Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(352) 21 июля 2004 г.

К 50-летию радиопередачи С.В. Образцова,
посвященной Иву Монтану

Артур ШТИЛЬМАН (Нью-Йорк)

«Задумчивый голос Монтана звучит на короткой волне…»

Первое оттепельное дуновение в искусстве произошло в совсем неоттепельное время. Была глубокая осень 1954 года. Знаменитый руководитель и создатель Театра кукол — С.В.Образцов выступил по Московскому радио с часовой передачей, которая называлась «Певец Парижа». Надо отметить, что всё в жизни, к чему бы не прикасался С.В.Образцов, становилось захватывающе интересным. Многогранный талант Образцова проявлялся также в необычайном даровании литературного импровизатора, т.е. по существу, блестящего рассказчика.

С.В. Образцов

В этой передаче он рассказал, как поздней осенью 1953 года с группой советских артистов ехал из Лондона в Париж, пересекая на пароме Ла-Манш, вспоминая войну, имена городов Дувр и Дюнкерк («Дувр и Дюнкерк — эти слова высечены в наших сердцах военными буквами…» — говорил он).

А дальше — Париж, город несбыточной мечты советского человека. Конечно, Образцов рассказал немного о городе, ввел в атмосферу своего повествования и начал рассказывать об эстрадном певце Иве Монтане, который к этому времени был уже международно-известным артистом эстрады и кино. Знание (по большей части — незнание) языка не имело ни малейшего значения. Образцов рассказывал о содержании каждой песни, потом шла запись самой песни. Словом, он сделал наше присутствие на концерте «зримым». Передача эта стала «темой дня» — центральной темой разговоров студентов, интеллигенции. Она записывалась и переписывалась на магнитофоны и слушалась таким образом бесконечно…

В целях идеологической «проходимости» передачи Образцов сделал свою композицию концерта, представив Монтана почти совершенным коммунистом. А как же иначе? «Рабочий, молотобоец, человек из народа…» Впрочем, этот образ «поющего пролетария» в те годы был не далек от истины.

Впоследствии, когда удалось получить пластинки с полной записью концерта Монтана, оказалось, что концерт был гораздо шире по тематике и совсем неидеологическим. Но это, в общем, не имело значения — все мы испытывали благодарность к С.В.Образцову за то, что он познакомил нас с искусством современной Франции, хотя бы и в рамках одного концерта одного исполнителя. Поразило же и любителей музыки, и профессионалов необычайное мастерство Монтана — легкость, абсолютная законченность, отшлифованность каждой музыкальной фразы, стилистическое разнообразие репертуара, тонкость вкуса, и, как было слышно по реакции зала, этому сопутствовало и актерское мастерство. Так, благодаря Образцову, Ив Монтан вошел в дома миллионов радиослушателей и сразу превратился, как это часто бывало в России, в личность почти легендарную. Он стал как бы первым символом весны — и намечавшейся только, относительной разрядки и нашим первым, за десятилетия, знакомством с современным искусством Запада.

А вскоре, весной 1955 года, на гастроли в Москву приехал Театр «Комеди Франсез». Потом, осенью того же года, прошла незабываемая «неделя французского фильма». За семь дней мы познакомились с выдающимися работами лучших режиссеров, сценаристов и актеров Франции. Наверное, всем, кто тогда видел эти фильмы, они запомнились навсегда. Это были: «Большие маневры» — режиссера Ренэ Клера (в главных ролях Жерар Филип и Мишель Морган), «Тереза Ракэн» (по Золя) — режиссер Марсель Карнэ, с Симоной Синьоре и Рафом Валлонэ, «Красное и черное» (по Стендалю), режиссера Клода Отан-Лара, в главных ролях — Даниэль Дарье и Жерар Филип, «Плата за страх» — режиссера Анри-Жоржа Ризо, с Ивом Монтаном и Шарлем Ванелем, «Жюльетта» — режиссер Жан-Поль Ле Шануа, с Дэни Робэн и Жаном Марэ. Практически все актеры и режиссеры были звездами первой величины в кино и театре.

Вскоре был показан ранний фильм с участием Монтана — «Идол», где он играл роль боксера (он действительно научился боксу и во время съемок был даже раз нокаутирован своим партнером, польским боксёром-профессионалом). Фильм этот хотя и не имел особенных художественных достоинств, но хорошо посещался, так как зрители могли увидеть Монтана в ранний период его работы в кино. Госкинопрокат умел делать деньги… Через несколько лет можно было увидеть и «Салемские колдуньи» по Артуру Миллеру с участием Монтана и его жены Симоны Синьоре. Правда, на этот раз фильм шел «вторым экраном» — по клубам и рабочим «Домам культуры», так как аналогия салемского процесса с жизнью в тоталитарной стране возникала совершенно естественно, но всё же фильм шел.

Летом того же 1955 года произошло еще одно важное «оттепельное» событие. Благодаря усилиям И.Г.Эренбурга, С.В.Образцова и ряда других литераторов, был создан новый литературно-художественный журнал — «Иностранная литература», ставший еще одним «окном в Европу». Собственно, даже больше, чем в Европу, — в мир… Там впервые на русском языке публиковались сочинения Хэмингуэя, Кафки, Альберто Моравиа, Роже Вайяна, Веркора, Моруа, пьесы Беккета, Йонеско, Ануйя, поэзия Бодлера, Вийона… А также новые пьесы, сценарии, новости искусств со всего света.

В 1956 году в новом журнале стали публиковаться мемуары Монтана «Солнцем полна голова» (по названию его песни). Читателей удивило, что его настоящее имя — Ив Ливи. Ливи или Леви? Нет, Ливи…

По его книге, он родился в Италии в декабре 1921 года и уже в полуторагодовалом возрасте был привезен во Францию, в Марсель, потому что его отец — полукрестьянин-полурабочий, отчасти мелкий предприниматель, но социалист (по более поздним книгам — коммунист), и потому был вынужден покинуть фашистскую Италию. Можно предположить, что какие-то еврейские корни у отца были. В Тоскане, на заре XX века, согласно переписи населения, проживало более семи тысяч евреев. Почему-то отец Монтана — Джован Ливи — был категорически против крещения детей, и мать это сделала втайне от него. Почему? Всё же католическая Италия… Семья разводила кроликов на продажу, но никогда, даже в самое трудное время, их не ела. Хотя с еврейством Джованни Ливи не был связан никак.

В книге Хамона и Ротмана, посвященной жизни Монтана («Видишь, я не забыл…», издательство Кнопф, 1992 и 1998 гг.), этой теме посвящено много страниц. Во время войны 20-летнему Монтану пришлось хлебнуть лиха. Раз из облавы, еще в Марселе, его чудом вызволила сестра. (Её саму перед войной в школе отказались допустить к первому причастию). Она обожала младшего брата (в подростковом возрасте он работал в её парикмахерской), и ей не один раз приходилось предпринимать все возможные и невозможные усилия, чтобы отвести от него опасность.

Пройдя «трудовые лагеря», где его происхождением очень интересовалась фашистская полиция, проработав на фермах, Монтан, имея минимальный артистический опыт до войны, отправляется из относительно безопасной «фашистской» зоны в оккупированный немцами Париж. Там оккупационные власти проявили ещё более пристальное внимание к его фамилии. Один раз его допрашивал офицер гестапо. «Вы же Леви!» — кричал он. «Нет, Ливи», — по возможности спокойно отвечал Монтан. «Вы изменили букву!» — настаивал немец. «Если бы что-то менял, то уж сразу на фамилию «Дюпон». Так одна буква сыграла свою роль — немцы были дотошными бюрократами — сказано в справочнике еврейских фамилий «Леви», но не «Ливи». Его опять отпустили…

Интересно, что в воспоминаниях Симоны Синьоре есть почти такая же история. В 1942 году она решила уехать из южной зоны в Париж, на съемки фильма. И по дороге, конечно, был немецкий контрольный пункт, где проверяли документы пассажиров. Настоящая фамилия её была Каминкер (отец происходил из польско-еврейской семьи, мать была француженка) и в справочнике почему-то не значилась. Не нашли эту фамилию и в дополнительном справочнике. И, следовательно, ей разрешили ехать в Париж. Иногда безрассудство молодости вознаграждается…

Монтан имитирует Фреда Астера во время бродвейского концерта.

Немного о самом начале творческого пути Монтана. С юных лет он обожал кино. Фред Астер был его любимым киноактёром, а первые опыты вокальных выступлений на любительских сценах проходили под знаком подражания знаменитому певцу — поэту и композитору Шарлю Тренэ. Уже перед войной он достиг определенных успехов в профессиональной эстраде, выступая в антураже известных артистов в Марселе и других городах южного берега Франции. Приехав в Париж, несмотря на военное время и оккупацию, Монтан выступал в мюзик-холлах, ночных клубах, барах — везде, где его менеджер находил для него работу.

Зимой 1945 года в артистическую комнату Монтана пришел незнакомец. Это был знаменитый кинорежиссер Марсель Карнэ, решивший пригласить молодого певца сниматься в его фильме «Двери ночи». Монтан должен был заменить самого Жана Габена, отказавшегося от контракта по личным причинам.

Фильм этот не имел большого успеха, хотя Монтан и хорошо себя проявил в своем кино-дебюте. Главным итогом участия Монтана в картине стало знакомство и многолетнее сотрудничество с поэтом Жаком Превером и композитором Жозефом Косма. Они написали для этого фильма две песни — «Дети, которые любят друг друга» и «Мертвые листья». Песня «Мертвые листья» стала впоследствии всемирно известной, благодаря сделанной Монтаном записи на пластинку. Её стали петь самые знаменитые певцы и даже исполняли известные американские джаз-оркестры. Встреча с Превером и Косма была большой удачей для молодого певца — так постепенно начинал складываться его собственный репертуар, позволивший через несколько лет выступить с сольным концертом, вопреки традиции — без участия других артистов мюзик-холла.

Второй удачей была встреча с композитором и поэтом Франсисом Лемарком, написавшим для Монтана свои лучшие произведения: «В Париже», «Когда солдат…», «Шофер», «Баллада о Париже», «Ты ни на кого не похожа» и ряд других. Лемарк, настоящее имя которого — Натан Корб, родился в польской части Литвы и до семи лет говорил только на идиш, что не помешало ему впоследствии стать одним из самых известных поэтов и композиторов-песенников Франции. Многие зрители, вероятно, помнят фильм «Шербургские зонтики». Текст этого грустного мюзикла написал Лемарк, музыку — Мишель Легран.

И, наконец, в конце 40-х годов Ив Монтан встречает своих будущих аккомпаниаторов — блестящего пианиста-композитора Боба Кастелла, выдающегося джазового гитариста Анри Кролла, также поэта и композитора. Оба, помимо концертной работы с Монтаном, написали для него немало замечательных песен. К ним присоединились также контрабасист Судье, ударник Парабоши, аккордеонист Балта (позднее — Марсель Азола). Состав маленького джаза состоял из действительно выдающихся мастеров своего дела. Все они стали преданными друзьями певца на протяжении более 30 лет.

Послевоенная «чистка» не коснулась Монтана, зато вполне прошлась по патриарху французского мюзик-холла — Морису Шевалье. Для своей полной реабилитации он, по настоянию Луи Арагона, занимавшего видное место в ЦК ФКП, должен был публично исполнить «Интернационал»! Почти пролетарское происхождение Монтана делало его полезным для компартии, использовавшей его выступления во время различных массовых мероприятий. «Народный фронт» в первые годы после войны был значительной политической силой.

В сезоне 1953 года, когда Монтана впервые услышал С.В.Образцов, певец выступал в парижском театре «Этуаль» в течение шести месяцев. К этому времени Монтан достиг вершины своего артистического мастерства. Он постоянно давал концерты после своего парижского триумфального сезона во многих других городах Европы, снимался в кино — имя его к середине 50-х годов стало популярным, благодаря усилиям Образцова, и в России.

Таким образом, к 1956-му году приезд Монтана в СССР казался почти неизбежным. Кроме «Правды», во многих газетах печатались статьи о нем, его автобиографическая книга «Солнцем полна голова» была издана двумя издательствами в двух разных переводах — одно издание с предисловием Образцова, другое — Юткевича. Задерживали приезд Монтана лишь текущие дела — окончание съемок фильма «Салемские колдуньи».

А тем временем наступила осень 1956 года, и политическая оттепель на Востоке Европы стала грозить наводнением. В Венгрии началось активное политическое брожение. В Польше — тоже, но вовремя сменённое политическое руководство в целом сумело задержать этот процесс в рамках искусства — театра, кино, литературы, живописи. В Венгрии политика вылилась в уличные демонстрации, волнения, охоту на коммунистов, и в результате — в советскую интервенцию. Танки снова пришли на улицы Будапешта, лишь через 11 лет после освобождения от нацистов. История эта памятна всем тем, кто тогда был в достаточно сознательном возрасте.

Давно ожидавшиеся гастроли Монтана в СССР были запланированы на осень 1956 года. Теперь, из-за венгерских событий, дело сильно осложнялось. Что было делать — ехать или не ехать? Жан Поль Сартр ответил Монтану и Синьоре в своем духе: «Если вы поедете, то поощрите русских, если не поедете — поощрите реакционеров». В ноябре советское руководство аннулировало все гастроли всех советских артистов за границей, вполне сознавая нежелательность их появления на сценах западно-европейских стран. Таким образом, обычные гастроли французского певца стали приобретать ясную политическую окраску — советская сторона по внешнеполитическим соображениям была в ней страстно заинтересована. В такой непростой ситуации Симона Синьоре пыталась уговорить друга семьи — Луи Арагона как-то помочь уладить перенос поездки Монтана с советской стороной. Ответ Арагона был настолько примечательным, что его следует привести здесь (цитируется по «Мемуарам» С.Синьоре):

«Да, он — Луи Арагон — член ФКП, но всего лишь французский поэт и поэтому не может вмешиваться в советские дела! — (гастрольная поездка французского певца уже стала «советским делом»?) Да, он знает, что супруги в партии не состоят. Это всё очень трагично… Но перед лицом реакции надо оставаться твердым. Короче, он не может взять на себя эту миссию, а если бы и мог, тоже не взялся бы… У них нет другого решения, кроме как ехать». Присутствовавшие при этом разговоре жена Арагона Эльза Триоле и её сестра Лиля Брик, приехавшая недавно из Москвы в гости (как, оказывается, было просто, даже в такое время, посетить сестру во Франции! — А.Ш.) — хранили молчание… Кто знает, быть может, в контексте этого разговора приезд Лили Брик в Париж и не был случайным?

В конце ноября секретарь советского посольства приехал к Монтану в его имение «Отей» в 150 км к северу от Парижа и старался убедить его не отменять гастроли, «посмотреть свежим взглядом на происходящее», закончив свидание словами: «В самые тяжелые моменты, в Сталинграде — мы не сдавались!»

После долгих колебаний Монтан пишет открытое письмо С.В.Образцову, опубликованное в газетах «Юманите», «Франс суар» и «Либерасьон» (но не в советской прессе). Письмо это сделало бы честь любому профессиональному дипломату. Оно отлично сбалансировано и политкорректно относительно текущего момента. Хотя с точки зрения сегодняшнего дня оно противоречиво, двойственно, старается всем угодить и заканчивается вопреки всему сказанному. В письме говорилось следующее:

«Дорогой Образцов!

Ваш Театр и Моисеевский балет — среди тех, кто содействует в большой степени культурному сближению между нашими странами, и, следовательно, — детанту. Поскольку я лично имею к этому отношение, я должен благодарить вас за то, что вы сделали возможным знакомство советских слушателей с моей работой, благодаря чему люди напевают мои песни на улицах.

Вот причина, по которой я посылаю вам это письмо. Я хочу сказать вам, что сегодня огромное число французов испытывает большую горечь в связи с венгерской драмой. Я имею в виду большинство членов Французского Совета в защиту мира, единственной организации, где я проявляю активность (но я не член ФКП).

Большинство французов, правда, противостоят огромной, чудовищной пропагандистской машине и они не присоединяются к этой пропаганде. (Так как же всё-таки? Испытывают горечь, или «противостоят», то есть не верят правде? — А.Ш.). Однако они удивлены рядом вещей и продолжают это чувствовать. Я — один из этих людей.

Сегодня здесь состоялось важное заседание Французского Совета в защиту мира по поводу целей Франции в Алжирской войне и в Суэцкой авантюре. Все мы согласны, независимо от своих политических взглядов, все — интеллектуалы, рабочие, — мы категорически, решительно, твердо будем пытаться делать все, чтобы противостоять возвращению холодной войны и возможного следствия — горячей.

И, таким образом (!), поскольку это касается лично меня, я счастлив сказать советским зрителям, что прибуду в скором времени, чтобы иметь возможность помочь, хоть в небольшой степени, восстановить и развить культурный обмен, который является вкладом в укрепление мира. Итак, до скорой встречи, дорогой Образцов. С сердечным приветом — Ив Монтан. 3 декабря 1956 года».

Встреча Ива Монтана в Москве. Декабрь 1956 г. Внизу слева — Образцов и Синьоре.

Сделаем небольшое отступление. Вот рассказ капитана советской армии, участника вторжения в 1956 г. (я слышал это от него спустя десять лет в 1966 году во время поездки группы солистов Московской филармонии по советским войскам в Венгрии).

«Мы въехали в узкую улицу в центре Будапешта. Перед домом стояли женщины и дети. Я вышел из бронетранспортера сказать, чтобы все расходились. Все продолжали стоять и смотрели на нас. Вдруг, сверху, с крыши, раздался выстрел. Пуля попала мне в каблук сапога. Я лёг под транспортёр и приказал танку, шедшему впереди, дать залп. Выстрел был дан под основание дома, и через несколько минут остались одни руины… Дом обрушился. Улица была пуста…»

Такова была реальность венгерской драмы. На Западе это хорошо знали — в Будапеште погиб не один западный корреспондент, освещавший ежедневно в печати и по телевидению всё происходившее на улицах этого города.

Именно в тот момент — почти всеобщего осуждения западными странами советской интервенции в Венгрии, гастроли Монтана создавали видимость какой-то легитимности, даже приемлемости происходящего, хотя бы и в малой степени.

Слухи о письме, конечно, циркулировали по Москве и, надо сказать, что большинство из нас, тогдашней молодежи, да и многие люди старшего поколения, были разочарованы капитуляцией Монтана. Правда, и Монтан, и Синьоре были людьми с совестью, искренними в своих заблуждениях, они всё еще питали иллюзии относительно коммунизма. И они воспользовались неожиданно представившейся возможностью честно и откровенно высказать всё, что они чувствовали…

Монтан и Синьоре в Кремле

На одном из первых концертов Монтана в зале им. Чайковского неожиданно появились все члены правительства во главе с Хрущевым. После окончания концерта за кулисами зала состоялся импровизированный банкет. Воспоминания Монтана и Синьоре почти не расходятся друг с другом. Вот отрывки из воспоминаний Синьоре.

— Так вам нелегко было приехать к нам? — спросил в начале ужина Хрущев.

— Не так легко было приехать к вам сейчас, господин Хрущев, — ответил Монтан.

— Из-за фашистского давления?

— Нет, из-за того, что произошло в Венгрии. Фашистов это, скорее, привело в восторг. (…) Нас шокировал образ Красной Армии, стреляющей на улицах Будапешта, — продолжал Монтан. — Нас и многих других, которые очень плохо поняли наш отъезд — мы бы его охотно отложили.

Атмосфера сгущалась, отметила Синьоре, и её разрядила неожиданная находчивость Микояна, предложившего тост «За товарища Хрущева, имевшего мужество сказать правду миру на пользу социализму» (очевидно, имелся в виду «секретный» доклад Хрущева на XX съезде партии. — А.Ш.).

Когда Хрущев узнал, что практически вся левая интеллигенция не может понять, как герои Сталинграда превратились в мясников Будапешта, что такие люди, как Сартр, Векор, Роже Вайян, Жерар Филип и многие другие разделяют мнение, высказанное Монтаном, он (Хрущев), казалось, был удивлен.

— Значит, не только фашисты выступали против нас?

— Нет, коммунисты тоже.

Далее Хрущев рассказал, сколько бойцов-интербригадовцев было уничтожено сразу после испанской войны. Он долго говорил о преступлениях Сталина, упомянул о предполагавшейся депортации евреев на Дальний Восток.

«Значит, все было правдой… — думала Синьоре. — Хрущев был фантастическим актером. Посмотрев на нас, он сказал: «Я вижу, что вы думаете — а где были вы, когда Сталин всё это делал? Так вот — все были запуганы, народ верил в Сталина, и в то время ничего изменить было нельзя»».

— И все же, — сказал Монтан, — нельзя же считать предателями рабочих Познани или Будапешта. Мы бы не хотели, чтобы наш приезд был истолкован как одобрение репрессий против венгров.

— О, — сказал Хрущев, — Вы так сентиментальны!

— Да, — ответил Монтан, — мы приехали по очень сентиментальным причинам, и такие, как мы, живущие на Западе очень комфортно, повернулись лицом к коммунизму, конечно же, по сентиментальным причинам.

«Встреча продолжалась два с половиной часа и была трудной», — отмечала Синьоре. В конце встречи Хрущев провозгласил тост «За наши противоречия, которые сотрутся, и за радость, которую я испытал от столкновения противоречий — лично, а не по дипломатическим каналам». Мы были людьми с большой буквы, и он нас за это благодарил. В заключение поднял тост Монтан, сказав, что благодарен за то, что ему можно было высказать всё это здесь, так как в другом месте это могло бы послужить злу. Он приехал в СССР, это было нелегко. Теперь он уверен, что был прав, приехав хотя бы для того, чтобы облегчить душу. Его не убедили аргументы господина Хрущева, и он надеется, что наши аргументы сообщили ему что-то новое. Он благодарит хозяев за то, что они пришли на концерт, и выпил за советский народ, за советскую публику. «За ваше здоровье», — завершил он тост.

«Они нас слушали… На ум приходили две противоречивые вещи. Если посол Виноградов не сообщал в Москву о позиции Сартра и других интеллигентов, то… Но в это было трудно поверить. Казалось, мы передавали послания, заблудившиеся в дипломатических портфелях. Почему их хотели убедить, что только «фашисты» проявили себя, а остальная часть человечества их одобряет? Они слушали… Оставалась другая гипотеза — они всё знали, но это им было безразлично. Разочарование друзей, то есть попутчиков из западного мира оставляло их хладнокровными».

Синьоре и Монтан возвращались к этим воспоминаниям и годы спустя. Они поняли своё место — как попутчиков ФКП их терпели, пока они не выступали против советской политики открыто.

Все концерты Монтана в Москве проходили с огромным успехом — как в зале им. Чайковского, так и во Дворце Спорта в Лужниках, при почти 15 тысячах зрителей на каждом выступлении певца. В своём традиционном костюме — коричневых брюках и рубашке Монтан на эстраде был великолепен — молодой, пластичный, обаятельный, он стал всеобщим любимцем — и не только женщин.

И всё-таки иногда казалось, что Монтан ощущал на эстраде какое-то артистическое неудобство. Это не было языковым барьером — тексты его песен в литературном пересказе Образцова были напечатаны в программах. Возможно, что на артиста действовал груз событий в Восточной Европе. Возможно, была и другая причина — он выступал перед публикой, не имевшей опыта встреч с артистами мюзик-холла. Монтан был не просто эстрадным певцом-шансонье. В этом старом жанре он создал нечто совершенно новое. Его концерт состоял из нескольких тем: песен о любви, чистой поэзии, нескольких вещей с лёгким привкусом политики («Когда солдат», «На рассвете») и, наконец, песен о Париже. Отличие работы Монтана от других певцов было в том, что каждая песня его была небольшой пьесой, сыгранной и спетой в общем спектакле этого необычного «театра песни». Режиссура каждого номера, свет, движения артиста, его прекрасные руки, мимика (впоследствии мы узнали истоки этого, познакомившись с искусством всемирно известного мима — Марселя Марсо), — все эти компоненты служили стилистике каждой отдельной песни. В выступлениях Монтана было нечто совершенно новое для московской публики, привыкшей к традиционным концертам певцов — без занавеса, без заднего экрана, за которым находился оркестр. Монтан ощущал, что публика была заинтересованной, но не до конца вовлеченной… Через несколько недель мы видели по телевидению отрывок из выступлений Монтана на сценах Бухареста, Варшавы, Софии, Будапешта — там он выглядел совершенно раскрепощенным, свободным, каким-то другим. Но то было уже в Европе, хотя и Восточной. А пока новый, 1957 год Монтан и Синьоре встречали в Кремле, куда, по традиции, были приглашены дипломаты, знаменитые советские артисты, ученые, военные, — всего более тысячи гостей. Приглашение в Кремль всей труппы было знаком удовлетворения советской стороны гастролями.

Последней страной турне в Восточной Европе была Венгрия, где выступления французского певца также были весьма кстати для нового руководства страны. Публика в Будапеште на удивление оказала Монтану восторженный прием. Его приезд, вероятно, можно было истолковать и как моральную поддержку венгров. «Видите, я всё помню и я с вами!» Казалось, что для будапештцев это выглядело именно так!

Но до Венгрии была Чехословакия. Там почему-то ощущалась какая-то напряженность и натянутость. Неожиданно отменили концерт в Братиславе. Почему? Официальный ответ — зал будет занят какой-то конференцией. Вместо концерта в Братиславе Монтану предложили выступить в Праге для… полиции и армии. Это предложение было категорически отвергнуто в тоне, по словам Синьоре, от которого «хозяева почувствовали себя смешанными с дерьмом».

Впоследствии выяснилось, что в Братиславе жила кузина Симоны Синьоре — Софи Арагон, жена репрессированного коммуниста, много лет проведшего в тюрьме после процесса Рудольфа Сланского. Их встреча, по понятным причинам, была для властей абсолютно нежелательной. Опять высшие политические соображения вторгались в жизнь артистов, теперь уже независимо от их воли…

Незадолго до отъезда из Будапешта к супругам подошла незнакомая женщина и представилась женой арестованного писателя-коммуниста Тибора Тардоша. Она просила передать Луи Арагону правду о её муже, ведь Арагон знал его еще с 1936 года, со времен гражданской войны в Испании. С 1938 года Тардош жил в Париже как политэмигрант. Уцелел во время оккупации, участвовал во французском подполье и… был арестован сразу после советской интервенции как «контрреволюционер». Так волей-неволей Монтану и Синьоре постепенно открывалась правда о жизни в Восточной Европе.

Сразу по возвращении в Париж Синьоре встретилась с Арагоном и буквально вынудила его пообещать похлопотать о Тардоше. Вскоре Тардош был освобожден из тюрьмы.

Подобные эпизоды положили начало постепенной, медленной, мучительной переоценке ценностей, длительной борьбе с самим собой. Прошло много лет, и только новая советская интервенция в Чехословакию окончательно отдалила Монтана и Синьоре от партии французских коммунистов. Впоследствии Монтан вспоминал: «Лучшие умы интеллектуальной элиты, блестящие писатели, мыслители благословляли эту систему. Как же я, необразованный продукт квартала ле Кабюсей (квартала Марсельской бедноты, — А. Ш.) мог иметь какие-то сомнения? Даже если бы я знал о Гулаге во время войны, я бы всё равно был на стороне Красной Армии. Это непонятно тем, кто не жил во время войны, но для моего поколения это часть нашей судьбы. Во имя лояльности мы принимали неприемлемое. Дух партии исключал критику. Страх дать оружие врагам прогонял прочь все сомнения». Атмосфера семьи, старший брат — профессиональный партиец, — всё это с детства накладывало определенные «табу» даже на мысли.

Жизнь постепенно отдаляла Синьоре и Монтана от орбиты ФКП. Антиамериканизм этой партии, особенно в области культуры, поддержка позиции СССР в отношении Израиля (об этом — немного позднее) — капля за каплей делали свое дело.

Какие же отрицательные последствия имели место в жизни Монтана и Синьоре после возвращения домой из столь политизированной поездки в СССР и страны Восточной Европы? Как во Франции, так и в других странах — практически никаких. За исключением одного — потери Монтаном роли Модильяни в фильме режиссера Офюлеса «Монпарнас 19». Еще перед поездкой продюсер фильма сообщил Монтану, что «съемочная группа не хочет с ним работать, и что было бы лучше, если бы он сам отказался от роли». Позднее Монтану в Ленинград позвонил Жерар Филип и сообщил, что он приглашен на роль Модильяни, «если Монтан не возражает». «Поступай, как чувствуешь», — был ответ.

По возвращении в Париж Монтан был приглашен на телевидение для обстоятельного и откровенного рассказа о поездке и ответов на вопросы ведущих программы… Жизнь продолжалась…

Вернемся теперь на полтора десятилетия назад, в оккупированный немцами Париж. В июле 1942 года гестапо организовало операцию «Весенний ветер». Цель — арест максимального числа парижских евреев, их концентрация на парижском велодроме и последующая депортация сначала в Дранси (пересыльный лагерь), а потом — в Освенцим. Если бы не активная помощь организаторам «Весеннего ветра» со стороны профсоюза водителей автобусов, результаты операции были бы куда скромнее. Увы, шоферы автобусов в этот раз «потрудились на совесть» и свезли почти 13000 человек на зимний велодром. Французы об этом эпизоде прекрасно знают, как знают и о многих других преступлениях своих соплеменников. Но после освобождения Франции многим казалось, что восстановление справедливости и наказание виновных привело бы к сведению личных счётов. В результате, ни одна организация, как, например, тот же профсоюз шоферов автобусов, не подверглась судебным преследованиям. Таков исторический фон нашего повествования…

Ив Монтан приехал в Париж в феврале 1944 года. Судьба его хранила, он счастливо избегал облав, часто оказывался в почти безвыходном положении, но в последний момент ускользал благодаря хорошему знанию дворов и малоизвестных маршрутов между улицами и переулками…

Летом 1945 года Монтан вместе со знаменитой Эдит Пиаф, бывшей тогда его наставницей, партнершей и любовницей, впервые посмотрел фильм о нацистских концлагерях. С того дня Монтан постоянно носил в своем бумажнике фотографию еврейского мальчика 5-6 лет, в кепке, с поднятыми вверх руками. Это был всемирно известный теперь кадр из документального фильма, снятого нацистами в Варшавском гетто.

Только теперь Монтан со всей ясностью понял, какой страшной опасности подвергался в течение всей оккупации. Лишь одна буква его фамилии… Впоследствии он как-то сказал Синьоре: «А знаешь, ведь мы оба чудом уцелели…» Хамон и Ротман, в упоминавшейся уже биографии Монтана, пишут: «В душе его после войны росло чувство вины, а также верность и любовь к еврейскому народу».

«Я ничего никогда не знал (о себе — А.Ш.) точно, но всегда ощущаю себя «почетным евреем»», — говорил он авторам книги.

Его первое посещение Израиля относится к 1959 году. Концерты Монтана проходили в Тель-Авиве, Иерусалиме, Хайфе, и, как и всегда, с огромным успехом. Однажды его и Синьоре пригласили посетить кибуц выходцев из Марокко, говоривших на французском языке. «Когда я увидела, как Монтан танцует хору с кибуцниками, мне стало казаться, что он здесь родился, что он — один из них…» — писала Синьоре в своих мемуарах.

Именно после поездки в Москву началась эрозия прокоммунистических симпатий обоих супругов. Они стали все больше чувствовать, что эксплуатируются компартией ради политических целей. Монтан понимал, что их прозрение ведёт к разрыву с его семьей, и это было особенно болезненно. Вот его слова, сказанные в интервью «Пари-Пресс» в 1957 году: «Сегодня я чувствую совершенно ясно, что меня эксплуатировали во имя пропаганды идеи, как используют для рекламы шампунь или вино… Я по-прежнему верю в добро, справедливость и братство людей, но для меня это больше не улица с односторонним движением». 16 февраля 1957 года Имре Надь и его коллеги — свергнутое правительство Венгрии — были повешены после претенциозного суда над ними. Впервые Монтан публично выразил протест, осудив убийство.

Монтан продолжал выступать с новыми программами в Париже, по всей Франции, а также в Германии, Бельгии, Голландии. Каждая его премьера в Париже привлекала знаменитостей мира искусств, политики. Так, на премьере в Париже в 1962 году присутствовали министр культуры писатель Андре Мальро, всемирно известный художник Сальвадор Дали, коллеги-певцы — Морис Шевалье, Шарль Азнавур, Барбара, Далида, Жорж Брассанс, Жан Кокто (актер, режиссер, писатель, драматург, художник). Присутствие этих людей не было данью моде, но желанием насладиться несравненным мастерством, музыкальностью, актерской работой зрелого мастера.

В 1959 году, наконец, состоялась долгожданная премьера концерта Монтана в Нью-Йорке, в бродвейском Миллер-театре. Менеджеры американского тура долгое время не могли добиться въездной визы для Монтана как «официально симпатизирующего коммунистам». Но времена стали меняться, и 21 сентября 1959 года дебют Монтана на Бродвее, наконец, состоялся. И здесь, на премьере его концерта, шедшего под названием «Вечер с Ивом Монтаном», присутствовали сотни мировых знаменитостей — Мэрилин Монро, Монтгомери Клифт, Лорин Бокалл, Ингрид Бергман, Сидней Чаплин, Марлен Дитрих, Полетт Годар, Сидней Люмет и многие другие.

Перед исполнением каждой песни Монтан сам, по-английски, рассказывал о ее содержании (как опять пригодился опыт С.В. Образцова!) и, таким образом, языковый барьер практически не имел значения. Все критики отмечали выдающееся мастерство певца, его тонкий вкус, его умение перевоплощаться, и, главное, что ни один американский певец не мог держать внимание публики в течении часа и сорока минут так, как это делал Монтан на протяжении двух отделений своего сольного концерта. «Нью Геральд Трибюн» писала: «Своим искусством Монтан дает нам представление о жизни среднего француза, но делает это так празднично, смешно и грустно… Монтан всех нас пленяет своим блестящим талантом, и не только женщин!» «Аплодисменты в Миллер-театре, скорее, были похожи на аплодисменты на премьере в Метрополитен-Опере», — писала газета «Миррор». Такой же успех сопутствовал выступлениям артиста в Чикаго, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Монреале, Торонто…

Уже во время этого тура Ив Монтан получает приглашение из Голливуда сниматься в фильме с Мерилин Монро — естественное следствие его небывалого успеха в Лос-Анджелесе. Фильм должен был называться «Миллиардер», но потом получил название «Let’s make love», «Давай займемся любовью». Ясно, что этот фильм вряд ли мог иметь большую художественную ценность, но перед таким захватывающим дух предложением — дебютировать в Голливуде — невозможно было устоять.

В последующие годы Монтан активно совмещал свою работу на концертной эстраде со съемками в кино. Именно в кино он встретил человека, оказавшего на него огромное влияние. В то же время, актерская работа Монтана оказала влияние и на его нового друга. Его имя — Хорхе Семпрун.

С Хорхе Семпруном (слева)

Сын губернатора Толедо, вскоре после начала гражданской войны в Испании вместе со своей семьей переехал в Париж, где посещал престижный лицей им. Генриха IV. По окончании лицея он выиграл 2-ю премию на национальном конкурсе работ в области философии. Перед ним открывалась блестящая академическая карьера. Но началась война, и он поменял карьеру ученого на автомат подпольного бойца Сопротивления. В конце концов, Хорхе был схвачен гестапо и отправлен в концлагерь Бухенвальд. Благодаря отличному знанию немецкого (его гувернантка делала свою работу добросовестно, — отмечали в своей книге Хамон и Ротман), он уцелел, и даже принимал участие в лагерной подпольной коммунистической организации. В Бухенвальде он встретился со многими коммунистами из ряда европейских стран, брошенными в концлагерь за свою принадлежность к компартиям. В этом же лагере находился чешский коммунист Артур Лондон, вернувшийся после войны в Чехословакию и занявший крупный пост в партийной иерархии.

Сам же Хорхе Семпрун вернулся в Париж сразу после освобождения. Там он был переводчиком в ЮНЕСКО, занимался поденной литературной работой, но главное поле его деятельности было в испанской компартии. Он был очень близок к Ибаррури, выдвигался в политбюро ИКП, много раз нелегально пробирался в Испанию для координации подпольной деятельности.

Начало 50-х было ознаменовано политическими процессами в Чехословакии, Болгарии, Польше. Рудольф Сланский и другие высшие чиновники Чешской КП получили смертные приговоры или длительные тюремные сроки. Среди последних был и Артур Лондон. Хорхе Семпрун прекрасно знал, что Лондон никакой не «немецкий шпион», знал, но молчал… Партийная дисциплина была превыше всего!

В начале 60-х стал складываться еврокоммунизм, уже не занимавший такой лояльной позиции в отношении СССР. Испанская компартия разделилась, условно говоря, на «московскую» и на собственно испанскую, выросшую в испанском подполье. Семпрун начал выражать диссидентские взгляды, неугодные руководству ИКП в Москве, и в результате был исключен из партии. В это время — в 1963 году — и состоялось знакомство между Семпруном и Монтаном. Знакомство, перешедшее в глубокую дружбу. И это важное в жизни Монтана событие произошло опять благодаря кино. Знаменитый кинорежиссер Ален Ре ставил фильм «Война окончена». Сценарий, написанный Хорхе Семпруном, носил автобиографический характер. Это была история, очень близкая к его собственной. Главную роль коммуниста Диего играл Ив Монтан, и Семпрун во время съемок увидел себя как бы со стороны, хотя это был и кинообраз.

События августа 1968 года сыграли свою роль — последние иллюзии Монтана и Семпруна были развеяны советскими танками на Вацлавской площади Праги. Оба участвовали в дальнейшем в создании антитоталитарных фильмов, как, например, «Зет» и «Ламбракис» режиссера Коста-Гавраса. Они продолжали верить в добро, справедливость и гуманизм, но, по словам Монтана, «русские танки на улицах Праги положили конец иллюзиям о том, что коммунизм может как-то реформироваться. Моя реакция на это была ясная и бесповоротная — я закрыл коммунистическую главу своей жизни».

Ив Монтан и Симона Синьоре были теперь свободны от корпоративных обязательств и могли принимать любые решения без оглядки на кого бы то ни было. Так, в начале 70-х годов, после вынесения приговоров по «самолетному процессу» в СССР, Монтан, Синьоре, Артур Рубинштейн, Жан-Поль Сартр, Константин Коста-Гаврас и другие известные деятели культуры подписали телеграмму протеста по поводу вынесения смертных приговоров. С этого момента все подписавшие телеграмму стали рассматриваться советскими властями как «прямые враги прогрессивного человечества». Однако реакция во всём мире была такой, что уже наутро смертные приговоры были отменены после срочного разбора апелляций. В это трудно было поверить, но советские власти отступили!

Коста-Гаврас (слева) и Монтан во время съёмок «Признания»

Вскоре после чехословацких событий Коста-Гаврас начал работу над флиьмом «Признание», основой которого послужила книга Артура Лондона. Вероятно, и Семпрун, и Монтан чувствовали необходимость искупления вины за свои прошлые ошибки. Для Семпруна это было искуплением в прямом смысле этого слова.

Фильм не разрешили снимать в Праге. Он был закончен к апрельским дням 1970 года — по случайному совпадению — к столетию Ленина, да еще демонстрировался в кинотеатре напротив советской выставки, посвященной этому юбилею. Советское посольство пришло в ярость. И было отчего — очень часто люди приходили на выставку после просмотра фильма и оставляли свои записи. Одна из них гласила — «Ленин! Проснись!»

Артур Лондон опубликовал свои воспоминания, адресованные прежде всего компартии, в дни «Пражской весны» в 1968 году. Первые тридцать тысяч экземпляров были немедленно раскуплены.

Адаптацию книги для фильма сделал Хорхе Семпрун. Он считал абсолютно необходимым для себя этой работой как-то «расплатиться по старому счету». Коста-Гаврас не подозревал, насколько близко Семпрун знал Лондона… Съемки фильма стали тяжелым испытанием для всех участников съемок — для Монтана, для Симоны Синьоре, которая долго не могла смириться с ролью жены Лондона, проявившей себя лояльно в отношении партии во время процесса, но нелояльно — в отношении собственного мужа… Во время «допросов» и всего времени съемок Монтан значительно потерял в весе, был на грани душевного истощения. «Это было мое внутреннее очищение — через физические страдания», — рассказывал Монтан после съемок.

За короткое время фильм, вышедший на экраны 29 апреля 1970 года, только во Франции посмотрело более двух миллионов зрителей. Глава французских коммунистов Жорж Марше осудил авторов картины за создание «антикоммунистического фильма». Артур Лондон, находившийся в это время с женой во Франции, возразил на это, сказав для печати, что «фильм полностью соответствует духу книги». За что и был немедленно, хотя и заочно, в очередной раз исключен из чешской компартии. А заодно и лишён гражданства.

Только через двадцать лет зрители Праги смогли увидеть этот фильм. После «бархатной революции» новый президент Чехии Вацлав Гавел назначил своим послом в Москве сына Рудольфа Сланского. Но это было уже в начале 90-х…

Трудно после всего этого утверждать, что искусство и политика — вещи несовместимые.

Последняя встреча с певцом Парижа для нас, эмигрировавших из СССР в 70-е годы, произошла в Америке в сентябре 1982 года. Ив Монтан по случаю своего 60-летия вернулся на сцену после 14-летнего перерыва. Завершив серию триумфальных концертов в парижском зале «Олимпия» на Больших Бульварах, осенью 1982 года Монтан начал свой американский тур в Нью-Йорке. Он был первым в мире эстрадным артистом, удостоенным чести выступать на сцене прославленной Метрополитен-Оперы с сольным концертом. Его выступления шли неделю при переполненном зале, вмещающем почти 4 тысячи зрителей. Были заполнены все ложи, распроданы все «стоячие» места, была закрыта оркестровая яма, и дополнительные зрители сидели прямо на полу, поднятом из оркестра наверх. Среди публики было много наших эмигрантов, но имя Монтана привлекало прежде всего нью-йоркцев, многие из которых помнили дебют певца на Бродвее в 1959 году и хорошо знали его как киноактера. Один из самых авторитетных критиков Клайв Барнс писал в те дни в «Нью-Йорк Пост»: «Ив Монтан — артист-классик с присущим ему одному стилем и врожденной грацией, что даёт ему право выступать на сцене МЕТ так же, как и Пласидо Доминго».

С первых нот песни Франсиса Лемарка, открывшей этот вечер, Монтан, одетый в элегантный костюм — черные брюки, белую рубашку и черный жилет с красным «нью-йоркским» платочком, снова пленил нас своим поразительным обаянием, вкусом, музыкальностью — всем своим неувядаемым мастерством. Концерт шёл в одном отделении — час сорок минут, с маленькой кино-интермедией «Телеграмма» (этот юмористический рассказ-монолог написала Симона Синьоре). Интермедия разделяла концерт на два отделения. После нее Монтан вышел на сцену в своем традиционном костюме — коричневых брюках и рубашке и… как будто и не прошло этих 25 лет с 1957 года!

Теперь Ив Монтан чувствовал себя совершенно раскованно (хотя, как и прежде, очень волновался), получая удовольствие сам и даря радость чудесной встречи своим слушателям. Как и в былые годы, он никогда не пел «на бис».

Триумфальный успех его концертов на сцене МЕТ отразился не только в словах Клайва Барнса, но и в статьях других критиков ведущих нью-йоркских газет. И, пожалуй, можно быть почти уверенным в том, что если бы эти выступления проходили в Нью-Йорке сегодня, при нынешнем господствующем антиамериканизме в Европе и, особенно, во Франции, его концерты были бы приняты также, как и 22 года назад, потому что он сам точно определил значение своего искусства: «Я хочу, чтобы мои песни были паролем между людьми, между друзьями…»

После генеральной репетиции его концерта в МЕТ, я, на правах работающего в театре, прошел за кулисы. Мне хотелось попросить Монтана подписать его книгу «Солнцем полна голова», приехавшую со мной из Москвы. Монтан был занят — он собрал всех участников концерта для обсуждения генеральной репетиции. Я спросил его секретаршу, как долго может продолжаться обсуждение. «Ждите. Он вас обязательно примет», — был её ответ. Тут я увидел у дверей артистической комнаты Симону Синьоре. Я подошел к ней, представился и сказал, что хотел бы подписать книгу. «А-а, — воскликнула она, увидев книгу, — так вы из России? Теперь я понимаю, что у вас за акцент!» Она как-то сразу потеплела и посоветовала зайти в любой вечер. — «Ведь это не проблема для вас — вы тут работаете…» Я поблагодарил её за совет и… больше не пришел, подумав, что, пожалуй, не стоит смешивать реальность и иллюзии, создаваемые театральной сценой.

Весной 1988 года Ив Монтан и Грегори Пек были почетными гостями правительства Израиля на праздновании 40-летия страны. Торжество проходило у подножия легендарной горы Масада, на вершине которой девятнадцать веков назад защитники крепости обороняли её от римских легионов в течение более двух лет, предпочтя, в конце концов, массовое самоубийство позорному плену.

Перед исполнением 2-й симфонии Малера оркестром Израильской филармонии под управлением Зубина Меты, Ив Монтан, голос которого был слышен далеко в окрестностях легендарной горы, прочитал отрывок из поэмы «Масада», написанной израильским поэтом Ицхаком Ламданом в 1927 году. Это был волнующий момент для всех участников торжества. Вот эти строки:

«Слава! Да, слава бойцам Масады!
Наше глубокое уважение — мученикам Масады!
Ваши дети, дети ваших детей
Могут сказать после вас:
Никогда больше! Никогда больше Масада не падет!»

Израиль. Июнь 1986 г. С Шимоном Пересом (слева) и Натаном Щаранским

Эти слова, казалось, восстанавливали связь времен. Они остались такими же важными для Израиля и сегодня. И Монтан, и Грегори Пек уже самим фактом своего присутствия на этом торжестве выражали бескомпромиссную поддержку Израилю в его многолетней борьбе за свое существование. Сегодня кажется, что время бескорыстного благородства ушло в прошлое. Невозможно представить себе даже в качестве гостей Израиля таких, например, деятелей, как телеобозреватель Роберт Новак или бывший журналист газеты «Нью-Йорк Таймс» Томас Фридман. Оба принадлежат к довольно значительной сегодня группе евреев-ренегатов, не упускающих ни одной возможности для предвзятой, претенциозной критики Израиля, для поддержки дискриминации Израиля в средствах массовой информации. В этой связи хочется вспомнить ещё раз слова Ива Монтана, сказанные им давно, но оставшиеся актуальными и сегодня: «Благополучие и безопасность Израиля важны не только для евреев, но для всех людей доброй воли». Какие прекрасные слова! Но где сегодня в Европе эти люди доброй воли? Может быть, они и есть, но их слишком мало, и у них нет микрофонов радио и телевидения…

Эти заметки основаны на материалах книги Хамона и Ротмана и «Воспоминаниях» Симоны Синьоре, умершей в 1985 году. Монтан ушел из жизни в ноябре 1991 года, не дожив нескольких недель до своего 70-летия.

Песни «певца Парижа», видеозаписи его концертов по-прежнему быстро исчезают со стеллажей магазинов Нью-Йорка, Парижа, Токио, Берлина, Амстердама и других городов мира. А это значит, что всё же есть люди, для которых его песни остались «паролем», символом прекрасного в искусстве, добра и справедливости в нашей жизни.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(352) 21 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]