Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(353) 4 августа 2004 г.

К 60-ЛЕТИЮ ОСВОБОЖДЕНИЯ БЕЛОРУССИИ

Альберт ЛАПИДУС (Балтимор)

Из воспоминаний

В «Вестнике» №2-5 за 2003 г. публиковались военные воспоминания Альберта Лапидуса «Нас мало осталось, нам много досталось». Предлагаем вниманию читателей продолжение этих воспоминаний.

БРАУНИНГ НА ПАМЯТЬ

Чем труднее живётся, тем ярче мечтается. В партизанском лесу, в землянке, я пытался представить себе, каким увижу мой родной Минск после его освобождения от немецких оккупантов. Мне, мальчишке, испытавшему ужасы гетто и все невзгоды партизанской жизни, казалось огромным счастьем иметь возможность просто ходить по улице и не бояться, что убьют.

Минск был освобождён 3 июля 1944 года, а 16 июля на большом поле, где до войны был ипподром, состоялся партизанский парад, в котором приняли участие более 20 тысяч народных мстителей. За несколько дней до парада всех партизан наградили медалью «Партизану Отечественной войны». Мне, юному партизану, тоже вручили медаль.

Во всех подробностях вспоминаются дни перед самым освобождением Минска. Наша партизанская бригада вместе с регулярными частями Советской Армии движется по Слуцкому шоссе. Вокруг — следы недавнего боя. По обочине дороги лежат убитые немцы. Неубранные трупы от летнего зноя раздулись настолько, что у многих из лопнувших животов вывалились наружу все внутренности. Без содрогания смотреть на это было невозможно, зловонный трупный запах вызывал тошноту.

Партизаны идут по краю шоссе и радостно приветствуют наших воинов на танках и грузовиках-студебеккерах. Во время остановок солдаты и офицеры обнимаются с партизанами и, как обычно водится, ищут земляков. И тут один старший сержант говорит:

— Я минчанин. У меня в Минске остались братья, не знаю, живы ли они. Может быть, среди вас есть партизан по фамилии Лапидус?

И в ответ услышал:

И.А.Лапидус. 1943 г.

— Конечно, есть. Израиль Абрамович Лапидус — один из партизанских командиров. Не ваш ли это родственник?

— Да это же мой родной брат! Как мне его увидеть? — И на радостях стал целовать окруживших его партизан.

Это был мой дядя Вениамин. Присутствовавший при разговоре командир воинской части разрешил старшему сержанту повидаться с братом. А так как мы находились в пяти километрах от этого места, то он поручил одному из офицеров отвезти старшего сержанта на джипе, чтобы потом легко догнать свою часть.

Трудно без волнения вспоминать эту встречу. По-настоящему большая радость, как и большое горе, не бывает громкой. Братья стояли, крепко, по-мужски обнявшись, не произнося ни единого слова, и долго, будто окаменев, не могли оторваться друг от друга. Окружившие их партизаны плакали, наблюдая эту трогательную сцену. При расставании я подарил дяде Вениамину свой браунинг.

Он сберёг его, отхромировал и хранил как семейную реликвию. В течение многих лет после войны, когда бы у дяди ни собирались гости, он каждый раз — все уже знали этот ритуал — бережно доставал из шкафа браунинг и, волнуясь, подробно пересказывал историю этого подарка.

 

ПИЛОТКА

Вся центральная часть Минска была разрушена, за исключением нескольких больших зданий, включая Дом Правительства — немцы не успели его взорвать. Уцелели окраины города — в основном деревянные одноэтажные дома и кое-где — небольшие двухэтажные здания. Мы поселились в доме на Логойском тракте, в районе Комаровского рынка. После того, как хозяева дома погибли в гетто, там проживала семья полицая, которая, спасаясь от возмездия, буквально накануне вступления в город наших войск успела убежать.

А.И.Лапидус. 1944 г.

Из бывших партизан была создана милиция. Милицейской формы, конечно, ещё не было. На рукаве повязка, на плече винтовка — вот и вся экипировка. В этой связи вспоминается такой эпизод. Иду как-то по улице, на голове у меня — новенькая пилотка, которой я дорожил и гордился — это был подарок, вручённый мне генералом во время первой встречи партизан с нашими войсками. И вот подходит ко мне милиционер, парень лет 17-18, и требует, чтобы я отдал ему пилотку. Я, естественно, не отдаю. Тогда, не долго думая, этот блюститель порядка срывает у меня с головы пилотку и, с чувством собственного достоинства, продолжает свой путь. В это время навстречу идёт начальник милиции, тоже из партизан, которого я хорошо знал. Рассказываю ему о случившемся — от обиды чуть не плачу, прошу помочь. А так как мой обидчик не успел далеко отойти, мы его нагоняем, и начальник милиции устраивает этому парню жуткий разнос: «Знаешь ли ты, с кого сорвал пилотку? Это же наш юный партизан. Немедленно верни и проси прощения!»

Эта история имела продолжение. Прошло 13 лет. Я уже студент политехнического института. Страна празднует 40-ю годовщину Октябрьской революции: сначала, как обычно, идёт парад войск, а потом — традиционная демонстрация. Явка обязательна. Перед трибунами должны пройти представители трудящихся всех районов города. Собрали нас утром. Колонны демонстрантов движутся с частыми остановками. Погода мерзкая — холодно и сыро. По случаю праздника на улицах много ларьков и лотков, торгующих водкой, пивом, лимонадом и бутербродами. Некоторые студенты взяли, как говорят, на грудь по 100 граммов водки — стало немного веселей, но не теплей. Чтобы согреться, затеяли игру в «петушки»: прыгают на одной ноге и толкают друг друга плечом. У многих из нас в руках портреты членов Политбюро. Как быть? Не класть же на мокрую землю. Мы решили поставить их под углом друг к другу в виде «домика». А дальше произошло вот что. Один из студентов, спортсмен-штангист, толкнул меня так, что я отлетел на приличное расстояние и упал на портреты наших вождей. Поломанные и измазанные в грязи, портреты уже были непригодны для демонстрации их перед трибунами. Не успел я встать на ноги, как ко мне подходит мужчина, стоявший в оцеплении, и с нескрываемой ненавистью говорит: «Что вы хулиганите, молодой человек? Пройдёмте!»

Неподалёку был милицейский кордон на мотоциклах с колясками, и человек в штатском отвёл меня туда. Он передал меня майору милиции, пояснил причину задержания и, уходя, попросил хорошенько разобраться со мною. Я поднял глаза на майора, наши взгляды встретились — мы узнали друг друга. Это был тот самый милиционер, который 13 лет тому назад сорвал с меня пилотку. Поистине, пути Господни неисповедимы. Майор скомандовал: «Залезай в коляску!» Затем усмехнулся и уже дружелюбным тоном сказал: «Называй адрес, куда тебя, партизан, отвезти?»

Всю дорогу мы оба не проронили ни слова, каждый думал о чём-то своём — случайная встреча мысленно вернула нас обоих в далёкие послевоенные годы.

 

«АХ, ВОЙНА, ЧТО Ж ТЫ СДЕЛАЛА, ПОДЛАЯ…»

Когда мы пытаемся восстановить в памяти какие-то события, то вспоминаем, конечно, не всё, а лишь отдельные фрагменты, детали, порою значительные, порою не очень, но именно они вбирают в себя сущность того времени и поэтому становятся для нас символичными.

Осенью сорок четвёртого в Минск стали возвращаться люди из эвакуации. У многих из них в гетто погибли родственники и друзья. Естественно, им хотелось узнать что-нибудь о своих близких. Двери нашего дома не закрывались — люди шли и шли. Любые подробности были для них важны. Мы это понимали и терпеливо рассказывали всё что помнили, хотя эмоционально это было нелегко: невозможно оставаться безучастным к чужому горю, тем более, что эти рассказы касались и наших родных, погибших в гетто — незаживающая душевная рана.

Помню, пришла к нам молодая женщина с фотографией сестры, погибшей с двумя детьми в гетто. «Пожалуйста, посмотрите на фото, может быть, вы знали мою Любочку?» — с надеждой произнесла она.

Моя мама узнала Любу. В гетто мы жили в одном дворе. И как это ни тяжело, но мама решила, ничего не утаивая, рассказать ей жуткую историю этой семьи. Муж у Любы был русский. Когда вышел приказ о переселении евреев в гетто, Люба упрашивала мужа оставить у себя, в русском районе, их детей. Но муж не согласился. «Не могу я оставить у себя детей. Сестра моя и её муж не разрешают, грозят, что донесут немцам, а мы ведь живём в одной квартире».

В часы испытаний всё проверяется: и любовь, и порядочность, и смелость.

Вскоре, во время одной из облав, дети погибли. Люба не выдержала такого удара и тронулась рассудком. Когда начался первый погром, она, абсолютно голая, с распущенными волосами, выбежала на улицу, где её тут же пристрелили.

Потрясённая услышанным, наша гостья, заливаясь слезами, сказала:

— Спасибо что вы всё это мне рассказали. Теперь я знаю, кто виновен, по существу, в гибели моих племянников.

— Я придерживаюсь того же мнения, — заметила мама. — Поэтому и рассказала.

·

Запомнился и такой случай. Пришёл к нам инвалид, на фронте он потерял ногу, жена с дочкой погибли во время бомбёжки в первые дни войны, единственный брат расстрелян в гетто. Он надеялся узнать что-либо о брате. Невозможно было рассказать этому израненному фронтовику, награждённому за храбрость орденами и медалями, что его брат оказался низким, трусливым человеком, в гетто служил полицаем, выслуживался перед немцами, надеялся таким образом сохранить себе жизнь, но это его всё равно не спасло — во время последнего погрома немцы расстреляли также и евреев-полицаев. Пришедшему к нам человеку мои родители сказали, что с его братом в гетто они не общались и никаких подробностей о нём рассказать не могут.

·

Надежда умирает последней. Это многократно подтверждалось в годы войны, когда без вести пропадали люди, а близкие родные продолжали, не смотря ни на что, верить, что их сын, муж или брат обязательно вернётся.

К нам пришла мать папиного приятеля Давида Кантора, чтобы услышать что-нибудь о своём сыне — его семья осталась в оккупированном Минске. Мы рассказали ей, что зимой сорок второго года Давида схватили во время облавы. Это произошло почти на крыльце их дома. Его жена Берта, увидев из окна, что немцы ведут Давида, схватила тёплую зимнюю куртку и выбежала из дома, чтобы передать её мужу (это была облава только на мужчин). Когда она добежала до места, куда согнали схваченных в облаве людей, Давида там уже не было. Зная отчаянный характер мужа, Берта решила, что он убежал. Люди слышали выстрелы, но труп Давида на территории гетто никто не видел. Возможно, ему удалось перебраться через колючую проволоку в русский район. Что с ним случилось потом, никто не знает. Мы предполагали, что Давид, выдавая себя за белоруса, скрывается где-то в деревнях или пробрался к партизанам. После освобождения Минска эта версия, к сожалению, отпала. Тогда стали думать, что немцы его всё-таки схватили в русском районе и вместе с другими людьми угнали на принудительные работы в Германию. Не хотелось верить, что Давид погиб, оставалась надежда, что после окончания войны он обязательно вернётся.

Много месяцев изо дня в день мать Давида ходила на вокзал встречать прибывавшие поезда. Терпеливо ждала и надеялась. Не дождалась…

·

Наша квартира стала своего рода «перевалочной базой» для возвращавшихся из эвакуации близких родственников, далёких родственников, родственников наших родственников (степень родства не всегда удавалось установить) и просто добрых знакомых. Все жили у нас довольно долго, пока не находили какое-нибудь жильё.

Спали на полу. Теснота была ужасная. Если, например, кому-нибудь нужно было ночью в уборную — которая, понятное дело, находилась во дворе, — то непросто было пройти, чтобы не наступить на спящих. Наверное, лет через 5-10 после войны переносить такие неудобства было бы довольно трудно, а тогда это воспринималось абсолютно нормально. Моя мама говорила: «Ничего, в землянке было хуже, главное, что мы живы, и лишь бы не было войны».

Человек, испытавший несчастье сам, острее чувствует несчастье другого. Из эвакуации к нам приехала семья Арона Житомирского. С Ароном папа был знаком ещё с молодых лет, вместе когда-то проходили срочную службу в армии, потом общались семьями, правда, когда Житомирского перевели на работу в Западную Белоруссию, в Белосток, их встречи происходили значительно реже. Арон и его жена Геня всегда тепло встречали моих родителей.

Для этой семьи война явилась серьёзной моральной проверкой. Арон ушёл на фронт, а Геня с двумя детьми — одиннадцатилетним сыном Маратом и семилетней дочкой Майей — эвакуировались. После ранения Арон долго находился на излечении в госпитале. По инвалидности он был комиссован из армии и отправлен в тыл. Вернулся к семье. Геня забеременела третьим ребёнком. И когда она была уже на последнем месяце беременности, Житомирские решили возвращаться в родные места — в Белоруссию.

На небольшой железнодорожной станции Арон сошёл с поезда за кипятком и не вернулся. Поезд трогается, Арона нет, дети плачут, жена в панике. В вагоне все успокаивают их, мол, такое бывает, сообразит, как догнать поезд. Перебирая вещи, Геня открыла полевую сумку Арона, которая лежала сверху, и нашла там записку: «Я не вернусь. Меня ждёт другая женщина — медсестра госпиталя, где я лечился после ранения. Не хочу бурных семейных сцен, поэтому так поступаю. Прощайте. Арон».

Пожив у нас несколько дней, Геня с детьми уехала к себе на родину — в небольшой городок Калинковичи, что на Гомельщине. Там она родила сына Бориса (через много лет он станет моим студентом), устроилась на работу бухгалтером в какую-то контору.

Всё, что может испытать человек, выпало на долю этой женщины. Её сын Марат позднее поступил в минский политехникум, жил в общежитии, регулярно приходил к нам. Моя мама подкармливала его и обязательно давала с собой.

Прошли годы. Однажды Геня получает письмо от той женщины, к которой когда-то ушёл Арон. Она сообщила, что Арон серьёзно болен — у него инсульт, и что она не собирается за ним ухаживать — пусть жена и дети приезжают и забирают его к себе.

Геня хотела поехать: «У меня нет чувства мести. Всё-таки он отец моих детей. Мне его жаль». Но дети категорически воспротивились, и они не поехали. Через какое-то время им сообщили, что Арон умер.

·

Я вспоминаю, как поздней осенью сорок четвёртого года из эвакуации вернулась женщина с 9 детьми. Её квартира оказалась разрушенной, и ей ничего не оставалось, как всем семейством прийти к нам, точнее, не лично к нам, а в дом, в котором мы жили — погибшие хозяева дома были её близкими родственниками. Звали эту женщину Ида Сагальщик. Она нам сообщила, что сын хозяина дома, Яков Сагальщик, жив, воюет и, конечно, после войны вернётся в дом своих родителей. Кроме нашей семьи, в доме проживала ещё семья бывшего начальника штаба одного из партизанских отрядов Андрея Дубинина. Ему пришлось уступить Иде с детьми одну из двух занимаемых его семьёй комнат.

Судьба этой женщины заслуживает того, чтобы о ней рассказать. Когда началась война, Ида с дочкой успела попасть в один из последних поездов, уходивших из Минска на восток. В пути их поезд подвергся бомбардировке. Весь железнодорожный состав был разрушен. Вдоль железнодорожного полотна лежали искорёженные вагоны и огромное количество убитых. Когда бомбардировщики улетели, из-под обломков стали выбираться уцелевшие люди. Среди них была Ида с маленькой дочкой.

Рассказ Иды о том, как она после этой бомбёжки стала многодетной матерью, настолько потряс меня, что я запомнил его почти во всех подробностях.

…Ида услышала неподалёку плач ребёнка, но из-за дыма не могла ничего разглядеть. Когда подошла поближе, то увидела, как мальчик, рыдая, трясёт свою убитую маму и не может понять, почему она молчит. Ида стала целовать, успокаивать мальчика, и с трудом увела его подальше от этого места. «У меня всё смешалось в голове, — рассказывала Ида, — когда я представила себя на месте той, убитой женщины, а мою единственную дочь — на месте этого осиротевшего ребёнка. И я вдруг поняла: не смогу жить дальше, если оставлю здесь, среди дыма, огня и железа, осиротевших беззащитных детей. Собрала я их: 7 мальчиков и 1 девочку, — и мы пешком двинулись в путь, на восток».

На третий день пути им встретился военный грузовик. Из кабины вылез капитан и стал расспрашивать, откуда они и куда держат путь. Этот немолодой офицер с сочувствием посмотрел на голодных, перепуганных, измученных детей, закурил, задумался, потом, резко махнув рукой, вслух произнёс: «Что будет, то будет», — и приказал солдатам сажать всех в кузов машины. В кузове лежали ящики с боеприпасами. Машина развернулась и поехала к узловой железнодорожной станции. Капитан попросил начальника станции, чтобы он посадил Иду с детьми в поезд, идущий в тыл, а сам уехал к линии фронта.

Ида с детьми добралась до Узбекистана. Она с ужасом вспоминала об этом трудном и очень долгом пути. Их поселили в большом ауле. Ида работала в колхозе. Трое старших мальчиков (10-12 лет) ей помогали, и кое-что получали на трудодни, на остальных детей возлагались обязанности по дому. Ида с благодарностью вспоминала жителей этого аула, которые не дали ей и её детям умереть с голоду — делились, чем могли.

Все дети называли её мамой — не потому, что забыли своих родных мам, а в благодарность за её материнское сердце. Забот у Иды было хоть отбавляй — в одиночку воспитывать девять детей, но когда она улыбалась, то её сосредоточенное лицо делалось добрым, мягким, глаза светились ласковым светом. Правду говорят, что улыбка красит только лица хороших людей.

·

Кровопролитная война приближалась к победному концу. Пускай не у каждого фронтовика судьба прошла через громкое сражение, не каждому подпольщику выпала слава молодогвардейцев, не все партизаны взрывали вражеские поезда и не все юные партизаны были отважными разведчиками. Но все мы — участники той войны — вправе сказать: «Этот день мы приближали, как могли!»

День Победы — наш самый большой праздник. У каждого в этот день были не только мысли о мире, счастье и любви, но и — о не вернувшихся с войны родных и друзьях, о погибших юношах и девушках, которые из всего, что их ждало в жизни, успели сделать только одно — отдать жизнь за Родину; мысли о людях, чьи судьбы искалечила война.

Меня глубоко тронула история Людмилы Стахович. До войны Людмила училась в педагогическом институте на факультете немецкого языка и была влюблена в Леонида, студента политехнического института. Всё свободное от занятий время они проводили вместе. Леонид был необычайно ревнив. Если кто-нибудь из студентов, шутки ради и зная характер Леонида, оказывал Людмиле знаки внимания, Леонид ужасно это переживал. Их чувства были настолько сильны, что они решили, не откладывая, во время летних каникул обязательно пожениться. Но помешала война. Леонид ушёл добровольцем на фронт, а Людмила с больной матерью осталась в Минске.

Нужно было как-то выживать во время оккупации. Знание немецкого языка помогло Людмиле устроиться судомойкой в офицерскую столовую. Работа, конечно, тяжёлая, но позволяла мало-мальски прокормить себя и мать. Однако, самое страшное было впереди. Летом 1943 года нацисты стали эшелонами угонять молодёжь на принудительные работы в Германию. Людмила стала узницей немецкого концлагеря. Это был сущий ад: голод, непосильный труд, издевательства и ежедневное ожидание смерти.

Немецкие землевладельцы (бауэры) имели привилегию: за определённую плату в государственную казну они могли отбирать для работы в своих хозяйствах узников концлагерей. Бесспорно, это тоже был рабский труд, но всё-таки с большей надеждой выжить — хотя за малейшую провинность человека могли возвратить обратно в лагерь. Людмиле повезло (опять помогло знание немецкого) — один бауэр взял её к себе для работы в коровнике.

Спустя несколько месяцев Людмила стала замечать, что хозяин как-то странно на неё поглядывает. Женское чутьё подсказало — быть беде. И она не ошиблась. Однажды ночью подвыпивший хозяин пришёл на сеновал, где она спала, и надругался над нею. Потом он приходил ещё и ещё — каждый раз, когда выпивал. Что она могла сделать? Ничего. Только страдать и повиноваться, в противном случае её ждало возвращение в невыносимые условия лагеря.

Закончилась война. Людмила вернулась в Минск. Из армии демобилизовался Леонид, которого она по-прежнему, а может, даже ещё сильнее любила. Встречу с ним ждала с огромным волнением, страхом и надеждой. Леонид тоже всю войну думал о ней и мечтал о встрече. Он вернулся статным, красивым майором, вся грудь в орденах, так что женихом был весьма завидным.

У матери Людмилы ещё с довоенных лет была подруга. И Людмила рассказала ей как близкому человеку о своих злоключениях в концлагере и у бауэра. У этой женщины тоже была дочь, почти ровесница Людмилы, и она решила, что неплохо было бы заполучить Леонида для своей дочери, поэтому и сказала ему — так, между прочим:

— Пока ты, Лёнечка, проливал кровь на фронте, твоя Людочка в тылу тоже не теряла время зря.

— Что вы имеете в виду? — побледнев, спросил Леонид.

— Не маленький, догадаешься.

Леонид знал себя, свой ревнивый характер, поэтому старался не думать об услышанном, убеждал себя, что всё это неправда, тем более что ничего конкретного ему и не сказали. «Нельзя гнусной сплетней омрачать радость долгожданной встречи», — уговаривал себя Леонид. И всё-таки сомнения, как заноза, засели в мозгу.

Людмила чувствовала, что не сможет солгать ему, но всё-таки надеялась, что у него хватит душевного такта не трогать эту тему. А Леонид не смог совладать с собой, и в конце-концов спросил, была ли она верна ему все эти годы. И Людмила рассказала всё без утайки. Леонид плакал, слушая её исповедь. Затем встал и тихо сказал: «Я люблю тебя и поэтому простить не могу»…

У Бориса Слуцкого есть такие строчки: 

Плохие времена тем хороши,
Что выявляют качество души.

Окончание следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(353) 4 августа 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]