Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(352) 21 июля 2004 г.

Судьбы

Виктор КУЗНЕЦОВ (Москва)

Дважды побывавший в аду

Игоря (по паспорту Израиля) Исааковича Гуревича знает вся Пенза. Пройдя путь от каменщика и плотника до главного специалиста, он проработал в тресте «Жилстрой» больше сорока лет. Александр Евгеньевич Щербаков, 19 лет возглавлявший пензенский горисполком, неспроста называл этого человека «академиком строительных дел».

Игорь Гуревич в день своего 80-летия.

…В конце 1950-х годов страну охватил строительный бум: тысячи семей из подвалов, бараков, развалюх переселялись в новые квартиры — пусть и «малогабаритные», но всё-таки отдельные. В Пензе тоже появились собственные «Черемушки», которым по типовому проекту предназначалось быть четырехэтажными — как и во многих не самых крупных городах. Но старший инженер производственно-технического отдела треста «Жилстрой» Игорь Гуревич тут же рассчитал и убедительно доказал в «Гражданпроекте», что на здешнем грунте свайные фундаменты новых домов — и кирпичных, и панельных — вполне способны выдержать пять, а не четыре этажа. Благодаря его настойчивости город получил нового жилья на 20 процентов больше…

Заклание

Сам Игорь Гуревич, его жена Раиса Соломоновна, архитектор института «Гипромаш», и домочадцы, ютившиеся до того в неблагоустроенной деревянной одноэтажке, в январе 1962 года тоже получили двухкомнатную квартиру. Семья успела вселиться и отпраздновать новоселье, но тут в горком КПСС поступило гневное письмо: «Мне, участнику войны, квартиру дать не хотят, а фашисту Гуревичу дали». По молниеносному решению горкома администрация и профком строительного треста тут же аннулировали выданный двумя неделями назад ордер, а общее собрание коллектива вынесло решение о выселении семьи Гуревича из квартиры и о снятии его с инженерной должности.

Гуревича тут же отчислили с четвертого курса вечернего отделения Пензенского строительного института — без справки об обучении. Но совсем из треста не уволили: уже на следующий после собрания день он вышел на работу плотником второго разряда…

Человека назвали «фашистом» и лишили крова за то, что он, попав в самом начале войны в плен, выжил в нацистском концлагере. И потом почти десять послевоенных лет был заключенным в Воркутлаге…

В плену у «сверхчеловеков»

19-летний Изя Гуревич в августе 1939 года при огромном конкурсе поступил в ГИТИС. Но уже 1 февраля 1940 года прямо со студенческой скамьи первокурсника призвали в армию. Воинская часть, где служил Израиль, была направлена в Бессарабию и дислоцировалась на западе Украины.

За первые две недели Отечественной войны от полка, вступившего в первый бой с немцами 25 июня 1941 года, уцелело не больше трети. 7 июля близ города Старо-Константинова часть попала в окружение. По рации поступила команда выходить поодиночке, но поначалу предписывалось сжечь штабной архив. Этим и занялся ефрейтор Гуревич, только накануне, как самый грамотный среди солдат, назначенный начальником секретного сектора штаба полка. И тут же получил пулевые ранения в обе ноги выше колен. Перевязав раны и понимая, что пленения не избежать, Израиль закопал в землю комсомольский билет…

Раненых (их набралось человек сорок) немцы свезли в лагерь близ Ямполя. Оказавшиеся там сослуживцы однополчанина-еврея не выдали, стали звать Игорем. А тот, демонстрируя наколки инициалов на тыльной стороне левой ладони, записался москвичом Игорем Ивановичем Гуровым. Новое имя закрепилось за Израилем навечно; даже родители, когда сын через много-много лет вернулся домой, стали звать его этим русским именем («Раз оно спасло тебе жизнь…»).

Игорь Гуревич и его солагерник из Белоруссии Николай Клименок, 1964 год, Пенза.

Чудом выжив в Ямполе, Гуревич осенью 1941 года попал в Шталаг-318, что находился в Силезии близ местечка Ламсдорф. Заключенных кормили баландой, и среди них находились и такие, что отталкивали ослабевших товарищей и черпали их долю котелками из 50-литрового бака. Немцы над этим весело смеялись — их не волновало, что почти половина пленных оставалась голодной…

Бараков в Шталаге-318 не было — спать приходилось в картофельных буртах. Когда численность заключенных сократилась втрое, выживших перевезли в концентрационный лагерь Гросс-Розен — неподалеку от нынешнего Вроцлава. Над Игорем сразу же нависла смертельная угроза — в ходе санобработки парикмахер, на выходе из бани поочередно бривший прибывающих, непременно определил бы в обрезанном военнопленном еврея. Но ему повезло — у одного из друзей оказалась безопасная бритва, и тот тщательно выбрил товарища…

В Гросс-Розене Гуревичу не раз доводилось видеть, как уводили на расстрел выявленных среди заключенных евреев; он слышал выстрелы и до сих пор помнит предсмертные крики…

И. И. Гуревич и С. С. Смирнов, 1964 год, Минск.

Потом ему совершенно неожиданно помог немец-уголовник Ганс Распотник, старшина барака, поинтересовавшийся, кем Игорь был до войны. «Хотел стать артистом, — на ломаном немецком ответил Гуревич, — поступил в институт. Но учиться не дали». «Я тоже артист, — обрадовался немец. — До ареста работал конферансье в американском джазбанде Вайнтрауба Синкопатроса». «А я слушал этот оркестр в Москве в 1936 году!» — сообщил Игорь. И Распотник протянул ему тарелку с недоеденным супом. Гуревич ее взял, отошел к умывальнику, вылил содержимое в ведро, ополоснул и поставил на стол перед Гансом. «Ты что — не голодный?» — удивился немец. «Голодный, — ответил Игорь. — Но объедки с барского стола не ем».

С тех пор все месяцы, пока советские военнопленные жили в его бараке, Распотник ежедневно наливал Гуревичу дополнительную тарелку горячего супа…

Потом немцы стали отдавать русским часть содержимого посылок, приходивших полякам, чехам, французам от родственников и Красного Креста. Наши посылок не получали — советский Красный Крест заявил: «У нас нет военнопленных, есть только изменники Родины».

Заключенных в Гросс-Розене пороли за малейшие нарушения. Парня, пытавшегося сбежать из каменного карьера, повесили на виду у всех. Раненых и больных травили стрихнином, а умирать выгоняли из барака.

В феврале 1945 года Красная Армия вошла в Польшу, и оставшихся в живых заключенных перевезли в Судетскую область — во Флессенбург. 8 мая охрана лагеря передала уцелевших узников чешскому Красному Кресту, который разместил русских на квартирах местных жителей. Через несколько дней к освобожденным прибыл капитан армейской контрразведки, предложивший Игорю идти служить в СМЕРШ. «Я не могу бросить ребят, с которыми был в концлагере», — ответил Гуревич. А капитан бросил на прощание: «Дурак ты! Да вы все скоро друг другу горло перегрызете».

— Увы, — вспоминает сегодня Игорь Исаакович, — он оказался прав. Именно так потом и получилось.

Суд скорый и неправедный

До трагического для себя дня 16 октября 1945 года Гуревич числился в запасном полку и страстно увлекался художественной самодеятельностью — выступал в концертах как конферансье, пел в хоре, плясал, играл на аккордеоне…

В тот день Игоря пригласил к себе капитан, работавший в СМЕРШе при штабе армии, и показал доносы, подписанные Борисом Умановым и Юрием Горевым, согласившимся работать в контрразведке. Гуревич, обвиненный в предательстве и прислуживании фашистам, заявил, что это вранье. В течение двух часов он подробно описывал капитану всю свою жизнь в немецком плену. А тот препроводил Гуревича в КПЗ — до суда, состоявшегося через два месяца в австрийском городе Сан-Пелтен.

Игорь Исаакович говорил на суде, что в лагере делал всё для оказания помощи другим военнопленным и что «свидетелей» заставили подписать показания против него. Но его никто не слушал. Члены трибунала курили, переговаривались, и Гуревич, ощущая полную свою обреченность, сел на лавку. И просидел так минут десять… Председатель, наконец, оглянулся, потушил папиросу и спросил: «Всё?» «А чего перед вами бисер метать? Вы ведь всё равно не слушаете!» — в сердцах ответил подсудимый. И получил за это 15 лет с последующим поражением в правах еще на пять лет, но без конфискации имущества — «за отсутствием такового у осужденного».

«Игорь, что же ты наделал? — сказала секретарь суда, с которой он был знаком по самодеятельности. — Зачем полез со своим бисером? Твой приговор до суда был отпечатан на машинке, и тут стоит 10 простых лет. Их зачеркнули и сверху чернилами поставили — 15 каторжных».

Борис Уманов, один их тех, кто подписал донос, по пути домой на Дальний Восток заглянул в Пензу, отыскал родителей осужденного и сообщил, что Игорь ни в чем не виноват — суд был жестоким и неправедным. И посоветовал писать в правительство…

В лагере шахты № 5 Воркутлага Игорь Исаакович пробыл десять лет. В первые же дни он встретил Ивана Бобрищева, знакомого по Гросс-Розену, который угодил в зэки как «мародер». После освобождения Иван обратился к немцам с просьбой дать хоть какую-нибудь одежонку — чтобы сбросить ненавистную лагерную робу. Те одежду выдали, но доложили об этом в советскую комендатуру. А четыре дня до этого вышел Указ о запрещении мародерства, и Иван схлопотал 20 лет каторги.

Прибыв на Воркуту тремя месяцами раньше, Бобрищев числился уже в руководителях самообслуживания лагеря. И сумел на короткое время устроить приятеля официантом, в чьи обязанности входило разносить на подносе суп и кашу по этажам пищеблока. Работа, как вспоминает Игорь Исаакович сегодня, была легкой. И позволила ему преодолеть разыгравшееся было воспаление желчного пузыря… Потом Гуревича перевели в шахту лесогоном (он доставлял бревна для крепления верхнего слоя новых выработок), а в 1952 году сделали бригадиром проходческой бригады, пробивавшей штреки — горизонтальные тоннели, по которым двигаются вагончики с углем).

Игорь Гуревич — участник художественной самодеятельности Воркутлага

Участвуя в лагерной самодеятельности, Игорь Гуревич не раз встречался со знаменитыми «расконвоированными» Воркутлага: кинодраматургом Алексеем Каплером, танцовщиком Большого театра Марком Андриановым и многими другими.

После смерти Сталина грянула амнистия, и в лагере остались одни политические. Гуревича освободили уже после ХХ съезда — в 1956 году. Он приехал в Пензу к родителям. Из Ташкента туда приехала и красавица Рая Левина, семью которой Игорь знал с детства… В августе следующего, 1957 года, Раиса стала женой Игоря и перебралась в Пензу.

«Выходи за него, не раздумывай! — советовала Рае школьная учительница Валентина Горбачева. — Как Изю твоего ни чернили, он остался хорошим, порядочным человеком».

И.И. и Р.С. Гуревич в Пензенском еврейском центре.

По настоянию жены Игорь Исаакович поступил на вечернее отделение строительного института. В 1962 году — после насильственного выселения из новой квартиры — они вместе поехали в Москву добиваться правды.

Реабилитация невинно осужденных

Первым делом Раиса Соломоновна и Игорь Исаакович направились в Советский Комитет ветеранов войны — к легендарному Алексею Петровичу Маресьеву. Секция бывших военнопленных организовала им встречу с солагерником Игорем Шуковым, проживавшим в подмосковных Мытищах. «Зина, — крикнул Шуков жене, — иди скорее сюда, целуй его — он мне жизнь спас!». И первым вручил Гуревичу реабилитирующие его свидетельские показания.

Затем пошли письма из Польши, Чехословакии, Германии. Уцелевшие узники Гросс-Розена и Флессенбурга в один голос утверждали, что знают Израиля Гуревича (он же Игорь Гуров) только с хорошей стороны: он ничем не запятнал себя и пользовался у заключенных большим авторитетом…

Все показания, нотариально заверенные и переведенные на русский язык, Гуревич направил в Главную военную прокуратуру, пообещавшую рассмотреть дело за три месяца. Ответа, однако, не было, и Гуревич добился встречи с заместителем Главного Военного прокурора генерал-майором Викторовым. Несмотря на его обещание ускорить рассмотрение, дело с мертвой точки так и не сдвинулось. Тогда писатель Александр Васильев, служивший в одной части с Гуревичем до самого окружения и сам прошедший немецкий лагерь Штукенброк, отправился к главному редактору «Литературной газеты» Сергею Смирнову. (В одном красно-коричневом журнале наткнулся я на утверждение, что сегодня этот выдающийся русский писатель был бы в одной шеренге с нашими доморощенными наци. Беру смелость утверждать обратное: человек высокого ума и чистого сердца антисемитом быть не может. Приписывать мнимым врагам свои собственные черты и раздувать ненависть к ним — удел ущербных).

Сергей Сергеевич, внимательно просмотревший все документы, сам направился к генералу Викторову, который тут же вызвал следователя, занимавшегося делом Гуревича. И тот доложил, что за 1942-45 годы за Игорем Исааковичем ничего нет, но отсутствуют свидетели его поведения в 1941 году.

«Литературка» отыскала Николая Клименка, прибывшего в Гросс-Розен в одном этапе с Игорем Гуревичем, и помогла съездить к нему в Белоруссию. А Раиса Соломоновна нашла Юрия Горева, чьи показания в 1945 году фигурировали в обвинительном заключении. И выяснила, что Горев тогда разбился на мотоцикле и показания, сочиненные следователем, подписал на операционном столе…

Известие о реабилитации Гуревич получил в 1963 году. Его восстановили на работе, признали ветераном войны. И даже новую квартиру дали… В следующем году он окончил институт, участвовал во встрече бывших узников нацистских концлагерей в Колонном зале Дома Союзов и вместе с С.С. Смирновым посетил Брестскую крепость…

— Несмотря на все пережитое, — говорит он сегодня, — я считаю себя вполне счастливым человеком.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(352) 21 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]