Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(352) 21 июля 2004 г.

Возвращаясь к напечатанному

Давид ГОЛЬДШТЕЙН (Массачусетс)

Снова об Annenschule и «Большом доме»

В номере 26 «Вестника» за 2003 г. напечатаны воспоминания Анны Бергер об одной из лучших Санкт-Петербургских гимназий Annenschule, основанной еще по приказу Петра Первого. Мне также посчастливилось в период с 1929 по 1939 гг. учиться в Annenschule. Эту же школу закончили и мои старшие сестры и брат. Поэтому возникло желание несколько дополнить очерк Анны Бергер.

В тридцатые годы Annenschule уже называлась просто 11-й средней школой, и преподавание по всем предметам велось на русском языке, но сохранился очень высокий уровень преподавания, соответствующий лучшим петербургским гимназиям. При этом многие ведущие предметы преподавали обрусевшие немцы. В частности, хорошо запомнились блестящие преподаватели математики Тереза Максимильяновна Беер и Александра Михайловна Вайнлуд. Даже физкультуру вёл немец Иосиф Иосифович Швайковский. Но особую память оставила преподаватель немецкого языка Мария Кондратьевна Фрейфельд. Причем немецкий язык мы изучали со 2-го по 10 класс, и потом, когда в жизни приходилось неожиданно общаться с немцами — как на фронте, так и в научных командировках в 60-е и 70-е годы, я каждый раз с благодарностью вспоминал Марию Кондратьевну, ведь больше нигде немецкий язык изучать не довелось.

После Annenschule почти все наши одноклассники без дополнительной подготовки поступили в высшие учебные заведения. Правда, вскоре все наши мальчишки стали красноармейцами, однако и в последующей жизни с благодарностью вспоминали свою школу — те, кто остались живы.

Увы, в 1941 г., сразу после начала войны все преподаватели немецкой национальности были выселены из Ленинграда. Я снова встретил Марию Кондратьевну Фрейфельд 13 мая 1961 года, когда торжественно отмечалось 225-летие Annenschule. Она жила недалеко от Ленинграда и была приглашена на празднование юбилея школы. Это была замечательная встреча с преподавателями и соучениками. На ней зачитывалось много поздравлений от известных представителей российской интеллигенции, в том числе и находившихся в эмиграции. В 1986 году я получил приглашение на празднование 250-летия Annenschule, но попасть в Ленинград не смог.

«Большой дом» — здание НКВД в Ленинграде

В конце своих воспоминаний Анна Бергер пишет об аресте и гибели директора Annenschule Ильи Григорьевича Вайсмана, а также об арестах в начале 30-х годов ее бывших соучеников. Вероятно, эти репрессии были связаны со строительством в начале З0-х годов в непосредственной близости от Annenschule на Литейном проспекте нового комплекса зданий Ленинградского управления НКВД, получившего у ленинградцев прозвище «Большой дом». Для будущих работников «Большого дома» требовалось огромное количество квартир в этом престижном районе города: вблизи «Большого дома» находится гранитная набережная Невы — излюбленное место прогулок жителей города, совсем недалеко — Летний сад, Таврический сад, Невский проспект. Как известно, квартиры репрессированных жителей города доставались в основном работникам НКВД.

В первом полугодии этого года исполняется ровно семьдесят лет со времени завершения строительства «Большого дома». Это огромное мрачное здание совершенно не вписывается в архитектуру Санкт-Петербурга, оно нависает страшной тенью над городом. В середине тридцатых годов некоторые смельчаки-острословы шутили, что «Большой дом» выше Исаакиевского и Петропавловского соборов, т.к. из его окон видны Соловки. Не исключено, что эту шутку пустили сами обитатели «Большого дома» — им нравилось быть выше Исаакия и Петропавловки и внушать страх жителям города на Неве.

Дом предварительного заключения

Автор этих строк являлся невольным свидетелем строительства «Большого дома», т.к. в начале тридцатых годов ежедневно ходил в школу по Литейному проспекту от Шпалерной до Кирочной улицы мимо развернувшейся огромной стройки. Новое здание НКВД строилось на месте сгоревшего в 1917 г. окружного суда на Литейном проспекте между Шпалерной и Захарьевской улицами. По Шпалерной улице к этому зданию примыкает печально известная Шпалерная тюрьма, которая позднее стала называться «Дом предварительного заключения». У ворот этого «Дома…» и у ворот тюрьмы «Кресты» семнадцать месяцев в тюремных очередях простояла Анна Ахматова, принося передачи и пытаясь узнать что-нибудь о своём сыне, Льве Гумилёве, и своём муже Н.Н.Пунине, дважды репрессированных в тридцатые годы. В написанном в 1940 году эпилоге своей знаменитой поэмы «Реквием», опубликованной в России только через полвека, Анна Ахматова пишет:

«А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем — не ставить его
Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем утеряна связь,
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов».

В период строительства «Большого дома» все тротуары нашей Шпалерной улицы между Гагаринской улицей и Литейным проспектом были завалены гранитными плитами, демонтированными с ленинградских кладбищ, и сотни заключенных обрабатывали их: готовили для облицовки высокого первого этажа строящегося монументального здания, тщательно убирая все надписи с могильных плит. Когда стройка заканчивалась, в начале 1934 года в подавляющем большинстве квартир нашего района были сняты телефоны, т.к. они потребовались для «Большого дома». «Главные хозяева города», конечно, не могли ждать строительства новой телефонной подстанции. По завершении строительства всего комплекса зданий туда переехало Ленинградское управление НКВД, размещавшееся ранее вместе со следственным изолятором на Гороховой улице. В дальнейшем Шпалерная улица, соединяющая «Большой дом» со Смольным, превратилась в важную правительственную магистраль и была одной из первых в городе полностью заасфальтирована.

Вскоре после убийства Кирова начались массовые репрессии, которые в Ленинграде приняли особенно большой размах. Для упрощения работы репрессивных органов прямо во внутреннем дворе «Большого дома» была оборудована специальная площадка для немедленного расстрела заключенных по приговору троек. В этих целях с участка двора, где проводились расстрелы заключенных, была проложена канализационная труба до Невы для стока крови. Впоследствии, в годы перестройки, некоторые ленинградцы, потерявшие своих близких и не знавшие место их захоронения, в поминальные дни опускали в Неву венки на том участке, где эта сточная труба из двора «Большого дома» входит в Неву, недалеко от Литейного моста. Всё это стало известно из серии передач ленинградского телевидения в конце 80-х годов прошлого века, когда «Большому дому» и его истории было посвящено несколько передач в рубрике «Пятое колесо», проводившихся Беллой Курковой. Выступал даже уцелевший руководитель одной из расстрельных команд. Он с ошеломляющей откровенностью поведал телезрителям, как производил контрольные выстрелы в голову расстрелянных, которые подавали признаки жизни. После этого цикла передач как-то особенно прояснился смысл строк Анны Ахматовой из поэмы «Реквием»:

Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад,
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.

Деятельность обитателей «Большого дома» в Ленинграде было не принято и опасно обсуждать. Этому дому и его обитателям уделила немалое внимание Лидия Чуковская в написанной в 1939-40 годах повести «Софья Петровна». В России эта повесть была опубликована только через полвека — в журнале «Нева» (1988, № 2) и в нескольких литературных сборниках. В дальнейшем в трехтомнике Лидии Чуковской «Записки об Анне Ахматовой» были помещены также фотографии «Большого дома», «Шпалерной тюрьмы» и тюрьмы «Кресты» (М., «Согласие», 1997). Лидии Чуковской после ареста и расстрела ее мужа, талантливого физика Матвея Бронштейна, дважды пришлось бежать из Ленинграда, спасаясь от неминуемого ареста: сначала в феврале 1938 г., сразу после расстрела мужа, и затем в мае 1941 г., когда до работников «Большого дома» дошел слух о повести «Софья Петровна». Причем в квартиру Лидии Чуковской уже в 1938 г. вселился сотрудник НКВД. Но далеко не всех жителей города так оперативно успевали предупредить родственники и друзья, и много лет ленинградские органы ГПУ, НКВД, МГБ, КГБ вполне успешно проводили в жизнь кровавую политику Кремля, а заодно высылали из города близких родственников многих репрессированных, забирая для своих сотрудников их квартиры.

Карательная деятельность обитателей «Большого дома» не знала передышки. В самом начале войны в Ленинграде арестовали и отправили в лагеря множество так называемых «социально опасных элементов», к которым органы относили, в частности, и лиц, эмигрировавших после революции, а затем вернувшихся в СССР. Так, например, в июле 1941 г. были репрессированы родители моего ближайшего школьного товарища Димы Попова, научные работники, вернувшиеся из эмиграции в 1927 г. Они, скорее всего, погибли — ни я, ни мои знакомые о них ничего больше не слышали. Репрессии продолжались и в период блокады Ленинграда (!). Подтверждение этому можно найти в «Блокадном дневнике» известной поэтессы Ольги Берггольц. Она была освобождена из тюрьмы в июле 1939 г., а в период ленинградской блокады, когда Ольга Фёдоровна активно выступала по ленинградскому радио со своими стихами, из города был выслан её отец, военный хирург — за то, что отказался стать стукачем. Он вернулся из ссылки только в 1947 г. и вскоре умер: «крёстный путь отца был организован для острастки Ольги, чтобы держать её в покорности», пишет сестра Ольги Берггольц в послесловии к «Блокадному дневнику» (Встреча. Дневные звезды. В 2-х частях. М.: Русская книга, 2000).

Не снижали свою активность работники ленинградского «Большого дома» и после победы над Германией. Можно, например, напомнить массовые репрессии в ходе известного «Ленинградского дела», когда репрессировали две тысячи ленинградских партийных работников. Одновременно был варварски уничтожен «Музей обороны Ленинграда», о чем недавно сообщалось в статье Соломона Могилевского «Реквием музею» («Вестник» №25, декабрь 2003 г.). В сентябре 1950 г. в Ленинграде состоялся процесс, и были уничтожены практически все руководители блокадного Ленинграда. По мнению Эдварда Радзинского, эти репрессии проводились в целях «восстановления страха» («Сталин». М., «Варгиус», 1997). После смерти Сталина репрессии значительно сократились, но, тем не менее, планомерно продолжались. В качестве примера, имеющего прямое отношение к «Большому дому», следует, прежде всего, указать кампанию, развернутую против Иосифа Бродского. И даже после развала СССР в середине 90-х годов в Санкт-Петербурге собирались материалы и готовились «активные мероприятия» против первого мэра города, Анатолия Собчака, вернувшего городу его историческое имя.

В настоящее время, по сообщениям СМИ, многие бывшие обитатели «Большого дома» или их протеже заняли ведущие позиции в администрации президента и в силовых структурах России. Невооруженным глазом видны и соответствующие тенденции — устранение разнообразными методами независимых СМИ, особенно в телевещании, планомерное восстановление авторитета репрессивных органов. В этих целях, например, недавно в программе Андрея Караулова по ТВ было передано большое интервью бывшего председателя КГБ и участника ГКЧП Крючкова, а генеральный прокурор Устинов был назван «человеком года». В феврале Gazeta.ru сообщила о проекте установки в текущем году в Петрозаводске памятника «серому кардиналу» Андропову, пятнадцать лет возглавлявшему КГБ. При нём достигла своего апогея карательная психиатрия. В печати обсуждается даже вероятность восстановления на Лубянской площади в Москве памятника Дзержинскому.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(352) 21 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]