Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

К 110-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ИСААКА БАБЕЛЯ

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

Мадам Любка

История коммерческой Одессы во всем её блеске, величии и долголетнем многообразии, со всей романтикой благостного порто-франко, взлетами, падениями, молниеносными обогащениями и трагичными банкротствами, пока ещё не написана. Но если когда-нибудь кто-то усердный и восторженный примет на себя сей благородный труд, ему никак не обойти будет своим пристальным вниманием тех одесских дам, которые, независимо от возраста, национальности и сословной принадлежности, успешно занимались предпринимательством всякого вида и масштаба, от содержания убогой съестной лавчонки на Картамышевской до респектабельного Торгового дома на Екатерининской.

Это сегодня уже учёные мужи вычислили и чистосердечно признали, что в тех участках, которые контролируют планирование, память, суждения и осознание собственной личности, мозг женщин имеет на 15% клеток больше, нежели мозг мужчин. Равным образом стало известно, что в сравнении с мужчинами оба полушария мозга женщин соединены в четыре раза большим количеством связей и средний уровень интеллекта женщин в шкале от 0 до 100 равен 58, в то время как у мужчин — всего лишь 42. А крупный нейрофизиолог Олег Крышталь, не прибегая к количественным оценкам, без обиняков утверждает, что у женщин в принципе более упорядоченный ум. Все эти научные премудрости, явные преимущества и несомненные достоинства в давнишние времена ещё никому не были известны, но, конечно, наличествовали и проявлялись хотя бы в том, что, по крайней мере, в Одессе, предпринимательство отнюдь не считалось прерогативой представителей сильного пола.

И начиналось это давным-давно, ещё в первой половине ХIХ столетия, когда в единственной тогда местной газете «Одесский вестник» можно было встретить объявления типа того, что «одна особа желает отдать 26000 рублей государственными ассигнациями под залог дома или хутора, на какой угодно срок». В то же время, в дополнение к немногочисленным казённым, появились частные учебные заведения разного толка: девичьи пансионы Анны Гурович, Софьи Лорович, Луизы Нейман и Терезы Пиллер; «школа для первоначального обучения малолетних детей» Анны Штейнберг, «курсы кроя» Изабеллы Варкович… А воспитанница Парижской оперы мадмуазель С.Феликс открыла «училище танцевания», без коего искусства молодым людям и появляться не стоило на регулярных и популярных балах да маскарадах. Правда, даже завзятым и состоятельным завсегдатаям их не с руки и «не с кошелька» было всякий раз обзаводиться новым маскарадным костюмом, а заявляться туда в одном и том же никак не считалось признаком хорошего тона. Тогда и сформировался устойчивый спрос, на который мадам Монтовани, вслед за ней Розалия Гросблат, потом их коллега Кенигсдорф ответили дельным предложением. Они открыли мастерские, где изготовляли и давали на прокат отменно сработанные на любой вкус, рост и размер всевозможные маскарадные костюмы, от богато расшитого кимоно и украшенного магическими знаками одеяния средневекового алхимика до мушкетерского камзола и тоги древнего римлянина, в которой зимой и летом стоически пребывает на Приморском бульваре бронзовый герцог де Ришелье.

Родина герцога испокон веку слыла в Европе законодательницей моды, а Одесса, как о том еще Пушкин писал, изначально была европейским городом. По таковой причине местные дамы щеголяли тут и изумляли заезжих провинциалов изящнейшего фасона и тончайшего плетения французскими соломенными шляпками от мадам Мулис или Виктории Оливье на Дерибасовской в доме Фраполи, изысканными, последней моды туалетами из магазинов Адель Мартен на Итальянской, нынешней Пушкинской улице, госпожи Пальмер или Сюзанны Помер. А мадам Лобади, хозяйка шикарного салона на Ришельевской, периодически даже приглашала специальных консультанток из самого Парижа, у которых покупательницы всегда могли «иметь все новости мод». С построением же в 1842 году обширного торгового комплекса, коего побывавшие во французской столице одесситы вскорости стали называть Пале-Роялем, туда перебрался модный магазин Марии Ивановны Страц. Открытый еще в допушкинские времена и потом просуществовавший множество лет, магазин этот приобрел известность далеко за пределами Одессы и долго не имел себе подобных чуть ли ни на всем Юге. Оно и неудивительно было, поскольку имелось там буквально всё, что только самой капризной женской душе угодно: готовые наряды, шерстяные ткани, голландское полотно, лионские шелка, французские шали, кружева, невиданной красоты перчатки, тяжелый бархат всевозможных цветов и тончайший батист, трепетавший, казалось, от одного дыхания…

А потом постепенно, не сразу, с годами и десятилетиями менялась жизнь, практика торговли, принципы рекламы, веяния моды, вкусы и запросы. Другим стал рынок товаров и услуг, другие пришли на него люди. Но одесситки по-прежнему затмевали своей красотой и элегантностью иногородних дам, включая столичных. Только теперь они уже заказывали туалеты в салоне мадмуазель Фанни на Дерибасовской, туфельки придирчиво выбирали в магазине Добровольской, незаменимыми в летнюю пору зонтиками обзаводились у Микитинской и шляпки приобретали у «законодательницы мод дамских шляп мадам Ольги из Будапешта», клиенткой которой была и юная Мэри Бабель, сестра будущего писателя.

А его бабушка по материнской линии — мадам Швехвель содержала овсяную лавку на Молдаванке, где располагались десятки «заведений извозного промысла» с сотнями лошадей. Но людей, как-никак, было больше. И многие женщины предпочитали кормить их: открывали буфеты, паштетные, съестные лавки, столовые, зарабатывали на жизнь «домашними обедами», для чего закупали на «Привозе» или каком другом базаре провизию, готовили всевозможные блюда и потчевали ими холостяков, студентов и других граждан, нуждавшихся в таковой услуге. На Екатерининской улице был бакалейно-гастрономический магазин Актаровой, мясом торговала Рожкова, камбалой, размерами чуть ли ни с медный таз для варенья, — Гнатовская, зеленью — Цурканова, фруктами — Каменская, а птицей — мадам Гандельман на Серединской площади, куда И.Бабель «поселил» тетю Песю, маму несчастного приказчика Мугинштейна, ни за что ни про что застреленного Савкой Буцисом, суматошным в своей нетрезвости подручным Бени Крика. Великолепного вкуса ситный хлеб выпекали у Скальской, тающие во рту пряники — у Витковской, мадам Стоянова на Дальницкой улице была знатной мастерицей по части знаменитых одесских бубликов, до которых, по словам старожилов, был когда-то охоч сам Новороссийский генерал-губернатор граф Михаил Семенович Воронцов. Касаемо же, как тогда говорили, «питей», проблема заключалась лишь в выборе напитка сообразно желаниям, наклонностям, привычкам, состоянию кошелька, погоды, здоровья и души. Согреться чаем из кипящего самовара можно было в трактире Алипольской, взбодриться ароматным кофе — в «Варшавской» кофейне Мадзилевской, побаловать себя искусственными минеральными водами — в буфете Банишевской, освежиться холодным пивом — в пивной лавке Островской, испить молока, только что доставленного немцем-колонистом из Люстдорфа — у Галицкой, утолить жажду ядреным квасом — у Котляревской, отведать целебный кефир, который, по словам Михаила Самуэлевича Паниковского, «хорошо помогает от сердца» — в заведении Дубровской. А истину пытались отыскать в прохладных винных погребах мадам Белошицкой на Розумовской, Кушнеревой на Колонтаевской и в других благословенных местах, где за каких-нибудь сорок копеек можно было иметь кварту натурального виноградного вина, и куда в компании училищных друзей заглядывал И.Бабель. «На переменах мы уходили, бывало, …на Молдаванку пить в погребах дешевое бессарабское вино, — не преминул он отметить в единственной написанной им «Автобиографии» 1924 года. Словом, готовка и реализация провизии во всём её одесском колорите и южном многообразии были среди женщин самыми, пожалуй, распространенными видами предпринимательства.

Но, как говориться, не хлебом единым… Они торговали галантерей, мануфактурой, писчебумажным товаром, посудой, цветами и папиросами «Сальве» фабрики братьев Поповых, содержали «Меблированные комнаты», прачечные, белошвейные, красильные, чулочные и портняжеские мастерские… Иногда специализация предпринимательства носила семейный характер. Так, каждая из трех сестер Ярковских держала топливную торговлю, а мадам Жаннет Лантье — салон дамской одежды, поскольку принадлежала к семейству известных в городе портных, имевших собственный дом на Екатерининской, 8.

Четко очертить тематические границы деятельности женщин-предпринимателей в старой Одессе непросто, потому как встречались занятия редкие и неожиданные, если не сказать экстравагантные. К примеру, мадам Ушакова держала стол по обмену валют на Ришельевской, угол Дерибасовской, традиционном для этого давнишнего промысла месте. Любители с утра до вечера гоняли шары в биллиардной Панкратовой на Екатерининской улице. Свистунова слыла «газетной королевой», поскольку ей принадлежали девять киосков, в том числе расположенный на углу Екатерининской и Дерибасовской, где этот деликатный и, в то же время, взрывоопасный товар можно приобрести и поныне. Зимой и летом не закрывалось на Среднем Фонтане «Лечебное заведение теплых морских ванн» Мазуровой, одно из тех, от коих теперь остались только теплые воспоминания и несколько озорных строк в записной книжке И.Ильфа: «Когда в Одессе всё разрушится, морские ванные по-прежнему будут сиять и переливаться светом. Одесситы любят морские ванны». А в самом центре города, на Соборной площади, много лет располагалось «Малороссийское бюро погребальных церемоний» мадам Голубецкой с «гарантированным скорым и добросовестным выполнением при умеренных ценах».

Бывало, что женщины оказывались вынужденными заняться предпринимательством вследствие печального события в семье, как оно случилось с Софьей Навроцкой, которая после смерти мужа приняла на себя дела конторы, редакции и типографии «Одесского листка» на Ланжероновской, 8, близ Городского театра и небезуспешно занималась ими вплоть до закрытия этой старой газеты новой властью.

Но до того как свели под корень свободную коммерцию, в Одессе занимались ею несколько сотен представительниц прекрасного пола. Л.А.Янковская даже состояла в 1-й купеческой гильдии, десятка полтора других числились по 2-й, а одной из них была Роза Францевна Колпакчи, которую знала вся одесская детвора, и оставил в своей книге «Ни дня без строчки» Юрий Карлович Олеша: «В магазине Колпакчи на Екатерининской улице продавались игрушки».

…При любом раскладе житейских причин и обстоятельств участие женщин в деловой жизни города было не случайностью, но явлением, и в качестве такового осталось в литературных произведениях разных жанров и авторов — романах С.Юшкевича, повестях В.Катаева, рассказах Л.Кармена, пьесе Л.Славина, мемуарах Л.Утесова… Другое дело, что в угоду господствовавшей идеологии и категорично декларированному методу социалистического реализма некоторые персонажи оказались шаржированными и даже карикатурными. Но это не меняет сути и, тем более, не «отменяет» явление, которое не обошел своим пером и Исаак Бабель.

У Шолом-Алейхема есть чудесный рассказ для детей «Ножик» — трогательная история восьмилетнего мальчика, который ничего так не хотел иметь, как «хоть какой-нибудь, но собственный ножик». Не имея на то денег и, потому, надежды когда-нибудь приобрести его, мальчик однажды собственноручно смастерил себе некое подобие ножика, для чего «выдернул железку из маминого кринолина и искусно вогнал эту железку в деревянный обрубок». Рассказ этот хорошо известен почитателям творчества Шолом-Алейхема, поскольку печатался множество раз, в том числе в отличном русском переводе одесского писателя и журналиста Семена Григорьевича Гехта.

Походя же, как что-то совсем обычное, упоминаемый там Шолом-Алейхемом кринолин, из которого малолетний герой рассказа самочинно добыл материал для изготовления ножика, являл собою широкую юбку на тонких стальных обручах и в годы детства писателя был непременной принадлежностью парадного дамского туалета. Позже кринолин совершенно вышел из породившей его французской моды, но одной из примет своего долгого времени до сих пор остается на страницах книг, на сцене и на экране. А во времена одесского детства Исаака Бабеля небезразличные к своей внешности девицы на выданье и не махнувшие на себя рукой замужние дамы для придания стройности фигуре в соответствующих случаях еще надевали давным-давно занесенные всё той же всесильной французской модой корсеты с вшитыми в них пластинками упругого китового уса и обязательной шнуровкой, с которой и не справиться было без посторонней помощи.

В первые десятилетия ХХ века в Одессе насчитывалось более трёх десятков корсетных мастерских, которые, сообразно деликатному назначению этих изделий, принадлежали исключительно дамам. Единственную на всю Пересыпь мастерскую корсетов открыла на Московской мадам Горбай, и к услугам щеголих с Молдаванки были мастерские мадам Слепак и Штерн на Прохоровской улице, остальные располагались в центре города. На Гаванной улице такую мастерскую держала Хая Горностайская, на Екатерининской площади имела свою клиентуру Евгения Клейн, не страдала от недостатка заказов Мария Стафикопуло на Греческой… И, наверное, не сидели, сложа руки, мастерицы у Анны Милевской на Преображенской, 25, несмотря на наличие в этом же доме точно такого же заведения мадам Александрин. Подобным образом на французский манер рекламы ради зачастую именовали себя владелицы корсетных мастерских — мадам Аннет, мадам Мари, мадам Нелли, мадам Сесиль, мадам Фанни…

А на Дерибасовской, 18, в доме Бенеша была корсетная мастерская мадам Розалии. По соседству, в огромном доме Вагнера на углу Екатерининской, в котором располагался перешедший уже к его потомкам старейший в Одессе универсальный магазин, не боясь неизбежной в таком случае конкуренции, держали ювелирные мастерские и магазины часов, золота, серебра, бриллиантов Богатырев, Майзельс, Мильницкий, Зиферт и Тейер, Шаргородский, Шоле. Тогда же на Дерибасовской на решетке кружевного чугунного литья, которая ограждала весь Городской сад, а теперь частично сохранилось только со стороны Гаванной улицы, постоянно вывешивали и регулярно обновляли афиши всех одесских театров. Мимо всего этого, возвращаясь после занятий в Коммерческом училище на Преображенской улице к себе домой на Ришельевскую, 17, ежедневно, не спеша и любопытствуя, проходил юный Бабель. Всё это вошло потом в его рассказ «Детство. У бабушки», написанный в 1915 году, когда он уже пребывал далеко от детства и от Одессы. Тогда, как оно часто бывает, услужливая память отчетливо высветила Дерибасовскую, на весеннем фоне которой воображение выстроило один из эпизодов рассказа: «Я был совсем пузырем в то время и ничего не понимал, но весну чувствовал… Ходьба занимала у меня много времени. Я долго рассматривал бриллианты в окне ювелира, прочитал театральные афиши от а до ижицы, а однажды осматривал в магазине мадам Розалии бледно-розовые корсеты с длинными волнистыми подвязками. Собираясь идти дальше, я наткнулся на высокого студента с большими черными усами. Он улыбался и спросил меня: «Изучаете?»». Я смутился. Тогда он важно похлопал меня по плечу и покровительственно сказал: «Продолжайте в том же духе, коллега. Хвалю. Всех благ!» Расхохотался, повернулся и ушел. Я был очень сконфужен, поплелся домой и на витрины мадам Розалии уже не заглядывался».

В начале 1910-х годов, когда по настоянию отца, толкового, но не имевшего образования предпринимателя, Бабель уже учился в Киевском коммерческом институте, мадам Розалия перевела свою корсетную мастерскую с Дерибасовской на Гаванную улицу. А лет через десять, когда в Одессе вошли, вернее, ввели во всеобщее использование и вынужденную моду «идеологически выдержанные» синие блузы и красные косынки, она и вовсе исчезла, задержалась лишь в потаенных ностальгических воздыханиях бывших клиенток мадам и в рассказе Бабеля осталась беглой зарисовкой. Для создания же полноценной картины, в центре которой была мастерски выписанная во всем своем колорите и неутомимости одесская дама-предпринимательница «с раньшего времени», автору нужно было обратиться к любезной его душе старой Молдаванке.

Она испокон века была специфичным, поначалу предместьем, потом окраинным, но все же городским районом. И каждая улица там имела своё обличье, характер, кумиров, легенды, судьбу и удачу: Балковская, Головковская, Госпитальная, Костецкая, Прохоровская, Степовая. В живописных «декорациях» этих улиц разворачивается действие «Одесских рассказов» Бабеля, но дольше всего задерживается на Дальницкой: «На Молдаванке, на углу Дальницкой…», «Биндюг выехал на Дальницкую…», «Стремительный луч… вывел его на Дальницкую улицу…», «Татары шли вверх по Дальницкой…», «Вся торговля прикрылась уже на Дальницкой…»

Иногда еще можно услышать интересно выстроенное приглашение типа «Приходите, Бориса Михайловича не будет. Жорика с Машей тоже не будет, обязательно приходите!» Отсутствие кого-нибудь или чего-нибудь порой бывает не менее представительным, красноречивым и информативным, нежели присутствие. Во времена юности Бабеля на Дальницкой не было залитых асфальтом тротуаров и мостовых, вымощенных тщательно подогнанными друг к другу гранитными кубиками. Тротуары прочерчивали там неширокие полосы синих плиток итальянской лавы, по обе стороны которых был вбит «на ребро» дикарный камень, а на мостовой лежала грубая щекастая булыга, вечно усыпанная соломой и сеном. Здесь не было стоянок новомодных таксомоторов и в новоявленных автомобильных салонах покупателям не предлагали уже набиравшие мировую известность «Мерседесы», «Опели», «Фиаты», «Форды» и ныне забытую машину «Лорен-Дитрих», решительно переименованную когда-то Остапом Бендером в «Антилопу-Гну». Обитатели Дальницкой, состоявшие при извозном заведении Кузьмина, с утра до ночи восседали на козлах тяжелых, оббитых железом биндюгов. Не удостоившиеся таковой чести могли кликнуть извозчика, но эту роскошь позволяли себе лишь в особо торжественных, совсем неотложных или очень удачных случаях. В основном же тут передвигались пешком, а если кому понадобилось попасть, как говорят в Одессе, «в город», то туда, равно как оттуда, ездили на весело трезвонившем электрическом трамвае №21 Бельгийского Общества всего за пять копеек, как о том написал И. Бабель. «Отчего бы ему не сесть за пять копеек на трамвай и не подъехать ко мне на квартиру», — негодовал Беня Крик на заносчивого богача Тартаковского, который не только не положил под указанную ему бочку с дождевой водой требуемую сумму, но даже не посчитал нужным объясниться.

Здесь не было Бессарабско-Таврического земельного банка или, рангом пониже, 1-го одесского общества взаимного кредита, потому что, если у хозяйки не оставалось рубля, чтобы, как говорится, сделать базар, то она занимала его у соседки, и на этом кредитно-финансовые операции заканчивались. Здесь не манили гурманов роскошные, залитые светом гастрономические магазины с приказчиками в кожаных нарукавниках и зеркальными витринами, уставленными деликатесами. Но по всей Дальницкой были разбросаны бакалейно-гастрономические и табачные магазинчики и лавки, где продавали все, что нужно было на каждый, с Божьей помощью прожитый день: муку, крупу, соль, сахар, чай Товарищества Высоцкого, селедку, постное масло и уксус, без которых селедка и вовсе не селедка, семечковую халву фабрики Дуварджоглу, монпансье от братьев Крахмальниковых и дешевые папиросы «Луна» фабрики Асвадурова по шесть копеек за десяток… Здесь не имелось молочных магазинов Чичкина, известных своей «фирменной» облицовкой из зеленого кафеля, но в лавке Кудрявцевой всегда было молоко, не разбавленное до синевы, и сметана, не разведенная до консистенции молока.

.

Здесь не было роскошной, отделанной мрамором бани с изящными никелированными кранами и отдельными ванными комнатами, какую держал на Преображенской улице знаменитый на всю Одессу Исакович. Тут имелась лишь старенькая баня Чернявского со щербленным цементным полом, белеными стенами, большущими медными кранами и жестяными гремящими шайками, но она была жарко натоплена, а вода — донельзя горячая. Не говоря уже о фешенебельных отелях вроде «Лондонской» на бульваре или «Бристоля» на Пушкинской улице, здесь не имелось даже второразрядной гостиницы наподобие «Новой Италии» на Большой Арнаутской. Но прибывшие селяне могли скоротать ночь на постоялом дворе мадам Биллер при своих, тут же накормленных и напоенных конях. Здесь не было родильного приюта, как называли тогда родильный дом, но акушерка мадам Штемп и её коллеги на дому у рожениц вполне успешно «встречали» появившихся на белый свет жителей Дальницкой. На неизбежный же противоположный случай жизни не имелось тут погребальной конторы со степенными служителями в цилиндрах и убранными крепом колесницами, запряженными лошадьми с высокими черными плюмажами. Но в столярной мастерской Кривобока исправно сколачивали гробы из сухого и легкого дерева…

Здесь не было даже захудалого театрика Миниатюр, но в иллюзионе «Идеал» не искушенные в тонкостях нового искусства, но благодарные зрители до упаду хохотали над веселыми похождениями Чарли Чаплина, Макса Линдера и других корифеев тогдашнего кинематографа. Не было тут ни публичной библиотеки с уютным светом настольных ламп под зелеными абажурами, ни скромной «народной читальни». Но имелся газетный киоск Мирошниченко на углу Дальницкой и Степовой, где охочие до новостей и городской хроники происшествий могли купить свежий номер респектабельного «Одесского листка», или «Голоса Одессы» господина Ратур-Рутера, не отягощавшего себе жизнь правилами хорошего журналистского тона. Не было рекламы фирм, товаров и услуг, набранной аршинными деревянными буквами по металлической сетке и вознесенной высоко над крышами домов. Всё, что нужно было узнать посетителю, клиенту и покупателю, не мудрствуя лукаво, писали краской прямо на стене мастерской, магазина или лавки. Сие, конечно, выглядело менее респектабельно, но, как оказалось, было более долговечно и еще теперь такие надписи приметой давнего времени иногда проступают из-под осыпавшихся наслоений штукатурки, как оно получилось однажды на фасаде одного дома на Дальницкой, где синими, старинного начертания буквами было выведено: «Продажа муки гуртом и мелочью», что на языке тогдашних коммерсантов означало «оптом и в розницу». Здесь не сверкали золотыми буквами по черному стеклу вывески торговых домов, акционерных обществ и представительств иностранных компаний. Дома Дальницкой улицы украшали исполненные в живописной мастерской мадам Левинской на Разумовской улице незатейливые вывески, на которых по крашенному железу было выписано название заведения и фамилия хозяина. Для пущей доходчивости, а также в расчете на малограмотных граждан, мастера ещё изображали какие-нибудь атрибуты, связанные со специализацией заведения. По такому обыкновению Беня Крик и заказал для отцовского заведения новую вывеску «Извозопромышленное заведение Мендель Крик и сыновья», что было исполнено «золотыми буквами по голубому полю и перевито подковами, отделанными под бронзу». Аляповатым всё это было и отдавало сусальной роскошью, но не лишено прелести примитивизма. А над входом в пекарню Султана-Али Рашкина, который по турецкому своему подданству заведовал еще имуществом магометанского молитвенного дома близ Чумной горы, красовался на вывеске золотистый поджаристый красавец-калач в окружении аппетитных пышных саек.

Выигрышным местом для размещения всякого рода коммерческих заведений, будь то в центре города или на его окраине, всегда считались угловые дома, которые вдвое чаще оказываются на пути и попадаются на глаза потенциальным покупателям, посетителям и клиентам. Знаменитый одесский «Пассаж» с множеством расположенных в нем магазинов по сей день высится на углу Дерибасовской и Преображенской, описанное Бабелем легендарное кафе Фанкони занимало весь первый этаж дома генеральши Григорьевой на углу Екатерининской и Ланжероновской, и цветочницы со своим нежным товаром из года в год сидели не где-нибудь, а на углу той же Екатерининской и Дерибасовской. Своего рода торговый комплекс сложился когда-то в начале Дальницкой улицы, где в двух домах на углу Степовой нашлось место для двух бубличных, стольких же трактиров, овсяной лавки, обувной мастерской, галантерейного, мануфактурного и магазина дамского готового платья, бани и совсем не лишнего по-соседству с ней винного погреба.

Продолжение следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]