Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(352) 21 июля 2004 г.

К 110-летию со дня рождения Исаака Бабеля

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

Мадам Любка

(Продолжение. Начало см. «Вестник» #14(351), 2004 г.)

А пекарня Рашкина располагалась на Дальницкой, угол Балковской, в его собственном одноэтажном, без архитектурных изысков, доме, каких было много на старой Молдаванке. В конце ХХ века тогда уже бывший дом Рашкина горел, потом был восстановлен, правда, в далеком от первозданного виде. И все так же пробегает мимо него трамвай под тем же номером 21 по тому же маршруту от Тираспольской площади до 2-й Заставы, которую Бабель в своих рассказах называет железнодорожным переездом. Случайно оно так получилось или выигрышное месторасположение тому причиной, но пекарня продолжила давнюю «съестную» традицию этого дома, где на излете ХIХ века помещался трактир Гавриилы Бержицкого, один из нескольких на Дальницкой и многих на Молдаванке. Там можно было попить чаю с бубликами, откушать что-нибудь посерьёзнее, выпить что-либо покрепче и под настроение послушать машину, сиречь, механический орган, сработанный, можно сказать, в двух шагах отсюда, на фабрике органов и оркестрионов Ивана Васильевича Нечада на Балковской улице. Лет же за тридцать до этого, в самом начале 1870-х годов или того раньше, когда дом еще принадлежал не Рашкину, а некоему Карцову, тут была харчевня, одна из тех, коих только на Молдаванке имелось до полутора сотен, а во всем городе купно с предместьями — так более полутысячи.

Харчевни считались рангом пониже трактиров, но не шли ни в какое сравнение с ориентированными на люмпенизированную публику обжорками, что ютились на Ланжероновском спуске, Таможенной площади, Приморской улице. Если в обжорках изголодавшимся посетителям скармливали вареную требуху и начиненные кашей жареные кишки, засыпанные красным перцем и обильно приправленные горчицей, дабы отбить невозможный запах, то в харчевнях ничего такого и в помине не было. Там можно было поесть рассыпчатую вареную картошку с жирной селедкой, жареные на постном масле бычки, духовитую мамалыгу с сухой молдавской брынзой, сушеную воблу цвета темного золота, копченую скумбрию, теперь уже обернувшуюся легендой, наваристый мясной борщ, сладкие степные помидоры и ядреную квашеную капусту в благостном рассоле… Это была простая, но сытная пища для тех, которым, как писал поэт Багрицкий, «пребудут драгоценны/ Пшеничный хлеб и жирная похлебка».

Содержать харчевню было серьезным делом, и занимались им приличные люди из старинных одесских семейств, если не сказать династий, такие как Бендер, Берлага, Галюзман, Замбрини, Пастернак, Питуэль, Рублев, Сикард, Ясиновский и мадам Островская на Большой Арнаутской улице. В те времена в Одессе было немало людей, носивших «серебряную» фамилию Зильберман: местные мещане, приписанные к мещанским обществам других городов, состоявшие в турецком подданстве, наподобие папы Остапа Бендера, и даже один поданный Голландии. Харчевню в доме Карцова держал Лейб Зильберман, числившийся люблинским мещанином, поскольку принадлежал к семье выходцев из этого города, вместе со всем Царством Польским оказавшимся в составе Российской империи. А женой Зильбермана была Либа Абрамовна, которую все называли Люба, Любка или мадам Люба — соседи, подруги, приятельницы со всей Молдаванки, знакомые торговки с Алексеевского базара и посетители харчевни, где она хлопотала по поваренной части. Хлопотать же приходилось целый Божий день, потому что харчевня закрывалась лишь к вечеру, когда, как писал Бабель, «сияющий глаз заката падал в море за Пересыпью» и знакомый фонарщик с легкой лесенкой на плече зажигал на углу, аккурат против заведения, островерхий четырехгранный фонарь на высоком деревянном столбе.

Молдаванка, подобно Ближним и Дальним Мельницам, Пересыпи, Слободке и Большефонтанской дороге, освещалась тогда керосиновыми фонарями, и ходили за ними «фонарщики городского петролеумного освещения», казарма которых находилась на Градоначальнической улице. По тогдашнему одесскому обыкновению, это была разноплеменная компания, в коей состоял грек Михаил Янаки, немец Иоганн Пфайд, русский Александр Орлов, украинец Ефим Фесенко, поляк Терентий Паустовский — однофамилец писателя, написавшего немало теплых слов «за Бабеля и Молдаванку». Ремонтным мастером был еврей Бейриш Эстрайх, через руки которого каждый месяц проходило никак не меньше сорока фонарей, с коими по разной причине случилась неисправность — озорные ли пацаны пульнули камешком из рогатки, биндюжник ли ненароком зацепил колесом или кто по пьяному куражу просто взял да и повалил наземь столб… И приходилось Бейришу паять прохудившиеся резервуары для керосина, выправлять рефлекторы, заменять проржавевшие горелки, рихтовать металлические каркасы, вставлять новые стекла из посудного магазина Репича на Новом базаре.

Стараниями фонарщиков, на каждого из которых приходилось по 20-25 фонарей, они живописно светились под старыми акациями Молдаванки, да мало что освещали. Но это было, как говорится, лучше, чем ничего и, кроме того, никого особенно не волновало, поскольку в темную пору чужой там редко когда появлялся, а местному человеку без того была известна каждая рытвина, бугорок или камушек на улицах, знакомых с детства и юности. Да что уж люди, если даже кони по долгожданной дороге домой, едва перейдя Старопортофранковскую и оказавшись на Молдаванке, сами направлялись к своему извозному заведению и, сообразно привычке биндюжника, безо всякой команды могли остановиться возле винного погреба, трактира или харчевни.

Нельзя сказать, что жизнь содержателя харчевни была такой уж безоблачной. Шустрые молдаванские «мальчики» своих, конечно, старались не обижать. А вот чины городской санитарной комиссии всегда могли внезапно нагрянуть и, узрев что-либо супротив правил, наложить штраф или на время даже прикрыть заведение. Заявлялся городовой с соседнего поста, которого требовалось нашармака накормить, и околоточный, коему на всякий пожарный случай вручалась определенная сумма. Бывало, что и выручка вдруг падала. Но, невзирая на это, подати всякого вида требовалось платить, хозяину дома плату за помещение нужно было взносить, водовоз задаром воду не доставлял, печник «за спасибо» плиту не исправлял, трубочист «за просто так» даже инструмент из мешка не достал бы, уголь без денег тоже нигде не давали, не говоря о провизии, хотя постоянные покупатели обычно имели какой-то кредит… Но это были текущие заботы и неурядицы, с которыми более-менее благополучно справлялись, и при правильном ведении дел, как говорят в Одессе, еще можно было жить. К тому же, харчевня не была для Зильбермана единственным источником дохода, поскольку он, «обратно» же на Дальницкой, держал еще завод фруктовой водки.

Не в пример Пересыпи, Молдаванка не считалась типичным промышленным районом, где «делает свое обычное дело Карл Маркс», как не без иронии писал молодой Бабель, когда на эту тему еще позволительно было иронизировать. Но это вовсе не значит, что там не увидеть было заводских труб, не услышать заводского гудка и не почувствовать запах каменноугольного дыма. Как говорится, совсем наоборот. На одной только Дальницкой пылил и грохотал шаровыми мельницами завод Российского Акционерного общества портландцементного производства, чья продукция вся шире использовалась для приготовления железобетона, из коего, в частности, соорудили когда-то «грибки», сиречь, элегантной формы навесы на трамвайных остановках, теперь уже подчистую исчезнувшие. На углу Колонистской, нынешней улицы Бадаева, располагался завод Товарищества Южно-Русского кожевенного производства, где выпускали добротный товар, который шел на приводные ремни для двигателей, книжные переплеты, не знающие износу и пережившие многие поколения читателей, офицерскую амуницию, докторские саквояжи, гимназические ранцы, скромные кошелечки, защелкивающиеся двумя никелированными шариками и роскошные бумажники с множеством отделений для кредитных билетов разного достоинства… Из кожи шили традиционную шоферскую экипировку, состоявшую из тужурки, фуражки и перчаток с широкими раструбами, конскую сбрую, потому что только последний гицель мог позволить себе ездить с веревочными вожжами, и сапоги «цвета небесной лазури», которые, по словам Бабеля, лопались на мясистых ногах «аристократов Молдаванки», друзей, приятелей и коллег Короля. А из ворот пивного завода Акционерного Общества «Одесская Бавария» что ни день выезжали площадки, груженные тяжелыми бочками и бутылками толстого коричневого стекла, укупоренные изящными фаянсовыми пробочками, легко откидывающимися на проволочной скобке.

Помимо крупных промышленных предприятий, в подвалах ютилось множество мастерских мелких ремесленников: бондарные, жестянические, кнопочные, обувные, портняжеские, слесарные, токарные… Совершенно экзотичной была среди них мастерская Альперовича на Дальницкой, 4, где шлифовали и полировали добытые в далеких южных морях невзрачные раковины, превращая их в «рогатые» пепельницы, сверкающие благородными переливами перламутра безделушки и сувениры с вырезанной надписью «Привет из Одессы», которые потом еще долго лежали на письменном столе, комоде, этажерке где-нибудь в Елисаветграде или Костроме.

Но это относится уже к 1900-м годам, к нетерпеливым временам Бени Крика, но никак не Зильбермана, при котором на Дальницкой всего было меньше, вся она была тише, патриархальней и, наверное, уютней. На маслобойном заводике Леона Муската под добродушное пыхтенье паровой машины давили масло из льняного семени и на небольшом заводе Максима Блюмского перегоняли доставленную наливными пароходами нефть на белоснежный остро пахнущий нафталин, без которого рачительные хозяйки не оставляли на лето ни одну, даже самую зряшную, шерстяную или меховую вещичку. А осенней порой в конце улицы иногда тянуло соблазнительным спиртовым запашком с завода Зильбермана и расположенного бок о бок с ним завода Савицкого точно такой же специализации.

Только не нужно думать, что Молдаванка была тогда сплошь «пьяной окраиной», где употребляли исключительно водку, будь то фруктовую или какую другую. По южной традиции там, да и во всей Одессе, отдавали предпочтение доброму виноградному вину. И винных погребов имелось вдвое, а на Дальницкой, так втрое больше, нежели «монополек», то есть казенных лавок, где продавали пшеничную водку. Как глубокомысленно рассуждал Беня Крик в своей речи на похоронах приказчика Мугинштейна, «есть люди, умеющие пить водку, и есть люди, не умеющие пить водку…» Жители Молдаванки, большей частью, умели это делать. И если старый биндюжник Фроим Грач пил водку из эмалированного чайника, то у себя дома за ужином, опосля чего, сообразно давно сложившемуся ритуалу, брал кнут, выходил с ним за ворота, степенно общался с соседями по Дальницкой и спокойно отправлялся спать.

Что же касается заводов Зильбермана и Савицкого, то называть их таковыми можно было лишь с большой натяжкой, поскольку они более смахивали на «большую кухню». Но их продукция, по словам современника, «вполне заслуживала полного внимания, отличаясь превосходным вкусом, сходным с коньяком, и простотой своего приготовления, не требующего мощных и дорогих приборов». Технология получения фруктовой водки, действительно, была проще простого, и по сей день используется теми, кто охоч до производства домашнего вина или потаенного в былые времена самогона. Исходное сырье, а им могли быть виноград, вишня, крыжовник, малина, рябина, слива или яблоки, перетирали в мезгу, отжимали из нее сок, заливали его в бочки и, как о том сказано в старинном наставлении, «подвергали самопроизвольному сбраживанию под водным затвором», после чего перегоняли в кубе простейшей конструкции. В результате этих нехитрых манипуляций получали напиток вполне приличной крепости, достигавшей 50 градусов, который разливали в стеклянную посуду.

И.Э. Бабель

Давнишние её названия отголосками прошлого остались в «Одесских рассказах» Бабеля: «По четверти выпивал, не закусывая…», «Лёва Кацап разбил на голове своей возлюбленной бутылку водки», «В моем лице ты имеешь типа, который способен захватить с собой полбутылки с любительской закуской и поехать кататься по воздуху в Аркадию…», «Вставай, старый ломовик, прополощи глотку, пропусти шкалик…» Время неумолимо и, чем дальше, тем быстрее, отправляет в небытие множество бытовых реалий совместно с их назначением, свойствами, названием. И теперь уже далеко не все читатели отчетливо представляют себе, что четвертью когда-то именовали бутылку, содержавшую не больше, не меньше как четверть ведра водки, то есть три литра. Обычная же бутылка тогда вмещала не «классические» пол-литра, а целых шестьсот грамм. Равным образом полбутылки — в России её чаще называли косушкой — это не бутылка, к которой кто-то старательно приложился и опорожнил наполовину, а водочная посуда на триста грамм. И, наконец, шкалик имел не нынешние двести пятьдесят грамм, а ничтожнейшие шестьдесят, правда, втрое превосходящие еще более смехотворную по нашим понятиям, но обычную в странах Запада, порцию виски, водки или другого крепкого напитка.

Все это давно стало достоянием литературы, истории и любопытных до нее граждан, а фруктовая водка «задержалась» подольше. Где-то в 1980-х годах еще приготовляли на яблочных спиртах «Украинский кальвадос» благородного коньячного цвета в респектабельном по тем временам оформлении, ранее известный читающим людям по романам Ремарка. Тогда же достоинства производства фруктовой водки небесприбыльно оценили в Молдавии, где начали выпускать яблочную водку «Меришор», на синей этикетке которой симпатично желтело наливное яблочко, а сама она, будучи несколько дешевле других сортов, отлично согревала организм в промозглую одесскую зиму, совершенно так же, как это было сто лет назад. Тогда, в середине восьмидесятых годов ХIХ века, в Одессе было тринадцать водочных заводов, но все разом они своим «нехорошим» числом уже никак не могли составлять конкуренцию заводу Зильбермана по простой и печальной житейской причине…

Бывает, что годы монотонно идут друг вслед другу, не оставляя не то, чтобы зарубки, но даже легкой отметины ни в судьбе, ни в памяти. А потом за один какой-нибудь год на человека вдруг сваливается столько всего самого разного, что раздели это на двоих-троих, никому мало не покажется. Таким стал для Любки 1876-й год. Едва отметив свой тридцать пятый день рождения, в разгар знойного одесского лета подхватил где-то жестокую кишечную инфекцию и умер Лейб Зильберман, а она, будучи моложе его на год, осталась с двумя дочерьми — одиннадцатилетней Симой и шестилетней Гитль, харчевней и водочным заводом. От харчевни пришлось отказаться, потому что одной ей не потянуть было, а завод, как вскоре выяснилось, и тянуть уже не требовалось.

Как уже знает читатель, для производства фруктовой водки не нужно было какое-либо сложное оборудование и фрукты, или как говорили в Одессе, фрукта тогда стоила копейки, тем более что для переработки вполне годились плоды с всякими трещинками да вмятинами — не в буфете же Городского театра продавать. Акцизный же сбор был на треть ниже, нежели для хлебной водки, и покупателей хоть отбавляй, тем более, что в числе прочей Зильберман выпускал кошерную виноградную водку, предназначенную для пасхального потребления. Словом, это было хорошее, стабильное, прибыльное дело. Но Зильберману то ли крупная сумма денег понадобилась, причем, как Остапу Бендеру, не частями, а сразу, то ли он почему-то решил избавиться от своего земельного участка на Дальницкой разом с расположенным там заводом, но он заложил всё это в одесском Городском кредитном обществе, а полученную ссуду в означенный срок не возвратил. Сообразно установленного для таких случаев порядка, кредитор начал подготовку к продаже залога для погашения долга. Осенью 1876 года, когда заемщика, сиречь, Зильбермана, уже не было в живых, земля и водочный завод его были «назначены в публичную продажу» и куплены некими Берлицким и Рублевым, которые продолжили до них налаженное дело, только Любка к нему уже не имела никакого касательства. При таком грустном раскладе событий, какая другая впала бы в совершенную вдовью растерянность и отчаяние, но, видать, не в характере Любки это было.

По законам еврейской религии вдова не может выйти замуж ранее, чем через девяносто дней после смерти мужа, за каковое время, если она, как говорится, находится в интересном положении, оно отчетливо примет заметные постороннему глазу округлые формы, не оставляя никаких сомнений относительно отцовства могущего родиться ребенка. Лейб Зильберман умер 8 июля. В октябре того же года Люба была помолвлена с происходившим из мещан города Бобруйска ровесником и тезкой её покойного мужа вдовцом Лейбом Шерманом, за которого через положенный в таком разе месяц, 4 ноября 1876 года, вышла замуж.

Если с продажей завода на Дальницкой под прошлым Любки была подведена черта, то замужество её окончательно поставило на нем точку. И оказалось, говоря словами Бабеля, что «точка стоит на том месте, где ей приличествует стоять». Было ли это успешным делом кого-нибудь, наподобие бабелевского персонажа Голубчика, который занимался сватовством на Молдаванке, финалом давней романической истории или проявлением обоюдной житейской мудрости, но на развалинах двух разрушенных несчастьем семей возникла третья: Лейб Шерман, его малолетний сын от первого брака, две дочери Любки и она сама. После этого на Молдаванке ее еще продолжали называть Любкой, но кое-где и кое-кто уже величал мадам Шерман, потому что она всерьез, надолго и успешно с головой окунулась в предпринимательство.

Античные греки верили, что Афродита возникла из морской пены у берегов острова Кипр. Одессу, не придумывая никакого мифа, вполне можно считать поднявшейся из глубины морских вод, потому как она изначально строилась из ракушечника, который поэт Семен Исаакович Кирсанов с Гаванной улицы назовет «желтым камнем солнечного детства». А это не что иное, как спрессованные тысячелетиями донные отложения древнего моря. К тому же ракушечник, достаточно прочный, но легко поддающийся пиле и другому инструменту, не привозили из каких-то дальних чужих краев, а резали прямо здесь, на месте, в ближних селах Ильинка, Кривая Балка, Нерубайск, Усатово, в предместьях, да и в самом городе, вернее, под городом. Поэтому и возникли знаменитые, подернутые дымкой легенды, одесские катакомбы, к чему в числе других приложила руку и мадам Люба Шерман.

В те годы многие владельцы постоянно или временно пустовавших земельных участков — врачи, инженеры, крупные чиновники, которые не имели времени или интереса самолично затевать добычу камня, предпочитали сдавать их в аренду. Это приносило определенный, чаще всего дополнительный, доход безо всякого удара пальцем о палец, а все хлопоты полностью перекладывало на плечи предпринимателей наподобие Любки.

Перво-наперво она через знающих людей подыскивала подходящий участок земли и при посредстве нотариуса заключала, как тогда называли, арендное условие с его владельцем. Заимев таким чином участок, Любка заказывала Ю.Плановскому, который состоял техником по надзору за каменоломнями, план предполагавшейся к устройству каменоломни. Он же оформлял письменное Обязательство, коим на указанный срок принимал на себя технический надзор за новой каменоломней, «наблюдая за работами сам лично, дабы все правила были неукоснительно исполняемы». И только после этого составлялось Прошение на имя одесского градоначальника с указанием адреса просителя, точного месторасположения будущей каменоломни, просьбой утвердить план и «разрешить добычу камня на вышеозначенном участке». По тогдашним правилам, на Прошение наклеивали три гербовые марки стоимостью шестьдесят копеек каждая, и, приложив условия аренды, два экземпляра плана каменоломни и Обязательство техника, представляли в канцелярию градоначальника. Теперь всё это, сообразно заведенному порядку, должно было совершить «круговорот» по инстанциям, на что обычно уходило около месяца.

Чиновники канцелярии градоначальника, присовокупив к бумагам соответствующую сопроводительную, направляли их на рассмотрение Окружному инженеру Юго-Западного горного округа статскому советнику Долинскому. От него бумаги возвращались в канцелярию градоначальника вместе с заключением, в котором, при положительном исходе дела, печатью и подписью удостоверялось, что «Либе Шерман добывать камень подземным способом на испрашиваемом участке препятствий не встречается». На основании этого в канцелярии градоначальника утверждали план каменоломни, один экземпляр которого вместе с официальным разрешением выдавали ей под собственноручную роспись. Получив такое разрешение, Люба должна была еще дать расписку о том, что для обеспечения безопасности рабочих каменоломня будет иметь два выхода на поверхность и в одном из них она обязуется «устроить лестницы для подъема людей, в котором подъема камня допущено быть не может». В случае же приостановления добычи камня по причине полной выработки пласта, окончания срока аренды или чего другого, подавалось прошение об исключении каменоломни из числа действующих. Словом, забот и писанины хватало. Правда, бумаги составляли люди, понаторевшие в канцелярских вопросах, тонкостях и оборотах, а Любка, не шибко сведущая «возле русской грамоты», только выводила под ними не привыкшей к перу рукой: «Палан получила Либа Шерман» или просто «Бобруйская мещанка Либа Шерман».

А начиналось-то всё с того, что она в апреле 1883 года арендовала у тамошней немки Марии Байер участок земли под устройство каменоломни в Кривой Балке, а в сентябре того же года и с той же самой целью — у давно знакомого ей молдаванского жителя Тиманова. «Каменоломные» дела, по-видимому, пошли настолько успешно, что едва начался следующий год, как она приобрела право на временное, сроком на два года, пользование землевладением Римско-Католической церкви, располагавшимся по дороге к приднестровскому городку Маяки. Прошло еще два месяца, и Любка уже добывала ракушечник на даче доктора Иванова по дороге к Малому Фонтану, на котором тогда еще в помине не было Аркадии с её рестораном, летним театром, меблированными комнатами, парком и заведением теплых морских ванн.

Мадам Любка, понятно, была далека от знания экономических законов, но, как говорится, нутром чуяла, что для благополучия коммерции расширять её требуется постоянно. В 1885 году на арендных условиях к ней отошли земельный участок Дайберга на Лагерной улице, что на Ближних Мельницах, мадам Бернадской — опять же по дороге к Маякам, и действительного статского советника Якова Циммермана, почти на восемьсот метров протянувшийся вдоль Дюковского сада, постепенно приходившего в запустение. В конце 1887 года срок аренды земли у Циммермана истек, в связи с чем добыча камня там прекратилась. Но к тому времени Любка уже так крепко стояла на ногах, что в 1889 году смогла позволить себе не арендовать, а приобрести в полную собственность землю по соседству с арендуемой ею дачей Иванова, на которой, не теряя времени и дохода, начала резать камень и вообще, что называется, развернулась вовсю. Не прошло и года, как Любка арендовала смежные участки земли, принадлежавшие специалисту по внутренним и детским болезням доктору Лонгину Мерингу и прозектору одесской городской больницы Николаю Александровичу Строгонову, что дало ей возможность устроить одну большую каменоломню и резать там ракушечник всех принятых тогда размеров: осьмерик, шестерик, пятерик и четверик. Самым большим из них был осьмерик шириной и высотой по восемь вершков и высотой в один аршин, что в нынешних единицах соответствует тридцати пяти и семидесяти одному сантиметру. Помимо этого она еще взяла в аренду небольшой, но перекрывавший мощный пласт камня, участок старожила Ближних Мельниц Семёна Слепухина на той же Лагерной улице.

И со всем этим мадам Шерман управлялась, невзирая на то, что у нее имелись другие, не менее важные, хлопотные и доходные дела.

Продолжение следует

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(352) 21 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]