Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

ЭССЕ

Борис КУШНЕР (Питтсбург)

Доктора поэзии*

Музыка организованной поэтической речи помогает легко запоминать традиционные стихи. Любой из нас может продекламировать многие рифмованные строки, но почти не знает наизусть верлибров (разве что чеховское «А погода великолепная» или гоголевское «Редкая птица долетит до середины Днепра», которые учили в школе; по очевидным причинам библейские верлибры пришли в жизнь моих ровесников гораздо позже). Созвучия, рифмы многое подсказывают сердцу. Кстати, в английском языке «наизусть» передаётся великолепной идиомой «by heart» — буквально, сердцем.

Лишённый таких сильнодействующих (но и немногим талантам доступных) средств верлибр оказывается один на один именно с содержанием. И здесь находятся рифы, о которые разбиваются почти все известные мне современные свободные стихи. Именно поэтому и не хотелось называть стихами симпатичные миниатюры наших гостей, докторов поэзии, профессоров Creative Writing и пр., и пр., и пр. При незначительности содержания, усугублённой принципиальным отсутствием формы, их тексты не резонировали в моей душе тем особенным волнением, имя которому — Поэзия.

Само же право на существование свободных стихов неоспоримо. Перефразируя знаменитый афоризм Георга Кантора о математике, можно сказать, что сущность творчества — в его свободе. И творческий вызов, если вспомнить Книгу Книг как великий образец жанра, здесь грандиозный.

Защищая верлибр (не знаю, от кого), Георгий Циплаков пишет19:

«Вот объяснение, почему верлибры удаются только опытным поэтам. Их чувства и мысли интересны и не будучи завернутыми в одобренную обществом упаковку.

(…)

Выступать против верлибра — значит выступать против права свободной личности уйти с вечеринки или парада. Запрещать верлибр — значит бороться со свободой слова. Отворачиваться от верлибра — значит игнорировать чувства пишущего. Он необходим думающим поэтам для временного творческого эскапизма, для загорания в голом виде на потаённом берегу словесного искусства.

Итак, верлибр порожден радикально негативистскими стремлениями поэтов. Он и определяется, по существу, негативными признаками — без рифмы, без размера. Конечно, это самый резкий поэтический протест из всех, бывших ранее, но надо признать, и общество обошлось с поэтами резко. Определенная агрессивность поэзии здесь продиктована самосохранением, а стало быть, является доброкачественной».

Надеюсь, что и «определённая агрессивность» приведённых строк, для 2002 г. (время опубликования этой интересной статьи) удивительная, также продиктована преувеличенным чувством самосохранения, а не желанием разделаться с «одобренной обществом упаковкой». Очевидно, г-н Циплаков имеет здесь в виду форму стихов Данте, Шекспира, Пушкина, Лермонтова, Пастернака, Ахматовой… Я всё-таки этих авторов на созерцание «загорания в голом виде» — даже и супермоделей — не променяю. Тем более, что среди опусов «загорающих в голом виде на потаённом берегу словесного искусства» довольно много обыкновенной мистификации тривиальностей, а если сказать попросту, одурачивания доверчивой публики. Ибо «потаённый берег» — отнюдь не любимое местопребывание верлибристов — тянет, неодолимо тянет их (как и всех прочих авторов) на общий пляж, к публике, к типографскому станку.

В апологетике свободных стихов также ощущается реакция на рифмованные лозунги и на официальную версификацию социалистического реализма. Вячеслав Куприянов в своей реплике-ответе Циплакову пишет, что во времена его и коллег обращения к верлибру в них «жила… подспудная уверенность, что свободным стихом лгать нельзя». Надеюсь, что этот энтузиазм уже позади. Можно лгать свободным стихом, ничуть не хуже, чем стихом каноническим. Многие коммунистические лозунги отдавали верлибром, как и сам «Коммунистический манифест» со знаменитой строкой: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма» и с его же, ещё более знаменитым «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Не верлибры ли это? Пусть в меня бросят камень, но и призывы ЦК КПСС к очередному 7-му ноября порой звучали свободными стихами, особенно когда читал их Левитан. К жанру верлибра я отнёс бы воинскую присягу и торжественное пионерское обещание. Кто из моего поколения не помнит:

«Я,
Юный пионер
Союза Советских Социалистических Республик,
Перед лицом своих товарищей
Торжественно клянусь…»

В том же эмоциональном ключе апологии верлибра лежит и приводимая Куприяновым реплика Мирослава Валека: «Надоело мне думать о рифмах, я устроил смотр своей совести». Могу только напряжением какого-то момента литературной жизни объяснить эту странную мысль. Словацкий мастер лучше, чем кто-либо, знал, что сочинение стихов отнюдь не сводится к натужному подбору рифм, а если кого-то рифмы слишком затрудняют, следует сменить жанр. Совесть здесь абсолютно непричём. В конце концов, не верлибром написан ахматовский Реквием — каноническими стихами.

Марина Цветаева

Предоставим защиту рифмы её великому Мастеру. Марина Цветаева писала в 1930 г. одному из ведущих французских верлибристов20:

 

«Белые стихи, за редчайшими исключениями, кажутся мне черновиками, тем, что ещё требует написания, — одним лишь намерением, не более.

Чтобы вещь продлилась, надо, чтобы она стала песней…

(Почему я рифмую! Словно мы рифмуем — «почему»! Спросите народ — почему он рифмует; ребёнка — почему рифмует он; и обоих — что такое «рифмовать»!)…

Я пишу, чтобы добраться до сути, выявить суть… И тут нет места звуку вне слова, слову вне смысла; тут — триединство».

Конечно, в категоричности высказывания сказывается огромный творческий темперамент Цветаевой. Мне это немного напоминает полушутливое-полусерьёзное замечание Малера (не могу вспомнить, где я его прочёл) о том, что ему всегда хотелось оркестровать квартет. Композитору, мыслившему вселенскими громадами оркестра, видимо, было неуютно в аскетических разреженных высях квартета21.

Мне приходилось встречать мнение, что верлибр — рай графоманов. Реальность, конечно, сложнее. Графоманство — демократическое движение, оно охватывает все жанры, всё художественное пространство. И, пожалуй, энтузиасты предпочитают именно рифмованные стихи. Кстати, на грани графоманства, если не за гранью, находились многие профессионально зарифмованные, гладкие вирши, публиковавшиеся в своё время внушительными тиражами центральными издательствами. О плакатах, рекламах я и не говорю. Запомнился такой, например шедевр, украсивший магазины электротоваров в семидесятые годы: «Каждый холодильника потребитель/ Приобрети запахопоглотитель». Рука мастера, несомненно, да и художник тоже не подкачал. Что-то безнадёжно испорченное, амёбообразное расползалось на полке раскрытого холодильника. Впрочем, появившийся тогда же призыв соблюдать пожарную безопасность был уже на другом уровне: «Не будь беспечным, чтоб жилище/ Не превратилось в пепелище!».

Вообще же, не всегда легко отличить зёрна от плевел. Скажем, строки

Молодёжь по записке
Добывает билет
И великой артистке
Шлёт горячий привет.

кажутся по своей банальности взятыми из какой-нибудь ЖЭКовской стенгазеты — отчёт о коллективном походе в театр. Ну, в крайнем случае, — из стенгазеты самого театра. Но в контексте великолепного позднего стихотворения Пастернака «Вакханалия» они полностью на месте. Нужна огромная художественная интуиция и смелость, чтобы не бояться так балансировать на грани допустимого. Очень немногим даны «черты естественности той» (не естественность ли это самой природы?), «неслыханная простота».

Сколько надо отваги,
Чтоб играть на века,
Как играют овраги,
Как играет река.

Иногда необходим контекст всего творчества поэта, чтобы засверкали какие-то две его строки, иногда необходим ещё более широкий контекст — эпохи, культуры. Но некоторые художественные откровения живут как будто сами по себе, обращаются к нам вне времени, условностей и т.д. — как Солнце, Луна, звёзды…

Конечно, нередко встречаются случаи, когда никакой контекст не помогает, и мы имеем дело со слабым произведением настоящего художника. Вдохновение — капризное существо. Между тем, мы часто грешим манией величия, причём не своего собственного. Ещё ничего, когда кто-то страдает манией величия Пастернака. Б-г мой, кого только не возводит в идолы экзальтированная публика! Сколько таких идолов прошлого пылятся в самых дальних запасниках истории… Воистину, «Не сотвори себе кумира»…

Интересно, что верлиброобразные тексты могут появляться и случайно, в частности, при неквалифицированном переводе. В начале восьмидесятых годов несколько моих коллег купили в магазине «Лейпциг» тостер производства Германской Демократической Республики. По тем временам это была новинка. Я тоже соблазнился зеркально полированными поверхностями элегантного прибора. Тостер назывался «Акоста», уж не знаю, по имени ли знаменитого еврейского бунтаря. Всё может быть, — как говорится, нет таких крепостей… Плавала же в балтийском флоте нефтеналивная баржа «Спиноза» — её потопили в начале войны вместе с эскадренным миноносцем «Фридрих Энгельс» около Таллинна немецкие самолёты.

Один из абзацев «Инструкции по эксплуатации» поджаривателя хлеба я запомнил навсегда. Это были несомненные стихи:

«Тостер «Акоста» воплощает в себе новейшие достижения мирового тостеростроения. Он функционален и оставляет хозяйку глубоко иммунной ко всему, что не связано с наслаждением, получаемым от работы тостера».

Можно ли читать эти строки детям до 16 лет, ещё большой вопрос. Сам же аппарат был великолепен и необычен. Кусок хлеба опускался в щель между кварцевыми лампами, а затем медленно выдвигался из этого огненного кошмара червячной передачей. Вспоминался «Институт Солнца» из фильма «Весна». Степень поджаривания регулировалась скоростью движения передачи (простым реостатом). К сожалению, похоже, мировое тостеростроение пошло, как Ленин, другим путём — больше тостеров такой схемы я не встречал, ни в СССР, ни за его пределами.

Но вернёмся к серьёзным вещам.

В ответ на «отрицательное» («без рифмы, без размера») определение свободного стиха Циплаковым22 Вячеслав Куприянов выдвигает математизированную концепцию: «…верлибр можно определить как художественный текст, симметричный прозе относительно поэзии». Если отвлечься от математически возможного, но вряд ли имеющегося в виду совпадения всех трёх начал, то тем самым верлибр ставится вне поэзии как таковой. Соответственно, верлибристов можно определить как авторов, симметричных прозаикам относительно поэтов. Согласятся ли на это сочинители свободных стихов? Гости моего университета именовали себя именно «поэтами».

Но Б-г с ним, с определением, в конце концов, мы читаем художественные произведения, а не определения. Именно восприятие читателя, художественное переживание последнего имеет решающее значение.

Попробую поделиться своим недавним читательским опытом.

Несколько лет назад мне прислали из Москвы изящно изданную небольшую книгу стихов Алексея Алёхина «По воскресной Европе (картинки)»23. Сборник издан тиражом в 300 нумерованных экземпляров, мой имеет номер 085. В общем, я не лишён здесь гордости коллекционера. В миниатюрах Алёхина можно найти меткие наблюдения путешественника, выраженные ёмко, своеобразно и часто с улыбкой… Вот стихотворение, открывающее книгу (воспроизвожу его, преодолевая сопротивление моей грамматической программы, в авторской графике и в авторском же отсутствии пунктуации; впрочем, графика плюс отсутствие точек, запятых и т.д. сами образуют род пунктуации).

  Ане
 Москва — Варшава
 
 
Поляк с грудой сумок
Ночью в Смоленске подсел
И до утра заполнял заполнял заполнял
Таможенную декларацию
 

В этом верлибре ощущается ясное метрическое начало, он в очень немногих весомых словах зримо описывает вагонную ситуацию, а троекратное повторение глагола «заполнял» эффектно передаёт длительность и мучительность процесса — не только заполнения граф казённой формы, но и предстоящего таможенного разгрома «груды сумок». Во мне всё это вызывает множество воспоминаний, я тоже когда-то ездил экспрессом «Полонез» из Москвы в Варшаву. Помимо моих собственных личных переживаний, к этому эссе не относящихся, было волшебное чувство, наверняка разделявшееся многими соседями по поезду, — предстоящей свободы. Хотя Польша и была ещё одним бараком социалистического лагеря, но всё же не колонией строгого режима, каковой ощущался СССР. Поляки почти свободно ездили на Запад, легко приезжали в СССР (нам приходилось собирать многочисленные подписи, характеристики: партбюро, профбюро, дирекция, первый отдел и т.д., и т.п.). Такая свобода передвижения граждан не слишком богатой страны порождала неодолимые соблазны, превращала людей в коммивояжеров. В Москве, скажем, можно было гораздо дешевле, чем в Варшаве, купить какие-то ткани, часы, лекарства и т.д. Некоторые мои польские друзья ездили с большими сумками. Пишу это отнюдь не с целью бросить в кого-то камень, — жилось нелегко, надо было растить детей… Торговое преображение постсоветской России показывает силу подобных соблазнов. «Поляк, подсевший в Смоленске с грудой сумок» был мне хорошо знаком, иногда я разговаривал с таким попутчиком от Москвы до самой Варшавы. Один из них при расставании на вокзале Варшава-Центральна доверил мне стратегический секрет — в сигаретах, которые он вёз (несколько блоков), были спрятаны… транзисторы. Надо сказать, что коррумпированность и советской, и польской таможенных служб была гомерической. Пограничники — дело другое, они вели себя по-разному. Польские почти формально заглядывали в паспорт. На советской стороне к вагонам устремлялись люди с «Калашниковыми». Вооружённая до зубов держава страдала острой манией преследования. Вспоминаю трагикомический эпизод во время моего возвращения из Варшавы, кажется, в 1979 г. Попутчиком оказался чиновник, находившийся в Польше с делегацией союзного министерства торговли. Вначале он явно не хотел общаться со мною, да и мне он, правду сказать, не слишком был нужен. Польский таможенный досмотр. Презрительно пробежав глазами мой чемодан, таможенник повернулся к огромным хранилищам моего спутника. Тот открыл первую крышку, и из чемоданных недр, как чёрт из шкатулки, пружинно выпрыгнула огромная плитка шоколада «Аврора». Поляк спокойно отодвинул её в сторону и попросил открыть второй чемодан. Сцена с шоколадом повторилась. Мой спутник побелел и впервые заговорил со мною:

— У вас злотые есть?
— Есть немного.
— Одолжите, пожалуйста, в Москве отдам…
— Ну, конечно…

Тем временем поляк снял с вешалки кожаное пальто, оно вполне резонно там висело, — дело было всё-таки глубокой осенью. «А пальто-то женское», — не без яда сказал он. И как только догадался? — поразился я. Профессионал… На гордого сотрудника министерства торговли было страшно смотреть. Затем таможенник извлёк портновский метр, и из недр чемоданов стали появляться какие-то отрезы — красные, синие… Я вышел в коридор, чтобы не мешать сторонам придти к мирному и взаимовыгодному соглашению.

Всю оставшуюся дорогу до Бреста мой спутник излучал дружелюбие. Он даже пожелал показать купленный в Польше западный магнитофон. При этом из чемодана вывалилась пара банок польской консервированной ветчины. «Образцы», — улыбнулся жрец советской торговли, заталкивая банки обратно. Уже у самого Бреста он пошёл навестить главу делегации — зам. министра торговли СССР. Вернулся довольным.

— О таможне в Бресте можешь не беспокоиться. Её не будет.
— ???
—Увидишь. У нас там банкет. В третьем вагоне едет министр лесной промышленности Белоруссии. Он просил у шефа разрешения присоединиться.

И после выразительной паузы значительно добавил:

— Шеф разрешил.

Действительно, в это невозможно поверить, но таможенников я так и не увидел. Попутчик появился в купе перед самым отправлением поезда. От него пахло водкой, и он был в прекрасном настроении.

— Ну что, проверяли тебя?
— Нет.
— То-то же… Шеф этим местным сказал — «Чтобы мои вагоны не трогали, моих людей не беспокоили». Начальник таможни по стойке смирно вытянулся. Под козырёк взял.

Ещё бы! Ведь речь шла о «быть или не быть» — колбасе в Бресте.

Конечно, мои чувства в московско-варшавском экспрессе были куда романтичнее, чем настроение миниатюры Алёхина, но это и необязательно. Времена теперь другие. Разумеется, если неизвестной мне Ане (ещё одна Анна в нашем повествовании!), адресату посвящения, хочется побыть Лаурой, то ей нужно поискать другого Петрарку. Но ещё очень большой вопрос, хочет ли современная женщина оказаться в башмаках Лауры или Беатриче. Ищет ли она «И божества, и вдохновенья»… Всё-таки век интернета на дворе… Заглянешь в интернетные толковища — Б-г мой, какие тут лауры-беатриче, ноги унести бы! Вполне возможно, что повесть о поляке, подсевшем в Смоленске, отзывается в душе Ани многими нотами… В конце концов, это всё персонально.

Роберт Винонен

Ещё одним моим недавним прикосновением к жанру верлибра я обязан заочной, по переписке, дружбе с Робертом Виноненом. Роберт Иванович — известный поэт, переводчик и литературный критик. Его стихи отмечены тонким печальным лиризмом, мягкой иронией и самоиронией. Его чувство юмора — неповторимо. Интересны и метры, и рифмы — особенно своеобразна приближённая рифма Винонена. Его творчество — ещё одно доказательство неисчерпаемости традиционной поэтики. В недавнем пакете, полученном из Финляндии, где теперь живёт поэт, оказалось две книги: «Ревность ветра (Новые стихи)»24 и «Подсолнух и чучело (Шершавые вирши)»25. Во второй книге Роберт Иванович обратился к жанру свободных стихов. С удовольствием обнаружил я, что рядом с четверостишием Ивана Елагина эпиграфом к книге поставлено моё двустишие-шутка «Поэт, не вышедший калибром,/ Твори верлибром!».

В предисловии к «Подсолнуху» высказаны, как всегда у Винонена остро и своеобычно, интересные соображения о жанре:

«Первоначально эта рукопись имела подзаголовок Свободные тексты — без претензий на точное определение жанра самих текстов. Хотя в российской поэзии дискуссии о верлибре ведутся давно, хотя и сам я подавал голос (никем не услышанный) по этому поводу в книге «Чувство пути» («Современник», 1981), назвать собранное под этой обложкой стихами — не решаюсь.

Известно, что разница между стихами и прозой определяется не формой, а содержанием. Художественное содержание рождается соотношением звука и смысла. В поэзии погоду делает всё-таки звук, музыка. В прозе же лидирует не звучание, а значение, мысль. Логично предположить, что в стихе, отказавшемся от ведущей роли звука (созвучий, рифмы, ритма), должно измениться и само содержание. Тут-то и кроется великая загадка так называемого свободного стиха! Разгадки нет — и все пишущие верлибром идут по краю пропасти, рискуя упасть в эту пропасть.

Что же влечёт балансировать на опасной грани? (…) Сказаться душой — и только. Такой вот химерой, кажется, и соблазнился автор, не будучи, в общем-то, принципиальным верлибристом. Скорее, здесь сказался беспринципный традиционалист».

Я зачитался этой книжкой. Сколько в ней блистательного остроумия! Какая игра с языком, с литературой (какая «интертекстуальность», как сказал бы доктор литературоведения)! Вот, например, «обратные переводы с японского».

Из Есенина:
 
Золотою лягушкой
Луна распласталась
На тихой воде.

 

Из Исаковского:
 
Такая в небе Луна —
Иглу обронив на татами,
Сразу найдёшь.

А вот несколько афоризмов из «Зачинов стихов с репликами постороннего».

На свет родился беспартийный…/ А свету нужен бес партийный.

Как хороши, как свежи стали рожи!/ А цены в вытрезвителе растут…

«Мой дядя самых честных правил…»/ Он что, редактором служил?

У меня есть своеобразный и не вполне корректный тест: открывать книгу стихов наугад и читать то, на что взгляд упал. Результат и для многих несомненных мастеров оказывается сокрушительным (ещё одно подтверждение как значения контекста, так и права мастера на творческую неудачу). Два раза проделал я это «упражнение» с «Подсолнухом».

 

Стр. 27.  
 * * *
 
 
С корзиной грибов
Заблудился, ору:
— Ау! — на весь лес.
Навострил ухо,
Ловлю со всех сторон:
— Ау!
Леший у нас вежлив:
Спросишь дорогу, а он
Посылает на эхо.
 

 

Стр. 29.  
 ОСЕННИЕ ИГРЫ
 
 
Вы прикинулись ивой,
А я — ветром:
Зелёные все подолы
Узнал с изнанки.
И краска ударила Вам в листья!
Только напрасно меня стыдите:
Ветер ведь не умеет
Краснеть.
 

 

Обе миниатюры оказались осенними, в обеих узнаваемая виноненская тонкость, ирония — на грани дерзости в первом случае и с изящной целомудренной эротикой во втором. И печаль. Осенняя печаль с гулким эхом, разносящим и множащим наши «Ау» по лесу. В обеих миниатюрах слышится дыхание, угадываются тени правильных метров, очаровательна их игра. Не избежал автор и прокравшихся из традиционной поэтики созвучий. Посмотрите на «з» в этом: «Зелёные все подолы/ Узнал с изнанки». И, конечно, «Леший вежлив» — рука мастера приближённой рифмы. Уж не говорю о прелести самого сказочного образа. В «Осенних играх» я вижу что-то от восточной миниатюры, а явившиеся из другого образного пласта «ива» и особенно «подолы» создают волнующее напряжение между лексикой и стилистикой. Замечательно сопоставление красок осени («Осень выкрасила клёны/ Колдовским каким-то цветом») с румянцем стыда на щеках. Да вот ветер, бесстыжий, краснеть, в отличие от листьев, не умеет…

.

«С корзиной грибов заблудился…» вернуло меня в подмосковные леса, где немало я бродил, собирая, что Б-г послал, — пусть даже свинушки-сыроежки. И особенно в переделкинский лес моих последних московских лет. В его позднюю осень. В ту пору друзья-музыканты подарили мне небольшой горн (он сейчас «живёт» в Австрии). И вместо примитивного дедовского «Ау» я трубил, выдувая из медных недр незатейливый, но волнующий сигнал военного образца. Разносился он далеко, и был в ледяном ноябрьском воздухе «сигнал тревоги чист». В один из таких дней, в ранних его сумерках, «прогорнив», я вышел на большую поляну на опушке леса. Жители Переделкино её хорошо знают. За врытым в землю дощатым столом угощалась какая-то компания. Они оторопели от моей «музыки», может быть, приняли меня за того самого Лешего, не обязательно вежливого. Придя в себя, они зааплодировали, и тут же налили мне стакан вина. Отказаться было невозможно. Да и зачем отказываться? Это был, пожалуй, мой наибольший исполнительский успех в жизни, достигнутый комбинацией вина, осени, холодного чистого воздуха и несколькими нотами на трубе.

Очевидно, у меня нет проблем с верлибром как с жанром. Но ситуация вокруг него тревожит. Мой университет периодически издаёт сборники студенческой поэзии. Читая их, приходишь к выводу, что любая невнятная и невразумительно изложенная история может быть заявлена и принята публикой, как a Poem (стихотворение). Надо лишь более-менее произвольно разорвать её на строчки, не скупиться на троеточия и туманные слова… Похоже, что молодых людей так и учат. Стихов, выполненных в традиционной манере, с метрами и рифмами в этих изящных книжечках не сыщешь днём с огнём. У меня нет иллюзий относительно возможного качества таких студенческих стихотворений, но, по крайней мере, молодые люди получили бы какое-то представление о творческой дисциплине. Арнольд Шёнберг блистательно овладел всей традиционной музыкальной техникой, прежде чем пришёл к атональности, а затем к двенадцатитоновому методу. У меня тяжелое чувство, что уже не одно поколение американской молодёжи лишено радости стихотворчества во всём его великолепии, во всей полноте. В нынешнем своём виде верлибр, по-моему, является чумой американской поэзии. Верлибристы захватили кафедры американских университетов, продвигая друг друга академически, раздавая друг другу премии и т.д. Процесс этот естественный, с положительной обратной связью. Персонально никого в злом умысле не обвинишь. Тем разрушительнее результаты. Ситуация напоминает засилье леваков на кафедрах общественных наук, но, конечно, с той разницей, что политические опухоли злокачественнее эстетических. Зная, что довольно часто американская мода аукается, да ещё с усилением, в России, опасаюсь и за российскую поэзию. Оттого и защита верлибра г-ном Циплаковым выглядит странно: не пора ли защищать поэзию как таковую? Надеюсь только на оздоровляющее влияние времени. Моды проходят, пусть не всегда сразу. А жанры и личности, сброшенные с пароходов современности, обыкновенно не тонут, наоборот, возвращаются на эти пароходы, и нередко — на капитанские мостики.

  ВАРИАЦИЯ 4-41
 
 
 Верлибр — французская болезнь,
Нахлынет, хоть на крышу лезь, —
Уже в зобу дыханье спёрло
Поэзой до разрыва горла.
Кричу поклонницам и экс,
Что строчки с кровью — не бифштекс! —
Проснись, ленивая Венера! —
Будь ты весталка, будь гетера, —
Недолог вдохновенья май, —
Проснись, взорли, гори, внимай —
Любви без рифмы, без размера!
 
 
   8 июня 2004 г., Pittsburgh


*Окончание. Начало см. «Вестник» #13 (350), 2004 г.

19Г. Циплаков, цит. соч.

20 В книге: Анна Саакянц, цит. соч., стр. 530-531.

21 Должен сказать, что оркестровая версия соль-минорного фортепианного квартета, опус 25 Брамса, мастерски выполненная Шёнбергом, производит на меня меньшее впечатление, чем оригинал. Как ни странно, даже масштаб музыки как будто уменьшился. Может быть, я слишком привык к оригиналу… С другой стороны, мне по душе баршаевская обработка для камерного оркестра Восьмого квартета Шостаковича.

22 В том же ключе определяют свободные стихи многие справочные издания. См., например, Универсальный Энциклопедический Словарь, Изд-во Большая Российская Энциклопедия, Москва, 1999, The Norton Anthology of Poetry (цит. выше), различные издания словаря Вебстера, например, Webster’s Encyclopedic Unabridged Dictionary of the English Language, Gramercy Books, New York, 1994, Британская Энциклопедия (Free Verse. Encyclopedia Britannica. Retrieved June 3, 2004, from Encyclopedia Britannica Online. <http://search.eb.com/eb/article?eu=35950>) и т.д.

23 Алексей Алёхин, По воскресной Европе (картинки), Москва 1997.

24 Москва, 2003.

25 Московский писатель, Москва 2003.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]