Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ А.П.ЧЕХОВА

Элла КРИЧЕВСКАЯ (Мэриленд)

О главной чеховской теме

«… художественное произведение непеременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно».
                                                                                                    (А.П. Чехов. «Чайка»)

Антон Павлович Чехов (1860 — 1904) вошел в литературу под смешным именем Антоша Чехонте как автор множества коротких рассказов. Выразительные сценки, мгновенно сделанные зарисовки, пестрая мозаика разнообразных жизненных ситуаций — вот что представляли собой его первые литературные опусы, которые он с некоторым небрежением называл «вещицами». «Вещицы» рождались под его пером на удивление легко и быстро. В письме к Д.В. Григоровичу от марта 1886 года он признавался, что не помнит ни одного своего рассказа, над которым работал бы более суток. К этому времени уже были созданы такие хрестоматийные вещи, как «Смерть чиновника», «Толстый и тонкий», «Жалобная книга», «Хирургия», «Хамелеон», «Лошадиная фамилия», «Унтер Пришибеев» и др.

В воспоминаниях писателя В.Г. Короленко есть такой эпизод: «Он (Чехов — Э.К.) оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь — это оказалась пепельница, — поставил ее передо мною и сказал: «Хотите — завтра будет рассказ… Заглавие «Пепельница». И глаза его засветились весельем. Казалось, над пепельницей начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм, но уже с готовым юмористическим настроением».

Одним из первых, кто оценил дарование молодого писателя и назвал его настоящим талантом, был литературный патриарх Д.В. Григорович. Он же советовал Чехову не тратить талант на пустяки, накапливать впечатления для серьезной работы: «Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий» (из первого письма Григоровича к Чехову от 25 марта 1886 года). Через два года при содействии Григоровича Чехову была присуждена Пушкинская премия Академии наук.

В ранних чеховских рассказах, как в калейдоскопе, мелькали люди разных возрастов, профессий и званий: земские врачи и учителя, инженеры и адвокаты, священники и крестьяне, чиновники и купцы, генералы и солдаты — перечислить всех невозможно. Но среди бесконечного множества персонажей почти невозможно отыскать людей довольных жизнью и счастливых. Все они неудачники, люди обездоленные, живущие не в ладу с окружающим миром, а иногда и с самими собой.

Критики, писавшие о ранних рассказах Чехова, отметили его пристрастие к людям такого типа. Д.С. Мережковский в статье «Старый вопрос по поводу нового таланта» (1888 год) хвалил автора за тип человека — неудачника, наделенного хорошими душевными качествами, но не имеющего воли и практической хватки. Этот характер, по мысли критика, особенно любим Чеховым и удается ему лучше всего. Когда Антоша Чехонте (очевидно, не без влияния Григоровича) уступил свое место в литературе А.П. Чехову, и начали появляться одна за другой его повести и пьесы, стало ясно, что тема, возникшая в самом начале писательского пути, не исчерпала себя, не исчезла, напротив, осталась главной в его творчестве. Тема несостоявшейся жизни, неоправдавшихся надежд, несбывшегося счастья.

Летом 1887 года в петербургской газете «Новое время» появился рассказ Чехова под названием «Счастье». Рассказ о том, как ночью в степи беседуют о счастье три человека. Старый пастух рассказывает о зарытых в степи кладах с несметными сокровищами. Никто не знает, где они спрятаны, и счастье, которое, казалось бы, совсем близко, никому не дается в руки. У каждого из троих свое отношение к тому, что принято называть счастьем. Старик, рассуждая о кладах, собирается еще раз попытать счастья, хотя и сам не знает, зачем это ему нужно. Молодой пастух интересуется не столько счастьем, сколько сказочной таинственностью услышанных рассказов. В словах третьего человека звучит доминирующая в рассказе грустная нота: «Да, так и умрешь, не повидавши счастья, какое оно такое есть… Кто помоложе, может, и дождется, а нам уж и думать пора бросить». На фоне бескрайней ночной степи, живущей своей особой, отдельной от человека жизнью, мечта о счастье кажется совершенно неосуществимой.

Рассказ понравился и читателям, и критикам. Из Петербурга пришла приятная весть от Александра Павловича Чехова, писавшего брату: «Вещица — прелесть. О ней только и говорят. Похвалы — самые ожесточенные. Доктора возят больным истрепанный номер, как успокаивающее средство… Хвалят тебя за то, что в рассказе нет темы, а, тем не менее, он производит сильное впечатление… Поздравляю тебя с успехом» (письмо от 14 июня 1887 года).

Чехов считал рассказ «Счастье» лучшим из всего, что было им тогда написано, но, в отличие от критиков, ему была интересна именно тема, которую «болваны» (его слово) почему-то не заметили. Позже он посвятил рассказ поэту Я.П. Полонскому. Сделал это в ответ на посвященное ему стихотворение «У двери». Маститый поэт (Полонский был старше Чехова на 40 лет) верно почувствовал соответствие его стихотворения об одиноком и глубоко несчастном человеке духу чеховских произведений.

Персонажи Чехова много и охотно рассуждают о жизни. Одни жалуются на скуку и однообразие будней, другие страдают от одиночества и безответной любви; есть и такие, кто признается, что не понимает жизни и испытывает перед ней мучительный страх. Когда читаешь подряд его рассказы и повести, создается впечатление, что многоголосый хор выводит одну и ту же печальную мелодию: «Мне тяжело жить, очень тяжело». В этом хоре можно услышать голос и самого Чехова: «Сама жизнь обращается мало-помалу в сплошную мордемондию. Живется серо, людей счастливых не видно… Всем скверно живется… Насколько я понимаю порядок вещей, жизнь состоит только из ужасов, дрязг и пошлостей, мешающихся и чередующихся…» (из письма Чехова детской писательнице М.В. Киселевой от 29 сентября 1886 года).

Вот и священник из рассказа «Архиерей» — это один из самых грустных и совершенных его рассказов — выражает свое отношение к жизни одним словом: «Не ндравится!». Образованные и интеллигентные персонажи находят другие слова, но суть их остается той же: «Не нравится!». Да и как может нравиться жизнь, подобная той, что изображена в повести «Моя жизнь», с дикими нравами городской бедноты, жуткой нечистотой, всеобщим взяточничеством и мизантропией. Какое может быть счастье, если человек не уверен в себе и страшится жизни: «Ни гибкости, ни смелости, ни сильной воли; я боюсь за каждый свой шаг, точно меня выпорют, я робею перед ничтожествами, идиотами, скотами, стоящими неизмеримо ниже меня умственно и нравственно… Я всех боюсь, потому что родился от затравленной матери, с детства я забит и запуган!» Эти слова героя повести «Три года» имеют прямое отношение к самому Чехову. В них повторяется то, о чем он писал брату Александру Павловичу: «Детство отравлено у нас ужасами, нервы скверные до гнусности, денег нет и не будет, смелости и умения жить тоже нет, здоровье скверное, настроение хорошее для нас почти уже недоступно…» (письмо от 4 апреля 1893 года). Хорошо известно, как Чехов — внук крепостного, «бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям» искоренял в себе рабское сознание.

Среди чеховских персонажей есть и такие, кто не знает забот о хлебе насущном и привык к обеспеченной, комфортной жизни. Оказывается, они тоже недовольны, жалуются, хотят устроить свою жизнь как-то иначе и много говорят о необходимости трудиться, о том, что праздная жизнь не может быть счастливой. Какие радужные надежды на новую, трудовую жизнь были у Ирины и Тузенбаха из «Трех сестер», у Пети Трофимова и Ани из «Вишневого сада»!

А если мечта осуществилась? Становится ли человек счастливее? Хороша ли жизнь у земских врачей и учителей, дорогих сердцу писателя тружеников?

Небольшой рассказ «На подводе», по-чеховски проникновенный и печальный, вместил в себя целую жизнь сельской учительницы — жизнь, похожую на тяжелый сон. Счастье — только в воспоминаниях о прошлом и в мечтах, а в реальности — трудные однообразные будни: квартира из одной комнаты вместе с кухней; раз в месяц поездки по бездорожью в город за жалованием и продуктами; школьный сторож, который грубит и бьет учеников; бесконечные просьбы к попечителю школы, сытому и наглому мужику; унизительная робость перед людьми, от которых зависит она сама и ее школа. «И от такой жизни она постарела, огрубела, стала некрасивой, угловатой, неловкой, точно ее налили свинцом… И никому она не нравится, и жизнь проходит скучно, без ласки, без дружеского участия, без интересных знакомых». И никакой надежды на возможность другой жизни.

Такое же бессилие перед обстоятельствами испытывает земский врач из рассказа «Неприятность». Преданный своему делу, он не щадит себя, работает с утра до ночи, понимая, что изменить больничные порядки к лучшему ему не под силу. Даже убрать из больницы пьяницу-фельдшера невозможно: прогонишь его, а «на его место сядет другой такой же, да еще, пожалуй, хуже… Все мерзавцы… С этим злом надо мириться».

Другой доктор («Палата № 6»), человек умный и честный, но бесхарактерный и слабый, вообще разуверился в пользе своей деятельности, перестал заниматься делом и утешался чтением умных книг и беседами на философские темы. Рассуждая о жизни, он называл её ловушкой, из которой нет выхода. В конце концов, его самого загнали в ловушку, сделав узником палаты для умалишенных.

Еще один доктор — умный, работоспособный, талантливый Астров (пьеса «Дядя Ваня»). Он настоящий подвижник: лечит людей и спасает землю, её красоту и богатство, оберегает от вырубки леса и сажает новые. Но и его не назовешь счастливым человеком, он тоже недоволен и жалуется на жизнь: «От утра до ночи всё на ногах, покою не знаю, а ночью лежишь под одеялом и боишься, как бы тебя к больному не потащили… Как не постареть? Да и сама по себе жизнь скучна, глупа, грязна… Затягивает эта жизнь…»

Мысль о том, что русская жизнь безжалостна к человеку, ломает и губит его, постоянно встречается у Чехова; есть она и в его письмах, например, в письме к Д.В. Григоровичу от 5 февраля 1888 года: «Русская жизнь бьет русского человека так, что мокрого места не остается, бьет на манер тысячепудового камня».

У поэта Я.П. Полонского есть стихотворение, написанное задолго до рассказов и пьес Чехова, но, несомненно, чеховское по тональности:

«И в праздности горе, и горе в труде…
Откликнитесь, где вы, счастливые, где?
Довольные, бодрые, где вы?..»
                                                  (1865 год)

Персонажи Чехова страдают не только оттого, что жизнь бедна и плохо устроена, но, пожалуй, больше всего от внутреннего одиночества, взаимного непонимания, неразделенной любви, оттого, что не складываются отношения даже между близкими людьми. Эти проблемы нашли отражение в повести «Скучная история». Чехов писал эту вещь летом 1889 года, вскоре после постигшей его трагедии — смерти от туберкулеза младшего брата Николая, 30-летнего художника. Повесть шла с трудом, мешало работать плохое настроение, от которого никак не удавалось избавиться. Об этом он писал в своем обычном шутливом тоне издателю газеты «Новое время» А.С. Суворину: «…закатил я себе нарочно непосильную задачу, возился с нею дни и ночи, пролил много пота, чуть не поглупел от напряжения…» (письмо от 13 ноября 1889 года).

Задача состояла в том, чтобы показать человека, подводящего итог прожитой жизни. Герой повести — заслуженный профессор медицины, тайный советник (генеральский чин), кавалер русских и иностранных орденов. Человек добился всего, о чем можно было мечтать. Он член российских и иностранных университетов, его имя в России знает каждый грамотный человек, за границей оно произносится с добавлением «известный» и «почтенный». Но ни высокий чин, ни популярное имя не избавляют его от душевных страданий. Прежде встречи со студенческой аудиторией и чтение лекций давали ему ни с чем несравнимое удовольствие — теперь все это превратилось в сплошное мучение. Когда-то общение с домашними доставляло большую радость. Он был счастлив, когда вся семья собиралась за обеденным столом и было много шуток, смеха и непринужденного веселья. Теперь на семейных обедах он не испытывал ничего, кроме скуки и раздражения. Прежде он был терпелив и снисходителен к людям, «охотно прощал всех направо и налево», изо всех сил старался не быть в тягость семье, коллегам, даже прислуге. Теперь он стал раздражительным и сверх меры требовательным. Вот его горькое признание: «… в голове моей день и ночь бродят злые мысли, а в душе свили себе гнездо чувства, каких я не знал раньше».

Если судить по письмам Чехова, он не сочувствовал своему герою, считал, что знаменитый ученый непростительно «беспечно относится к внутренней жизни окружающих», подчеркивал, что это одна из главных его черт. Такая мысль есть в письме к А.Н. Плещееву, поэту и беллетристу, который в то время заведовал литературным отделом журнала «Северный вестник», где была напечатана «Скучная история». Однако повесть не дает оснований для столь строгого резюме. Чехов, как всегда, сумел мастерски передать настроение своего героя, да и чувство одиночества было знакомо ему не понаслышке. Поэтому страдания уставшего от жизни, больного, внутренне одинокого человека вызывают сочувствие к нему, а не осуждение. И его жизнь представляется не скучной, а скорее печальной историей. Кстати, А.Н. Плещеев, высоко оценивший повесть, советовал Чехову изменить ее название.

Повесть оставляет двойственное впечатление. Взять хотя бы эпизод, где герой хочет понять, каковы его желания, чего бы ему хотелось больше всего в жизни. Он чувствует, что ему нужна любовь близких, друзей и учеников, но пусть они его любят не как знаменитого ученого, а как обыкновенного человека; он хотел бы иметь хороших учеников и помощников, способных продолжить его дело в науке; хотел бы прожить еще лет десять… Всё просто: для душевного равновесия и спокойствия нужны понимание, сочувствие и любовь близких людей. Ни успешная деятельность, ни слава, ни громкое имя. Не бывает счастья без сочувствия и соучастия. Казалось бы, на этом можно ставить точку. Но, по воле автора, герой, продолжая размышлять, приходит к выводу, что в его желаниях нет чего-то самого главного, нет общей идеи, которая была бы «выше и сильнее всех внешних влияний».

Современного читателя эта «общая идея» может поставить в тупик. Что имеется в виду: религиозная идея, служение общему благу или что-то другое? Рассуждения по поводу общей идеи выглядят не слишком убедительно. Возможно, писатель сделал уступку критикам, которые ставили ему в вину равнодушие к общественным вопросам, отсутствие в его произведениях четко выраженных симпатий и антипатий. На этот раз критики остались довольны. Популярный в то время публицист и литературный критик Н.К. Михайловский, не раз обвинявший Чехова в общественном индифферентизме, одобрил «Скучную историю», увидев в ней тоску по общей идее.

У Чехова было правило: судить героев — не его задача, судить должны присяжные, то есть читатели. Тенденциозность и прямолинейность оценок вообще были не свойственны его почерку. И если случалось, что он отступал от этого правила, в конечном счете, страдали самые привлекательные стороны его таланта. В дневнике Л.Н. Толстого от 21 декабря 1897 года есть запись о том, что, желая подчеркнуть смысл рассказа, Чехов впадает в резонерство.

Так случилось с рассказом «Крыжовник», который всем хорошо известен, так как в советское время входил в школьный курс русской литературы. Это тот редкий для Чехова случай, когда героем рассказа стал человек, вполне довольный своей жизнью. Многие годы он мечтал обзавестись усадьбой с садом и непременно с крыжовником, экономил, урезал себе во всем. И, наконец, мечта осуществилась, он получил, что хотел, и был счастлив. Но как же непривлекательна его жизнь и как неприятен он сам, а если судить по иллюстрациям советских художников, то просто карикатурен. И ест много, и самоуверен до крайности, и со слезами на глазах восхищается кислой ягодой, и с благотворительностью что-то плохо получается. Длинный перечень претензий предъявляет ему родной брат, от имени которого ведется рассказ. При виде счастливого человека рассказчика охватывает «тяжелое чувство, близкое к отчаянию».

В чем здесь дело? Откуда этот приступ отчаяния? Оказывается, дело в том, что непозволительно чувствовать себя счастливым, когда «кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие…» Нельзя довольствоваться личным благополучием, уходить от борьбы, отказываться от решительного и немедленного переустройства жизни. В среде российской интеллигенции конца ХIХ века (рассказ написан в 1898 году) позиция рассказчика находила понимание и сочувствие. Вл. И. Немирович-Данченко писал Чехову, что рассказ хорош, потому что «очень хороши мысли». Не вызывала возражений даже такая картина: «Меня угнетают тишина и спокойствие, я боюсь смотреть в окна, так как для меня теперь нет более тяжелого зрелища, как счастливое семейство, сидящее вокруг стола и пьющее чай». Эти слова принадлежат рассказчику; автор не высказывает к ним своего отношения, только вскользь замечает, что рассказ не удовлетворил слушателей. Но если Чехов и не разделял крайних суждений рассказчика, всё же вместе с ним он строго осудил своего героя. В результате рассказ лишился неповторимого чеховского звучания; не осталось ни лирических нот, ни печали, ни мягкой иронии. Известно, что первоначальный замысел был другим. Чехов собирался написать историю человека, осуществившего свою мечту, но так и не ставшего счастливым: неизлечимая болезнь оборвала его жизнь. Жаль, что этот замысел не был осуществлен.

Современная Чехову критика не обошла вниманием цикл из трех рассказов о «футлярной жизни», куда вошел и «Крыжовник». Другие два рассказа цикла — «Человек в футляре» и «О любви». Автора хвалили за неприятие и критику обывательской жизни. Ох уж эта «бесцветная повседневность» и «пошлое обывательское существование»! Каких только нареканий и упреков не высказывали писатели на рубеже ХIХ-ХХ вв. в адрес однообразной будничности. Жаждущее перемен общество хотело чего-то возбуждающего, яркого; повседневность давила своей скукой и однообразием. Какой, кстати, контраст с мироощущением другого автора, нашего современника:

«Обыденность — рай, и подарок, и чудо…»
                                                      (Лариса Миллер)

У Чехова мечты героев о счастливой жизни вдребезги разбиваются о тусклую и неинтересную повседневность.

«Мне страшна главным образом обыденщина, от которой никто из нас не может спрятаться», — говорит герой рассказа «Страх».

«Меня окружает пошлость и пошлость. Скучные, ничтожные люди, горшочки со сметаной, кувшины с молоком, тараканы, глупые женщины…» — это из рассказа «Учитель словесности».

Героиня рассказа «Невеста», осматривая дом, предназначенный для ее новой жизни, видит в его обстановке «одну только пошлость, глупую, наивную, невыносимую пошлость». Из-за этого она и сбегает из дома почти накануне свадьбы. После выхода рассказа (1903 год) критика заговорила о новом этапе в творчестве писателя, о более светлом и оптимистичном взгляде на жизнь. Один из критиков назвал бегство героини подвигом. Он не заметил, что, совершая свой подвиг, она перестает думать об оставленном женихе и самых близких ей людях — о матери и бабушке, которая после её бегства три дня лежала без движения. Не думает и не испытывает ни малейших угрызений совести. Отзывы других критиков были более сдержанными, они отмечали эскизность и незавершенность рассказа. В самом деле, автор оставляет свою героиню на пороге новой жизни. Эта жизнь хотя и привлекает ее, но представляется не совсем понятной. Что ждет её в будущем, будет ли она счастлива — этого никто не знает, ни автор, ни читатели. В трактовке литературоведов советского времени рассказ следовало воспринимать как предчувствие грядущих перемен, а характер героини — как надежду на новую, счастливую жизнь.

У Чехова, в отличие от исследователей его творчества, на сложные вопросы не было простых ответов. В одном из его писем сказано: «Мы не будем шарлатанить и станем заявлять прямо, что на этом свете ничего не разберешь. Всё знают и всё понимают только дураки и шарлатаны» (письмо к И.Л. Леонтьеву-Щеглову от 9 июня 1888 года). В другом письме он ставит вопрос и оставляет его без ответа: «А что такое счастье? Кто это знает?» (из воспоминаний Л.А. Авиловой).

Этот вопрос постоянно присутствует в разговорах его героев. Суждения высказываются разные, вплоть до полярных. Вот что говорит Вершинин в «Трёх сестрах»: «И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть и не будет для нас… Мы должны только работать и работать, а счастье — удел наших далеких потомков». А Петя Трофимов («Вишневый сад»), напротив, восторженно-наивно утверждает, что предчувствует счастье, видит, как оно приближается, слышит его шаги. Два разных взгляда, две крайности, а крайности не бывают убедительны.

Иначе поставлен вопрос в рассказе «Скрипка Ротшильда», который по праву считается одной из вершин чеховской прозы. Герой рассказа, жесткий и грубый человек, оглядываясь на свою жизнь, осознает, что она «прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку…». Всю жизнь он ненавидел людей, особенно евреев, дрался, бранился, угнетал жену и аккуратно подсчитывал убытки — деньги, которые ему не удалось заработать. И только перед смертью встали перед ним вопросы, каких он прежде не знал: «Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно?… Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки! Какие страшные убытки! Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу». Такие простые и мудрые слова. Правда на все времена. Жаль, что она пришла к человеку слишком поздно. Знаком запоздалого раскаяния стал его предсмертный подарок — его скрипка — флейтисту Ротшильду, с которым он играл в городском оркестре и которого постоянно обижал и преследовал.

Если бы люди жили по этой правде, способны были сопереживать и сочувствовать друг другу, жизнь была бы совсем другой, наверное, более счастливой. Тогда не остался бы умирать в пустом доме старый, больной Фирс, забытый бывшими хозяевами вишневого сада, которым он полвека верно служил. Не стал бы Войницкий стрелять в профессора Серебрякова («Дядя Ваня»), если бы тот хоть в малой степени был озабочен судьбой людей, посвятивших свою жизнь его благополучию. Возможно, не раздался бы роковой выстрел Треплева («Чайка»), если бы в ответ на его страстную мольбу Нина Заречная, как будто не слыша его, не заговорила о своих чувствах к Тригорину.

·

Более ста лет отделяет нас от чеховских героев. Их время давно ушло в прошлое. Время, но не их автор. Когда-то Д.С. Мережковский, современник Чехова, высказал мысль, что в своем движении к будущему российское общество должно преодолеть бездеятельность чеховских героев, отказаться от бесплодной мечтательности и пассивного ожидания лучшей жизни через двести-триста лет. Ему казалось, что Чехов должен остаться в прошлом, и дальнейшее развитие предполагает уход от него: «от него прочь, дальше — вперед» (из статьи «Брат человеческий», 1910 год).

Однако этого не произошло. За сто лет жизнь в России не раз делала крутые повороты; одна за другой проносились разрушительные бури, которые начисто смели всё, чем жили чеховские герои, а заодно и самих героев, страстно мечтавших об этих бурях. Но на каждом жизненном витке страны Чехов оставался одним из самых востребованных и любимых писателей. И не только на родине. Об этом говорят его книги, изданные едва ли не на всех языках мира; спектакли и фильмы, сделанные режиссерами разных стран; необозримое количество книг и статей, посвященных его творчеству. Оказалось, что Чехов созвучен любому месту и времени. И сегодня как горький упрек нам, живущим в начале ХХI века, звучат его слова: «Зачем люди делают всегда не то, что нужно?» Он всегда современен, потому что его главная тема — это вечная проблема человеческой жизни: мечта о лучшем будущем, стремление к идеалу, к счастью — и недостижимость этой мечты. Эта тема навсегда осталась его визитной карточкой в русской и мировой литературе.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]