Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

К 200-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ М.И.ГЛИНКИ

Александра ОРЛОВА (Нью-Джерси)

Моя глинкиана*

«МНОГОСТРАДАЛЬНАЯ ОПЕРА»

Tак озаглавил В.В.Стасов одну из своих статей об опере Глинки «Руслан и Людмила». Сразу хочу предупредить, что рассматриваю стасовское определение в более широком аспекте. Ведь с тех пор, как писал Стасов, глинкиана значительно обогатилась. В частности, сведениями об опере «Руслан и Людмила».

Свою первую оперу Глинка назвал так: «Иван Сусанин. Отечественная героико-трагическая опера». Прошу обратить внимание, что никакой «Жизни за царя» Глинка не сочинял. А автором нового названия является никто иной как Николай I. Композитор рассказывает в своих «Записках»: когда его оперу приняли к постановке на императорской сцене, была она названа «Жизнь за царя». Глинка не говорит: «я переменил название», «я назвал». Нет, он подчеркивает, что опера названа так кем-то другим.

По мнению самого автора, «Иван Сусанин» — трагическая опера. Об этом же написал В.Ф.Одоевский (друг Пушкина и Глинки, блестящий музыкальный критик, талантливый писатель):

«… музыкальный характер русской мелодии был подмечен Глинкой, он не побоялся основать на нем целую оперу, где довел его до трагического стиля (...) Сим подвигом он положил начало новой эпохе в музыке».

А говоря о «Руслане и Людмиле», Одоевский утверждал: ««Руслан и Людмила» есть вторая отрасль того же направления — в ней преимуществует характер (...) фантастический. Это наша сказка, легенда, — но в музыкальном мире (...) искать здесь обыкновенной драмы напрасно: драма в фантастическом, сказочном мире имеет свои особенные условия».

Одоевский чутко уловил самую суть. Драматургия второй оперы Глинки особая. Как в созданиях народного эпоса, в ней проводится мысль о торжестве добра над силами зла, о всепобеждающей силе любви и верности. И действие разворачивается в соответствии с традициями народного творчества.

В опере Глинки неторопливо, величаво следует картина за картиной, раскрывая характер изображаемого в ней персонажа. Начинается опера величественной картиной старинной свадьбы, завершается торжествующим хором своеобразного языческого «Славься!».

В небольшом очерке невозможно подробно рассказать о музыке «Руслана и Людмилы». Подчеркну лишь, что от первой до последней ноты музыка прекрасна, и нет в ней ничего лишнего. Не могу удержаться, чтобы не привести отзыв Чайковского в его статье об одном из антрактов в «Руслане и Людмиле»:

«В сжатой, совершенно оригинальной форме (...) Глинка сумел размашистыми, сильными штрихами, свойственными лишь великим творцам, с поразительной художественной правдой нарисовать в одно и то же время страх Фарлафа перед старушкой волшебницей, томление тоскующего Руслана и скорбь фантастической головы великана. Если бы Глинка ничего не написал, кроме этой коротенькой пьесы, то музыкальный ценитель ради её одной должен был бы причислить его к первейшим музыкальным дарованиям».

Но ведь так написана вся опера, начиная с увертюры, которая, по словам самого автора «несется на всех парусах» (однако, замечу, не на скорости реактивного самолета, как её обычно исполняют теперь).

А марш Черномора! Жуткий и прекрасный. О нем пишутся целые исследования, и ученых восхищают поразительные находки композитора. Это подлинное чудо приводило в восторг современников Глинки и восхищает в наши дни. Ф.Лист был так потрясен всей оперой и, в частности, маршем Черномора, что создал фортепианную транскрипцию на его тему.

В «Руслане» Глинка впервые ввел в обиход музыку Востока. После фантасмагории марша Черномора следуют знаменитые танцы четвертого акта, основанные на восточных мелодиях.

Волшебные сцены в замке Черномора и садах Наины вслед за польским актом в «Иване Сусанине» стали основой русского балета.

А.С.Пушкин

В «Руслане и Людмиле» с особой силой раскрылась связь Глинки с Пушкиным. Свою скорбь о погибшем поэте композитор выразил во второй песне Баяна «Есть пустынный край, безотрадный брег / Там на полночи далеко». Эта песня утверждает бессмертие певца «Руслана и Людмилы». Вторая песня Баяна в сцене свадьбы органически входит в ткань оперы. Это первое и единственное музыкальное произведение памяти Пушкина, созданное его современником. Преклонение Глинки перед поэтом с особой силой отразилось в этом скорбном Реквиеме.

Судьба оперы «Руслан и Людмила» оказалась не только непростой, но трагической. Ведь современники так и не услышали всей оперы. Да и на протяжении всего XIX века она исполнялась с огромными купюрами.

Лишь в 1904 году к 100-летию со дня рождения композитора Мариинский театр осуществил постановку «Руслана и Людмилы» в том виде, в каком оперу создал Глинка (сохранилась лишь одна небольшая купюра в арии Руслана). Впрочем, купюры вскоре появились снова.

К 150-летию со дня рождения Глинки в 1954 году опера снова исполнялась полностью, на этот раз без единого пропуска. Мне выпало счастье несколько раз слышать «Руслана и Людмилу» в том виде, в каком опера создана Глинкой. Самое удивительное, что при восстановлении купюр произведение не кажется более длинным. И объясняется это просто: музыкальное действие развивается логично и поэтому опера воспринимается легче, чем в сокращенном виде. Таков закон искусства. Сохранена безукоризненная форма, ничего не сломано, не повреждено.

Увы, увы… интересы буфета оказались выше художественных, и оперу снова стали резать… В полном виде она прошла всего несколько раз.

В свое время, возмущаясь купюрами в «Руслане», Стасов задал такой вопрос: как бы отнеслась публика, если бы ей предложили любоваться полотном Брюллова (критик имел в виду грандиозную картину «Последний день Помпеи»), из которого вырезали бы отдельные части. В живописи такое варварство недопустимо; почему же можно резать и уродовать музыкальное полотно?

Поэтому-то Стасов и назвал оперу Глинки «многострадальной». Невозможно с ним не согласиться.

Но «Руслан и Людмила» многострадальна и по другой причине.

На ней я и хочу остановиться.

Представляете ли вы себе, читатель, что мемуарист, рассказывая о своем творчестве, может сознательно искажать истину?

Да, конечно, случается, что автору хочется с наилучшей стороны показать себя, или же обвинить кого-то в своих неудачах. Но чтобы мемуарист стремился принизить себя? Такое вряд ли вероятно. Однако именно это случилось с М.И.Глинкой, рассказавшем в «Записках» о создании оперы «Руслан и Людмила». О том, что композитор исказил истину, и почему это произошло, удалось установить и понять при изучении и сопоставлении всех известных, неизвестных или забытых свидетельств.

Для уяснения причин такого странного явления оглянемся на время, когда впервые была поставлена опера «Иван Сусанин» (сохраняю название Глинки).

Это произошло 27 ноября 1836 года. Суждения об опере, её оценка были далеко не однозначны и противоречивы. Одним слушателям опера Глинки казалась непонятной: ведь до «Ивана Сусанина» не существовало серьезных опер, в которых героями были крестьяне. Народная же песня использовалась лишь для изображения комических персонажей. А Глинка создал Ивана Сусанина — образ трагический и героический. Композитор ввел в оперу лирические эпизоды для характеристики Антониды, Вани, Собиника. Вся музыка пропитана русской народной песенностью. «Это кучерская музыка», — говорили люди, не принявшие оперу Глинки (Михаил Иванович в «Записках» ехидно заметил: «Это хорошо и даже верно, ибо кучера, по-моему, дельнее господ»).

Были и такие слушатели, которые, восхищаясь музыкой, не принимали либретто «Жизнь за царя» — не только потому, что либреттист Е.Ф.Розен, поэт из прибалтийских немцев, коверкал русский язык. Его либретто отталкивало также квасным патриотизмом и мешало многим воспринимать музыку, в которой ни капли этого квасного патриотизма нет. Но те слушатели, мнением которых Глинка особенно дорожил — Пушкин, Жуковский, Гоголь, Одоевский и другие восторженно приняли оперу, невзирая на качество либретто. Ибо главное в ней — музыка, открывшая новую страницу в музыкальном искусстве.

А поскольку ценители «Ивана Сусанина» были люди, отзывам которых композитор верил, он воспринимал их мнение как серьезный успех оперы. Об этом он также рассказал в «Записках».

Совсем другое произошло с «Русланом и Людмилой».

Премьера состоялась ровно через шесть лет после премьеры «Ивана Сусанина»: 27 ноября 1842 года и тоже в пятницу (этот день композитор считал для себя судьбоносным — многие важные события его жизни происходили именно в пятницу).

Но еще до первого представления во время репетиций начались неприятности. Драматургия оперы озадачила не только заурядных меломанов, но и таких знатоков музыки и поклонников Глинки, как М.Ю. Виельгорский. Талантливый музыкант, обаятельный человек, приверженец «Ивана Сусанина» он не смог разобраться в новаторском характере драматургии «Руслана и Людмилы». Большая, сложная опера, несмотря на прекрасную музыку, представлялась Михаилу Юрьевичу длинной и скучной.

Внимательно следя за ходом репетиций, Виельгорский настоятельно советовал произвести сокращения. Он полагал, что только таким образом возможно уберечь оперу от провала. «Это — неудачная опера», — упорно твердил он.

М.И.Глинка. 1842 г. Дагеротип.

Глинка же, измученный бракоразводным процессом, пройдя через тяжёлые переживания, чувствовал такую усталость, что, в конце концов, перестал отстаивать свое произведение, предоставив Виельгорскому возможность сокращать оперу. По словам композитора, тот, вырезая лучшие куски, был очень доволен своей работой и все время приговаривал: «Не правда ли, я мастер делать купюры?»

Естественно, подобная операция не пошла опере на пользу: её драматургия оказалась покалеченной.

Кроме того, к первому представлению опера не была твердо выучена, и что еще хуже — неудачно подобраны певцы. Так, замечательный бас и талантливый актер О.А.Петров, создавший потрясающий образ Сусанина в первой опере Глинки и впоследствии великолепно исполнявший партию Фарлафа, оказался неудачным Русланом. Исполнение партии Ратмира в первых двух спектаклях поручили воспитаннице театральной школы Анфисе Петровой — взамен заболевшей гениальной певицы Анны Яковлевны Петровой-Воробьевой. Исполнители партий Людмилы и особенно Фарлафа, роль которого поручили старику-итальянцу Този, смешно коверкавшему слова и давно лишившемуся голоса, были неудовлетворительны. К тому же ансамблю не хватало сыгранности.

Премьера прошла без блеска. Николаю I, присутствовавшему на спектакле, опера явно не понравилась. И он покинул театр, не дожидаясь конца представления. Это обстоятельство произвело отрицательное впечатление на публику. Сказать, что опера провалилась — нельзя. Автора вызывали, много ему хлопали. Но и большого успеха не было. После премьеры друзья композитора поспешили «спасать» оперу. Взялись за дело тот же Виельгорский и издатель «Библиотеки для чтения», культурный и умный журналист, искренний поклонник Глинки, Осип Иванович Сенковский. По выражению композитора, оперу «порезали» еще больше. Друзья полагали, что именно эта своеобразная операция «спасет» гениальную музыку. К пятому представлению «ампутация» была полностью завершена.

Но примечательно, что блестящий, можно сказать триумфальный успех начался еще с третьего представления. Дело было не в сокращениях, а в уровне исполнения.

Сменились исполнители основных ролей: в партии Руслана выступил замечательный баритон С.Гулак-Артемовский, партию Людмилы вместо М.Степановой (К.Брюллов называл её голос «сквозным ветром») пела Е.Семенова. Но самым главным оказалось исполнение партии Ратмира А.Петровой-Воробьевой. Нестыковку отдельных сцен публика не замечала: сюжет поэмы Пушкина, знакомый с детства, по-видимому, позволял воспринимать оперу Глинки как прекрасную музыкальную иллюстрацию к поэме.

Внимательно следила за всё возраставшим успехом оперы «Литературная газета». Восторженные статьи о «Руслане» печатал Сенковский. И хотя он не понимал своеобразия драматургии «Руслана и Людмилы» и считал, что купюры спасли оперу, он восторженно оценивал ее музыку.

В.Ф.Одоевский

Самое же глубокое суждение о второй опере Глинки принадлежит опять-таки В.Одоевскому, написавшему о ней ряд статей.

Оценив, прежде всего, новаторский характер «Руслана», одну из своих статей критик заканчивает словами, которые звучат пророчески:

«О, верьте мне! На русской музыкальной почве вырос роскошный цветок — он ваша радость, ваша слава. Пусть черви силятся вползти на его стебель и запятнать его — черви спадут на землю, а цветок останется. Берегите его: он цветок нежный и цветет лишь один раз в столетие».

Сам Глинка в «Записках» отметил, что в течение первого сезона, то есть с 27 ноября 1842 г. до 21 февраля 1843 г. опера была дана 32 раза — случай до тех пор небывалый. Это признак феноменального успеха. Но композитор факт этот не комментирует, а просто называет количество представлений.

Таким образом, версия о провале «Руслана и Людмилы» не соответствует действительности. (Между прочим, на ошибочность утверждений о фиаско второй оперы Глинки еще во второй половине XIX века обратили внимание два музыкальных критика и историка русской музыки Н.Д.Кашкин и М.М.Иванов, причем независимо друг от друга. Оба они просмотрели прессу и увидели, что никакого провала оперы не было. Но на их выводы никто не обратил внимания. Я натолкнулась на статьи этих авторов в процессе работы над летописью жизни и творчества Глинки. Таким образом, истинные обстоятельства дебюта оперы лежали на поверхности, но никого не заинтересовали).

Чтобы понять дальнейшее, надо представить себе душевную ранимость и гипертрофированную обидчивость Глинки. Он сам называл себя мимозой. Необходимо также учесть, что композитор отлично сознавал значение его творчества. «Поймут твоего Мишу, когда его не будет, а «Руслана» через сто лет», — говорил он сестре Людмиле. Глубокая обида на Виельгорского и других, мнение которых уважал, привела к тому, что в своих воспоминаниях, рассказывая о сочинении «Руслана и Людмилы», композитор как бы в насмешку над «ценителями» и «спасателями» его замысла мистифицировал истинную картину. Он говорит, что не всегда может вспомнить, когда и почему написал ту или иную сцену. Но вдруг оказывалось, что в нужный момент в его портфеле находились готовые номера.

Глинка также пишет, что надеялся «составить план» оперы «по указанию Пушкина». Вспоминает, что незадолго до гибели поэта беседовал с ним о своем замысле и тот сказал, что «многое переделал бы». Несомненно, речь шла о сценарии «Руслана и Людмилы», а не о поэме (Пушкин не переделывал своих ранних произведений). Но «преждевременная кончина его» помешала осуществить намерение поэта.

И поэтому, согласно «Запискам», опера сочинялась без всякого плана, урывками. В сочинении же либретто принимало участие, считая Пушкина, шесть человек. А когда главное было написано, для бесформенных отдельных сцен требовалось составить план, т.е. написать сценарий. И эту работу в течение получаса выполнил пьяный К.Бахтурин. Поэт-любитель в прошлом, а в 1840-х гг. беспробудный пьяница и литературный шут, Бахтурин понадобился композитору в качестве «седьмой няньки». Ведь русская поговорка гласит: «у семи нянек дитя без глаза». Вот и появляется пьяница Бахтурин, чтобы окончательно «объяснить», почему опера получилась неудачной и бесформенной.

Между тем, существуют свидетельства, полностью опровергающие подобную легенду. И принадлежат эти свидетельства никому иному, как самому Глинке.Сохранился «Первоначальный план «Руслана и Людмилы»». Его обнаружил и опубликовал В.Стасов. Тетрадь, в которой записан план, подарил Глинке осенью 1839 года Н.Кукольник с дарственной надписью: «Благословляя на создание оперы «Руслан и Людмила»». В эту тетрадь композитор вкратце записал намеченный сценарий, а также некоторые музыкальные темы, сочиненные для новой оперы. Впоследствии отдельные детали плана изменились, но основа сохранилась.

В сценарии, между прочим, появилась девушка, брошенная Ратмиром, к которой, однако, он возвращается, покоренный силой её любви (в пушкинской поэме есть только намек на деву, забытую Ратмиром ради Людмилы). Этот образ был очень важен для Михаила Ивановича. Арию Гориславы он называл «моя тоска» и сам бесподобно исполнял её.

Наличие «Первоначального плана» опровергает утверждение автора, что он сочинял оперу без всякого плана.

Исходные наброски могли бы показаться все же мало убедительными, если бы не существовали еще более существенные доказательства.

Среди «нянек» либретто «Руслана» композитор называет В.Ф.Ширкова. Сохранились (и давно опубликованы) письма Глинки к Ширкову, которые он писал во время работы над «Русланом и Людмилой». В этих письмах подробно излагается развитие действия, обсуждаются подробности либретто. Таким образом, не вызывает никакого сомнения, что именно Ширков — поэт-любитель и один из самых близких друзей композитора является основным автором либретто «Руслана и Людмилы».

В Центральном архиве литературы и искусства в Москве (в мое время он назывался ЦГАЛИ) я обнаружила бумаги Ширкова. В них сохранились черновые наброски либретто ряда сцен, а текст арии Ратмира найден не только в вариантах, но и в окончательной редакции.

Поскольку друзья часто расставались в период сочинения оперы, а текст надо было «подгонять», иной раз композитор прибегал к содействию других лиц. Поэтому рассказ Финна, почти целиком взятый из поэмы Пушкина, обработал пансионский соученик Глинки, украинский писатель и этнограф Н.А.Маркевич (эта совместная работа композитора и его помощника запечатлена художником В.И.Штернбергом, гостившим в том же украинском имении, где находились Глинка и Маркевич).

Работа Глинки с Ширковым продолжалась и после переезда Ширкова в деревню. И лишь когда сочинение оперы было почти завершено и требовало постоянного взаимодействия композитора с либреттистом, сотрудничество с Ширковым оказалось невозможным.

Поэтому слова последней картины написал Н.Кукольник, мелкие связки — М.Гедеонов, сын директора императорских театров, а сцены Фарлафа с Наиной и рондо Фарлафа, с которыми ни один помощник Глинки не смог справиться, сочинил сам композитор. Итак, «няньками» либретто оказались прежде всего Пушкин, поэма которого послужила сюжетом оперы и на некоторые слова из которой написана музыка; основной либреттист Ширков, сам композитор и его помощники Маркович, Кукольник, Гедеонов. Для пьяного Бахтурина в этой «компании» попросту не остается места. Глинка назвал его в «Записках», с раздражением вспоминая, как изуродовали его создание Виельгорский и Сенковский. «Вы хотите бессвязного сюжета, безалаберно созданной оперы? — Вот вам, получите!» — казалось, говорил Глинка.

Только так я могу объяснить шутовскую историю, поведанную автором «Руслана и Людмилы». Другого объяснения найти не могу.


*Окончание. Начало см. «Вестник» #13 (350), 2004 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]