквозь которое было видно ровное пламя над широкими фитилями. Керосиновые лампы разного фасона — стоячие, настенные, висячие — имелись в конторе нотариуса, приемной модного доктора, кабинете писателя, уборной артиста, комнате Миндли Бабель на Ришельевской улице, оставшейся в рассказе внука — «Бабушка зажгла лампу. Её комната сразу сделалась тихой; темная, тяжелая мебель мягко осветилась» — и в том трактире близ «Привоза», где бушевал обиженный сыновьями старый Мендель Крик: «Я все лампы приказывал!.. Я со всего трактира лампы приказывал!»

Керосин доставляли в Одессу огромными и черными наливными пароходами «Блеск», «Луч», «Свет», а потом развозили по городским складам наподобие того, который соорудили во дворе Любкиного дома. Это были два четырнадцатиметровой длины глубоких погреба, перекрытых камышом по деревянным стропилам, поверх которого насыпали толстый слой земли. Через такую крышу были пропущены дощатые короба, дабы в погребах никоим образом не могли скопиться губительные пары керосина. А рядом с погребами выстроили каменный флигелек под контору склада и сторожку. И всё, вроде, было по тогдашним правилам, но оказалось, что «керосиновый склад открыть, это не ешака купить», как сказал бы один из персонажей И.Ильфа и Е.Петрова. Поначалу к Любке явился пристав Михайловского полицейского участка надворный советник Николай Матвеевич Пузиновский, без коего участия ничего не могло, да и не должно было случиться на вверенной ему территории. «Хозяин» округи поинтересовался бумагами на дом, бегло глянул на двор и отбыл в сопровождении двух полицейских. Следом изволил прибыть сам одесский брандмайор, числившийся по пехоте подполковник Николай Иванович Петерсен, который внимательно рассматривал план погребов и спускался в каждый из них, где, закурив тонкую папироску, наблюдал, как голубой дымок медленно уплывает в вентиляционные короба. Наконец, приехал состоявший при градоначальнике архитектор Лев Львович Влодек, по проектам которого через несколько лет построят нарядное здание «Пассажа» и «Большую Московскую» гостиницу на Дерибасовской улице. Пока прибывший с ним техник что-то измерял складным желтым аршином, Влодек осмотрел погреба, обошел все соседние дворы и, любезно поклонившись Любке, уехал на дожидавшемся его извозчике. И только после всех этих «высоких» посещений Любка получила разрешительную бумагу на склад керосина с традиционным «Препятствий не встречается» и категоричным требованием снести ранее построенную во дворе деревянную, а потому небезопасную в пожарном отношении, голубятню, похожую, наверное, на ту, которая, по словам Бабеля, высилась во дворе папаши Крик.

Таких голубятен со всякими хитроумными сетками, решетками, жердочками да балкончиками когда-то было много на старых молдаванских дворах. А на Дальницкой даже располагалось Новороссийское общество почтово-голубиного спорта, которое, как это оговаривалось его уставом, должно было «всемерно содействовать развитию на юге России почтового голубеводства и дрессировке почтовых голубей в применении к мореходству на Черном и Азовском морях». И когда в предвечернем небе над Молдаванкой зависала сизокрылая или белоснежная стая, знатоки до хрипоты готовы были спорить, «гоняет» это сейчас Жора-боцман с Виноградной, Общество голубиного спорта или «Мишка с Мясоедовской возле Еврейской больницы». В общем, держать голубей считалось серьезным, заслуживающим всяческого уважения, мужским занятием.

Но голубятню на дворе Любки всё-таки пришлось снести, после чего она открыла свой склад, который «для мелочной и оптовой торговли» сдала в аренду купцу 1-й гильдии Афанасию Дмитриевичу Лусси. Купца сменило потом Бакинское нефтяное Общество, а в 1889 году склад решил, было, взять в аренду Эммануил Исаевич Харламб с Малой Арнаутской улицы, где, по его разумению, такое ему ни в коем случае не разрешили бы. Впрочем, ничего у него не вышло и на Мельничной, где к тому времени по соседству с домом Любки появилось множество самых разных строений. И городские власти уже не позволили новоявленному арендатору держать здесь керосин по причине того, что «устройство больших размеров складов не может быть допущено в застроенных местностях, так как противоречит «Высочайше утвержденным временным правилам для устройства складов легковоспламеняющихся веществ»». Эти правила появились еще в 1867-м, аккурат двадцать два года назад — ведь давно уже известно, что ничего у нас нет более постоянного, чем временное.

И получилось теперь так, что погреба, в устройство коих были вложены деньги, перестали приносить доход. Но, как говорится, голь на выдумки очень хитра, и Любка начала сдавать их под хранение льда. Это был давний промысел, которым зачастую занимались целыми семьями — Циммерманы, Клюры… Они зимой заготавливали чистый лед, сохраняли его до жаркого лета и продавали хозяйкам для кухонных шкафчиков-ледничков, владельцам фешенебельных ресторанов, где в мельхиоровых ведерках замораживали знаменитое французское шампанское «Мумм» или одесское, завода «Генрих Редерер», содержателям буфетов искусственных минеральных вод, хозяевам дощатых будок с сельтерской водой и мальчишкам-продавцам «холодной воды с лёдом». Только всё это уже кануло в прошлое, давно сгорел тот керосин, растаял лед, и от дома Любки осталось лишь всего ничего.

В самом начале 1890-х годов стена в стену и двор во двор с этим одноэтажным домом Любка построила или приобрела уже в готовом виде двухэтажное здание с подворотней и балконами, числящееся ныне на Мельничной улице под №22, где со стороны двора были длинные галереи, наружные лестницы, подвалы, чуланы, сараи и кладовки. А на дворовых акациях неумолчно галдели воробьи, в нетерпеливом ожидании, пока просыплется на землю зерно из мешков, которые то и дело выносили и вносили в тут же расположенную лавку овса и сена. От этого вожделенного занятия птиц не отпугивал даже беспрерывный звон молота о наковальню в там же устроенной кузнице, где давали ремонт площадкам биндюжников, подваривали лопнувшую ось, перетягивали железную шину колеса, заменяли разболтавшуюся втулку и подковывали коней. При желании их могли даже поставить на резину, как это сделал бабелевский персонаж кузнечный мастер Иван Пятирубель для коней извозопромышленника Хаима Дронга. Оно было, конечно, удобно и фасонисто, но дороговато, что и втолковывал своему старому кучеру Манассе не любивший сорить деньгами папаша Крик: «Я не Хаим Дронг и не Николай Второй, чтобы кони мои работали на резине». Такие кузницы и овсяные лавки тогда были рассеяны по всей Молдаванке. А еще там располагалось множество квасоварен: на Картамышевской, Косвенной, Михайловской, две — на Балковской, три — на Средней.

Ближайшая квасоварня была в соседнем, третьем по счету Любкином доме на Мельничной, где приготовляли отчаянно щиплющий язык и пенящийся хлебный напиток, без коего одесским летом не обойтись было гражданам, не имевшим расположения к пиву. Несколько помещений на первом этаже этого двухэтажного дома Любка сдавала и под хлебопекарную лавку. Как говорили искусные одесские хозяйки, переиначивая старинную пословицу «что посеешь, то пожнешь» на свой кулинарный лад, «что вложишь, так то и вынешь». И, если в той лавке использовали одну только первосортную муку с мельницы Исая Лазаревича Инбера на Прохоровской улице и самые свежие дрожжи завода Богдана на Мельничной, а печь топили не углем, дабы не сообщить выпечке какой-то сторонний запах, но хорошими подсушенными дровами, так удивительно ли, что получались там калачи, которые упрямо не хотели черстветь, и так называемый ситник — слегка солоноватый серый хлеб, ароматом и вкусом своим сегодня уже ни с чем не сравнимый. По «несъедобной» же части в доме имелась портняжеская мастерская, не чета, правда, ателье мадам Галицкой или модному салону братьев Лантье в начале Екатерининской улицы. Но там могли «за недорого» и быстро «построить» добротное суконное пальто на вате или так перелицевать видавший виды пиджак, что «я бы хотел иметь еще столько лет шить, сколько он будет на вас носиться». Но не портняжеской мастерской, не пекарней и квасоварней был известен и притягателен этот дом Любки на Мельничной улице…

В то время на одной только Дальницкой имелось несколько ресторанов или, как их называли, рестораций — Акулова, Барановского, Гладкова, Сербинова, на Мельничной же единственное такое заведение держала мадам Корбул на углу Степовой. И понаторевшая в коммерческих делах Любка уразумела, что не худо бы заполнить эту почти пустовавшую «нишу», для чего в августе 1894 года, накануне грандиозного празднования 100-летия Одессы, вошла в городскую Управу с прошением о выдаче ей «установленного свидетельства на право открытия ресторации на первом этаже собственного дома, состоящем на Мельничной улице Михайловского полицейского участка». Сообразно существовавшим требованиям, она приложила к прошению заверенную соответствующими инстанциями расписку о том, что на тот момент времени под следствием не состоит, по суду наказуема не была и в нарушениях «Правил о раздробительной (распивочной — А.Р.) торговле напитками» не замечена. Нужно сказать, что упомянутые Правила, хоть были пространными, но достаточно разумными. К примеру, категорически запрещалось продавать спиртные напитки ближе, чем за 40 сажен (85 метров) до храмов, молитвенных домов, учебных заведений и воинских казарм, а расстояние от питейных заведений до рельсов железной дороги и вовсе не могло быть меньше 100 сажен. Поскольку же в непозволительной близости от Любкиного дома ничего из перечисленного в Правилах не имелось, она без всяких проволочек получила разрешение и открыла свою ресторацию.

Подобно другим таким заведениям на Молдаванке, Пересыпи, Балтской и Николаевской дорогах, это был, по сути, тот же трактир, только с посудой поизящней, пищей поразнообразней, публикой почище и ценами повыше. Помимо этого, там подавали водку, недорогую рябиновую настойку Шустова, кавказский коньяк Сараджева с известным всей России круторогим горным козлом на этикетке, можно было спросить шампанское или, скажем, мадеру. В отличие от чайных трактиров, там не гремел механический орган, но играл небольшой оркестр, составленный из нескольких музыкантов, которые, понятное дело, не обучались в музыкальной школе Лаглера на Дворянской улице или Частных скрипичных курсах П.С.Столярского. Но они могли так «сделать» зажигательные «Семь сорок», «Вокруг маминой хаты без поворота» или «От моста до бойни», что тяжелые графины на столах вместе со стопками начинали дрожать мелкой дрожью, и не пуститься в пляс не было никакой возможности, если, конечно, ноги еще «слушались голове». Сюда не заскакивали перехватить какое-нибудь незатейливое блюдо, но заявлялись обстоятельно «обмыть» выгодную сделку, прибыльный подряд, удачный налёт или вожделённую покупку, пофорсить перед приглашённой «мамзелью», отвести душу в дружеской компании или просто людей посмотреть и себя показать, хотя все тут уже были давно и хорошо знакомы. Оркестранты знали музыкальные симпатии посетителей, щедрость их или прижимистость, официанты — гастрономические пристрастия, питейные потребности, «образ поведения» в чересчур «подогретом» состоянии и материальные возможности. А если какой-нибудь залётный фраер вдруг начинал выкаблучиваться и выказывать недовольство, то ему могли быстренько посоветовать отправиться в ресторан «Лондонской» гостиницы или куда подальше…

Любка обустроила свой ресторан, а потом, сторонясь повседневных забот, сдала его в аренду купцу Алексееву. И заведение это вскоре вполне вписалось в жизнь Молдаванки со всеми её давними традициями и новоявленными контрастами, коих, если приглядеться повнимательней, оказывалось не так уж мало. Современный по понятиям тех лет пробочный завод Акционерного общества «Арпс Эд. и К[о]» и допотопная мастерская Бутыльченко, где «кустарь-одиночка без мотора» варил в котле тянучки из сахара, сдабривая их фруктовым сиропом. Шикарный особняк главы Торгового дома «Н.В.Яловиков», выстроенный по проекту известного архитектора Александра Иосифовича Бернардацци на Институтской улице, и приземистые стародавние домики Пишоновской. Бродившие по дворам шарманщики и «Первоклассный Гранд-Театр-Иллюзион «Эрмитаж»» на Градоначальнической. Простецкие харчевни и считавшийся здесь престижным ресторан «Северный медведь» в бывшем дворце графа Разумовского на Колонтаевской. Гудки паровозов на станции Одесса-Товарная, громыханье площадок по булыжным мостовым, веселый перезвон трамваев и мычанье коров во дворе старенького одноэтажного дома, что стоял когда-то на углу Балковской и Мельничной. Как говорится в неожиданном финале того старинного одесского анекдота, «вы уже будете смеяться», но и этот дом, расположенный близ домов Любки на Мельничной, принадлежал тоже ей.

В старое время в Одессе было около двух с половиной сотен различных заведений молочной торговли — от фешенебельного магазина широко разрекламированной московской фирмы братьев Бландовых на углу Дерибасовской и Ришельевской, где «на старушку бабушку сделали налет», до лавчонки мадам Дариенко на Дальницкой. Помимо нее, на Молдаванке имелись десятки таких лавок: на Госпитальной, Костецкой, Садиковской, Средней, в начале Мельничной, в середине Колонтаевской, в конце Малороссийской и на всём протяжении Прохоровской. А в доме Клейна на Болгарской, где молочная торговля Рутгайзера соседствовала с винным погребом Писарука и казенной водочной лавкой, для утоления жажды и вовсе имелся приятный выбор.

Молоко в Одессу доставляли тогда исправные хозяева из Алтестово, Владимировки, Выгоды, Гросс-Либенталя, Клейн-Либенталя, Люстдорфа, Сергеевки и других окрестных сел, деревень, хуторов и немецких колоний. Только хорошего ведь никогда не бывает больше, чем надо. И некоторые граждане, охочие до сельской работы, держали коров в городе — на Комитетской, Картамышевской, Колонтаевской, Манежной. И это было одной из тех специфичных черточек Молдаванки, которые при всей тщательности отбора Бабель не преминул оставить на своих страницах: «В этот час солнце еще не дошло до Ближних Мельниц… Скотницы доили уже коров в третий раз, и работницы мадам Парабелюм таскали ей на крыльцо вёдра вечернего молока. И мадам Парабелюм стояла на крыльце, хлопала в ладоши. «Бабы, — кричала она, — свои бабы и чужие бабы, Берта Ивановна, мороженщики и кефирщики! Подходите за вечерним молоком». Берта Ивановна, учительница немецкого языка, которая получала за урок две кварты молока, первая получила свою порцию. За ней пришла Двойра Крик для того, чтобы посмотреть, сколько воды налила мадам Парабелюм в свое молоко и сколько соды она всыпала в него». И даже «король» Молдаванки Беня Крик «сделался зятем человека, у которого было шестьдесят дойных коров без одной». На огромном даже по масштабам Молдаванки дворе старого одноэтажного дома Любки на Балковской было ровно шестьдесят коров, но содержали их в четырех коровниках, которые принадлежали разным хозяевам, арендовавшим тут помещения под жилье и двор под молочный промысел. При каждом же коровнике имелась конюшня на одну-две лошади, необходимые для хозяйственных надобностей, как то — завезти корм для коров, вывезти навоз и доставить куда надобно молоко.

Особняком располагалась конюшня извозного заведения, состоявшего из восьми рабочих коней, четырех площадок и стольких же биндюжников, включая хозяина Арона Глузмана. Такие заведения, коих на одной только Молдаванке тогда насчитывалось под сотню, обеспечивали все грузовые перевозки в городе, порту, на заводах, складах и станциях железной дороги. Это была нелегкая работа, и за один день биндюжникам случалось сделать, как писал Бабель, «пятнадцать туров из Арбузной гавани на Одессу-Товарную».

Продолжение следует.


Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(353) 4 августа 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]