Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

ЭССЕ

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

Нежный возраст

Ее зовут Алевтина, а его — Пол. Говорят, когда супруги много лет вместе, они становятся похожими друг на друга. В данном случае — сходство удивительное. Оба невысокие, ладненькие, с белоснежными легкими волосами. Глаза у обоих цвета майского неба где-нибудь под Тулой-Калугой. И — постоянная улыбка на устах.

Мы никогда не говорим о возрасте, но думаю, что Алевтине — за девяносто. Она ходит с «вокером», медленно передвигая тоненькие свои ножки, обутые всегда в какие-то цветные, кукольные туфельки. Пол крепче, бодрее, он, кажется, помоложе жены. Он всегда заботливо хлопочет около нее, смотрит, куда она ступает, осторожно сажает и высаживает из машины, подает ей в руки сумочку, которую она смастерила собственными руками лет тридцать, не меньше, назад.

— Не правда ли, она ещё выглядит вполне модной? — спрашивает меня Алевтина.

Я согласно киваю головой, а где-то внутри меня проливается тихая слеза.

От этой пары исходит аура душевного тепла, нежности, которую они питают друг к другу, и всё это невольно передается окружающим.

Нежность — именно это слово приходит на ум, когда я вижу их, разговариваю с ними. Счастливы те люди, что, прожив длинную жизнь, не озлобились, не ожесточились (что-то не додала, что-то отняла), а сохранили в себе такие простые и такие сложные качества, как доброта и человечность.

Об этой паре стоит рассказать подробнее.

Наверное, Алевтине было семь или восемь лет, когда её семья бежала из большевистской России. Отец, офицер царской армии, сражался с красными до последней, до крымской черты. И когда стало ясно, что эту силу не одолеть, после мучительных колебаний они оставили усадьбу где-то под Таганрогом и сели на корабль, навсегда увозивший остатки разгромленных белых армий на чужбину.

— Помню слезы на глазах отца, — рассказывает Алевтина. — Ни до, ни после я не видела, чтобы он плакал.

Да, всё шло на разрыв. «А может не надо, поручик Голицын, зачем нам, поручик, чужая земля?!». Слова этой песни я услышала впервые от Жанны Бичевской, когда ещё не собиралась никуда уезжать. Почему же так растревожила она душу? Может, то было предчувствие?

Те, первые эмигранты покидали не наши скромные квартирки-хрущевки, а многие — богатые усадьбы, веками, десятилетиями насиженные гнезда. Покидали родные пределы навсегда, без всякой надежды когда-либо увидеть их. Свято берегли язык, веру, память о Родине.

По сравнению с той нынешняя эмиграция кажется уже просто вояжем по земному шарику: Израиль, Америка, Германия, Австралия, то — не хотите ль? — Южно-Африканский Союз. Другие чувства, другие переживания. Хотя, что ж, основа этого дела всё та же — разрыв, разлука, расставание. Ведь каждому есть о чём жалеть и горевать.

Достаточно пришлось помыкаться родителям по белу свету: Югославия, Франция, наконец, Америка. Отец брался за любую работу, чтобы кормить семью, дать образование двум дочерям. Жили скромно, берегли родной язык. В чужой стране он был той незримой, но крепкой нитью, которая связывала их с историей страны, где жили их предки.

Бережно передавали язык детям. Алевтина с легким акцентом говорит на прекрасном русском, который, к прискорбию, давно исчез в нашей родной стране. Слушать её — для меня огромное удовольствие. Её любимое чтение до сих пор: Тургенев, Чехов, Толстой. А на досуге она рисует акварели-иллюстрации к их произведениям. Одну подарила нам — у раскрытого окна сидит темноволосая девушка, склонившись над листком бумаги. Это пушкинская Татьяна пишет письмо Онегину…

Как легко расстаются с русским языком нынешние эмигрантские дети! Конечно, новый язык, стиль поведения быстро входят в них. Но поражает то равнодушие, с каким родители смотрят на это. Многие даже гордятся тем, что их дети уже «настоящие американцы». Американцами-то они станут. Но почему же не сохранить при этом язык страны, из которой они вышли, язык, на котором написаны книги, до сих пор читаемые и в Америке, и в Европе?

Много лет жил во Франции Марк Шагал, но называл себя русским художником. Все эти его витебские мотивы — летающие влюбленные, козы, покосившиеся хатки бедного местечка — разве это не та великая любовь, которая была неиссякаемой темой его творчества?

 

Остался русским писателем Владимир Набоков, считал себя русским поэтом Иосиф Бродский.

Я несколько отвлеклась от главного. Но уж очень наболело. А тут подвернулся повод. Ведь так легко, оторвавшись от одной культуры, не войти по-настоящему в другую, застрять посредине…

Алевтина осталась русской, хотя она, естественно, великолепно говорит по-английски, знает историю, литературу, искусство Америки.

Но это не всё. Она научила русскому своего мужа, выросшего в фермерской семье, среди пшеничных полей Айовы.

Изредка мы с дочерью бываем у них дома. Пол с гордостью угощает нас «настоящим русским» борщом. Правда, борщом сей продукт назвать трудно. Но зато он умеет печь отменные пирожки с мясом.

Пол открывает бутылку отличного французского вина. А у Алевтины другие вкусы. Она пьёт исключительно виски «бурбон». Я не перестаю удивляться — при её, скажем так, миниатюрности, и такой крепкий, мужской напиток. Может, дают себя знать русские гены?

Иногда Пол, к нашему восторгу, презабавно поёт нам «По улице мостовой шла девица за водой», — и мы веселимся от души.

Время от времени Пол везёт нас в какой-то дальний ресторан, где подают чудесный краб-кейк и всяческие «си-фуды». Перед Алевтиной опять возникает стакан с неизменным «бурбоном». Мы едим и пьём не спеша. Я смотрю на их лица, буквально излучающие свет, и куда-то отступают тревоги, заботы, волнения. И кажется, что всё будет хорошо в нашей жизни…

Спасибо вам за счастливые мгновения, Пол и Алевтина!

Принято считать нежным детский возраст. Но чем больше я наблюдаю свое окружение, в основном, состоящее из людей пожилых, тем больше мне хочется назвать их возраст тоже нежным. Ведь таким хрупким становится само существование человека. Кажется, дунь, — и всё, улетит в поднебесье высохшее, как цветок в гербарии, создание. Так уже изжито, так исчувствовано в нём все.

Я и сама принадлежу к этому поколению. Но поскольку я присвоила себе должность наблюдателя и даже некоего летописца, то как-то не чувствую тяжести прожитых лет.

 

Говорят: старость — не радость. Ну, конечно, уходит красота и привлекательность, гнетут проклятые недуги, меняются ощущения, отношение к жизни, окружающему миру. Более внимательно, например, начинаешь присматриваться к природе, более остро чувствовать близость, даже единство с нею.

Раньше бы просто радовался безотчетно солнечному дню, теплому морю, цветущему лугу, найденному в сосновом бору упругому боровичку. Теперь же внимательно рассматриваешь все детали, все подробности земной жизни, каждую веточку, листок, травинку под ногами.

Или небо. Вы заметили, какое оно огромное здесь, в Америке? Если таким же было оно и в России, значит, я тогда этого не замечала. А тут, выходя на улицу, ты будто ступаешь под своды какого-то голубого храма. Движущиеся облака, постоянно меняющие очертания. А закаты, восходы солнца, лунные фазы, звезды...

Хочется медленно вбирать в себя эту красоту, наслаждаться ею. Не уходи, не убегай, время. И пьешь из кубка жизни, тянешь этот божественный напиток, и не хочется заглядывать на дно…

В молодости мы кажемся себе гигантами, готовыми покорять вершины, а теперь — крохотными частицами огромного и прекрасного мира, в котором, в конце концов, и растворяемся. Потому и говорим: «Продлись, продлись, очарованье…»

Я живу в «стариковском» районе Балтимора Милбруке. Здесь все называют друг друга по имени: Яша, Фима, Софа. По приезде мне было непривычно, что пожилые люди так себя именуют, и я поделилась этим с одной женщиной. Она с грустной улыбкой сказала:

— Мы потеряли отчество вместе с Отечеством.

Наискосок от моей квартиры — синагога. Для людей «нежного» возраста в ней устроили «Круг друзей», который все называют детским садом. Принцип жизни там тот же — пришли, поели, поиграли и разошлись.

Утром я наблюдаю, как собирается народ в это заведение. Из ближних домов идут пешком, из дальних возят автобусом. Какое это печальное зрелище! У одной старушки голова свисает прямо на грудь. Она всегда аккуратно, даже нарядно одета, с сумочкой в руке. Бережно поддерживают друг друга супруги. Обычно говорливая наша публика по утрам молчалива и сосредоточена. Может, просто боятся споткнуться ненароком.

Я смотрю на это безмолвное шествие, и душа наполняется жалостью и сочувствием к моим сверстникам. Но соседка разуверяет меня:

— У нас очень весело, интересно. Кино, концерты бывают, отмечаем дни рождения каждого. Это куда лучше, чем дома, в четырех стенах сидеть.

Так-то оно так. Но почему же испытываешь именно жалость, глядя на бредущих в «детский садик» стариков?

Нас всё время убеждали в том, что жалость унижает человека. Не от того ли было так много брошенных стариков? Скорее подберут бездомную кошку, чем придут подать стакан воды одинокой больной женщине.

Унижает не жалость, не милосердие, а равнодушие и жестокость. В СССР это было на уровне государства. Не многое изменилось и теперь.

В Америке стариков жалеют по-настоящему. Нам-то это известно хорошо. И делается это деликатно, если можно так сказать о сугубо бюрократической процедуре. Ты не чувствуешь себя нищим, которому подают милостыню. Ты человек — вот что важно.

Старость, как и детство, нуждается в защите общества. Будучи в прошлом году в родной Москве, я видела, как роются в мусорных баках старушки вполне интеллигентного вида. Это больно. Одно дело ставшие уже профессионалами разные бродяги и попрошайки, другое — такая вот печальная картина.

Мои московские подруги всё время благодарят Лужкова за маленькие прибавки к пенсиям. А я всё время думаю о том, что прежде чем строить всякие аквапарки, надо было подумать, как помочь выжить пенсионерам в ныне одном из самых дорогих городов мира. Иначе что же получается? Одни покупают недвижимость в Англии, Испании, Франции, другие роются в мусорных баках. В бедность впали пенсионеры и люди интеллигентных профессий. При этом благодетель Лужков в своей пролетарской кепочке, со своей бизнес-вумен Еленой Батуриной на самом деле — богатейший человек. И подачки пенсионерам он делает не из собственного же кармана.

Детство и старость многое объединяет, хотя у одних всё впереди, а у других — позади. Недаром внуки бывают так привязаны к бабушкам и дедушкам. Родительская любовь отягощается нравоучениями, чрезмерными требованиями, нетерпением. Взаимоотношения отцов и детей — это большая проблема, а порой и драма. Человек мудреет позже, чем надобно, как раз к тому времени, когда у него появляются внуки. Любовь без суетности, без раздражения, любовь, ничего не требующая взамен — именно она соединяет начало и конец жизни.

Да и сами старики постепенно становятся похожими на детей. Неподалеку от меня живут супруги — Шура и Фаня. Когда они прогуливаются вместе, жена всегда ворчит, за что-то отчитывает бедного своего Шуру. Он покорно слушает строгую жену, никогда не перечит ей, только виновато улыбается. Она дородная, в очках, он маленький, сгорбленный, часто переставляет ноги, обутые в белые кроссовки. Легко представить, каким он был в детстве. Он и похож на состарившегося мальчика, постоянно виноватого перед мамой, учителем, потом перед начальником, женой.

Когда я вижу их, мне так и хочется сказать строгой Фане: «Да перестань ты его воспитывать, приголубь, пожалей, пока еще вы вместе».

Вот уже полгода, как я не встречаю их. Они больше не прогуливаются. Возраст-то действительно хрупкий, нежный.

А вообще наши старики очень активные, любят поговорить и поспорить о политических делах. Иногда разговор пойдет такой горячий, только что пух и перья не летят. То и дело слышишь имена: Шарон, Арафат, Буш, Путин, бин Ладен.

По средам и субботам к нам приезжает из «русского» магазина фургон с овощами и фруктами. Здесь можно потолкаться, пощупать помидоры, посетовать на американскую клубнику, которую «хоть ножом режь». Какое-то подобие наших привычных базаров, только жаль, торговаться нельзя. Это, конечно, значительно снижает ценность мероприятия.

Люди не торопятся. Они то и дело спрашивают у продавца Бориса цену, выбирают яблоки поспелее. Выстраивается небольшая очередь. И уже слышны недовольные возгласы: «А вы откуда взялись? Я вас не видел». «Сначала надо набрать товар, а потом занимать очередь». «Женщина, вы же за мной, куда же вы, извиняюсь, прётесь?».

Вот-вот готовая вспыхнуть ссора всё-таки гаснет в зачатке. Где еще в Америке можно постоять в очереди? Люди понимают уникальность события и потому ценят эти полчаса, когда можно встретить соседей, знакомых, потолковать о том, о сем. Мужчины — всё о той же политике. У женщин свои дела и заботы.

«Софа, вы чудно выглядите! Вы уже съездили в Одессу? Ну, и как она вам?»… «Мы были на концерте Ирины Аллегровой, получили море удовольствия…».

У каждого, как говорится, своя тематика. Один старичок всякий раз ругает наш Милбрук. Дома тут одинаковые, скверика со скамейками, где можно посидеть и отдохнуть, нет. Заключительная тирада:

— Разве это город? Посмотреть не на что. Я вам скажу — это даже не Винница, я уж не говорю за Киев.

Его особенно и не слушают, привыкли, и он, раздосадованный равнодушием общества, уходит восвояси.

А вообще, у нас живет много интересных людей: бывшие врачи, инженеры, кандидаты и доктора разных наук. Среди них есть и мои добрые знакомые, друзья.

9 мая я вижу на наших улицах ветеранов войны. На их пиджаках — целый «иконостас» орденов и медалей. Им есть, чем гордиться. Одни сражались за Сталинград, другие воевали на огненной Курской Дуге, третьи форсировали под шквальным огнем врага Днепр.

Живет среди нас очень добрый и очень скромный человек, переживший в детстве Минское гетто, одно из самых страшных на оккупированной советской территории.

Бремя старости — нелегкое бремя. Несут его по-разному. Наша Алевтина в свои девяносто с хвостиком живет с улыбкой на устах, читает русских классиков, рисует акварели и благодарит Бога за каждый прожитый день. До сих пор она притягивает к себе людей, дарит им душевное тепло. Она доживает свои годы достойно, и я бы не побоялась сказать — счастливо.

Вот тут мы сильно отличаемся от американцев. А ведь Алевтина, несмотря на всю свою русскость, всё-таки американка.

Многие с насмешкой говорят о пресловутой американской улыбке. Прямо зациклились на ней. И фальшивая-то она, и неискренняя, и такая сякая. Один эмигрант (где-то я вычитала) об этом сказал очень точно и правильно: «Неискренняя улыбка намного лучше, чем искреннее хамство». Но у нас многолетняя привычка к хамству — своё, до боли родное. Тоже, между прочим, порождение социализма в русском варианте, то есть с нечеловеческим лицом.

А вот улыбка — это нечто непонятное, чужое, ненужное. Мы узнаём друг друга на улице, в магазинах, музеях по хмурым лицам, на которых прямо отпечатаны все наши не очень хорошие свойства характера.

Скажите, на какое лицо вам приятнее смотреть? Конечно, на улыбающееся — без раздумий скажете вы и будете правы. Прохожий вас не знает, он просто идет мимо по своим делам. Какую же искренность следует ждать от незнакомца? Но он воспитан в уважении к человеку и считает своим долгом дать это понять первому встречному.

А улыбка чиновника, с которым мы сталкиваемся в разных офисах, разве она не помогает, не ободряет нас? Я, например, всё время при этом вспоминаю, как нас третировали, унижали в разных советских учреждениях, как мы томились в очередях, толкались в переполненных трамваях и автобусах. Оттого мы и хмурые, напряженные, злые. Оттого и раздражает неуместная, на наш «хмурый» взгляд, американская улыбка.

Вам-то хорошо улыбаться, — размышляют вчерашние советские граждане, — вы не пережили того, что пришлось нам. В этом и горечь, и досада, и немного зависти, этого скверного чувства, не способствующего душевному здоровью, особенно в преклонных годах.

Учиться никогда не поздно. Если в семьдесят-восемьдесят люди героически пытаются освоить новый язык, то, наверное, они способны учиться и многому другому в Новом Свете.

Выражение лица, как не говорите, отражает внутреннее состояние человека. Если там, внутри, мрак и злость, то можно только жалкую гримасу из себя выдавить. Значит, надо чистить душу, наполнять её светом, добром ко всему сущему.

Этому учат почти все религии мира. Можно сколько угодно ходить в церковь ли, в синагогу ли, и ничего не понять и не принять. А можно не ходить в храмы и жить с собственным Богом в душе. Назовите это совестью, которая запрещает делать подлое, от этого смысл не изменится.

Мы много говорили об этом с мужем в конце его не столь уж долгой жизни (Иосиф скончался в 68 лет), с нашим дачным соседом, мудрейшим человеком Семеном Израилевичем Липкиным, гуляя по подмосковным перелескам. Наука жизни — величайшая и труднейшая из наук. Постичь её дано не так уж и многим. Усвоить хоть какие-то крупицы её — и то дорого.

А теперь подойдем к теме нашего разговора с другой стороны. Я пишу эти строки вдали от своего балтиморского дома, во Флориде, в одном местечке, которое с полным основанием можно назвать райским. Называется оно, если перевести с английского, «Деревня «Золотые озера»». Написала слово «деревня» и подумала о том, что оно совсем не соответствует тому понятию о деревне, к которому мы привыкли.

Въезжаешь сюда как в другую страну. Шлагбаум, домик-будка, строгий контроль. Чтобы попасть через «кордон», надо иметь здесь дом или быть родственником, другом, гостем домовладельца. После проверки нашу машину пропускают, и мы плавно катим по отличной дороге, обсаженной высокими пальмами с раскидистыми, словно огромные веера, листьями.

Лет сорок назад это место, примыкающее к городу Вест-Палм-Бич, что неподалеку от Майами, облюбовал еврейский средний класс из Нью-Йорка. И создали здесь действительно райский уголок. Домики, правда, опять же одинаковые, но очень удобные и красивые внутри. Все улицы названы женскими именами: Нэнси драйв, Ребекка драйв. Улица, на которой я жила, носила имя Мэрил, как моя любимая американская актриса Мэрил Стрип.

Пальмы всех видов — высокие стройные и приземистые со слоноподобными «ногами», кусты, усыпанные красными, фиолетовыми, розовыми гроздьями цветов. Улицы чистенькие, уютные. Я почему-то сразу прикипела сердцем к этой «деревне».

По утрам, пока не так жарко, брожу по этим улочкам, стою на берегах каналов, называемых тут озерами, смотрю на диких уток особой, флоридской породы. Крупные, черные, с белыми грудками, красными головами, они, переваливаясь, медленно шествуют по дорогам, и машины бережно их объезжают. Немудрено, что они чувствуют себя как дома. Можно к ним подойти, даже погладить. Они не возражают и не пугаются.

Иногда в кустах вспархивают зеленые попугайчики, над цветами порхают колибри. Какой же рай без райских птиц!

У самого порога нашего дома снуют маленькие серые, с загнутыми хвостиками ящерки. Всё время кажется, будто эти юркие создания так и норовят прошмыгнуть внутрь. Но это всё мелочи. А вот на берегу местного «гранд-канала» я увидела вывеску, да так перед ней и застыла. На ней было начертано, что аллигаторов, рыб и черепах кормить запрещается. Ну, рыбы и черепахи — ладно, но аллигаторы! Значит, они тут водятся и ещё находятся любители их прикормить!

— Что вы хотите, тропики, — спокойно, будто речь шла о кроликах или белках, объяснили мне, — в знойные дни они на берег выползают.

С того самого дня я не спускала глаз с водной глади каналов. Я видела всяких птиц с длинными ногами и шеями, но, увы, крокодилы не показывались. И всё-таки мне повезло.

— Скорее сюда, — крикнула однажды моя спутница Наташа, — смотри, кто плывет.

Да, это был самый настоящий серый аллигатор. Сначала высунулась длинная морда, потом и гребенчатая спина. Мы долго наблюдали за ним, пока он не поплыл себе по собственным делам, вильнув хвостом. Метра два длиной будет. Тропические воды — его родной дом. Ничего себе, соседство.

Купить дом или часть вытянутого в длину строения может в Золотых Озерах не каждый, а только тот, кому исполнилось 55 лет. Так сказать, привилегия для пожилых. Много трудившиеся на своем веку люди проводят тут вторую половину своей жизни. Одни живут здесь по несколько месяцев в году, другие — постоянно.

Купаясь в бассейне, я познакомилась с пожилой дамой. Каждое утро она подолгу плавает, делает зарядку. Её зовут Бетти. Вот уже двадцать лет живет она безвыездно в Золотых Озерах.

— Не жарко в июле и августе? — спрашиваю её.

— Жарко у вас в Балтиморе, в Нью-Йорке, — смеется она, — а тут всегда хорошо. Купаемся рано утром и поздно вечером. Днём — домашние дела. Кондиционеры хорошие. У нас тишина и покой. Люди тут продлевают себе жизнь.

— А не скучно?

— О, у нас очень интересная жизнь!..

А её бабушки и дедушки, между прочим, приехали в Америку из города Бобруйска. Я с трудом разгадала это слово, очень забавно произнесенное моей знакомой. А имя ей дали в честь бабушки, правда, она звалась попросту Броней. Ну, а внучка-американка стала Бетти.

Жизнь тут, как я убедилась, и в самом деле интересная. Уж скучной её никак не назовешь. Вечером старичков и старушек не узнать. Принаряженные, приезжают они в свой клуб-центр. А тут занятия для любителей карточных игр, танцев, хорового пения, настольного тенниса. Еще тут и рисуют, и керамику изготавливают, и много чего еще делают. Есть даже клуб мемуаристов. Здешние старики тоже увлекаются воспоминаниями. Мне показали 85-летнего, очень бодрого старикана, племянника самого Эйнштейна. Говорят, он написал интереснейшие мемуары. Я думаю…

Познакомилась я с неким Исидором, чьи родители приехали из польского города Лодзь, откуда идут фамильные корни моего мужа. Исидор работал в крупной текстильно-швейной компании, которая, кстати, изготовила знаменитое платье для Мерилин Монро, в котором она исполняла в честь дня рождения президента Джона Кеннеди свою знаменитую песенку. Да, то самое платье с фривольно поднятым подолом, что красуется на знаменитой фотографии.

А он, Исидор, сидел тогда в первом ряду. Вы же понимаете, как ему завидовали те, кто сидел в десятом…

Иной раз и тут, как в нашем Милбруке, скрещиваются шпаги на политической арене и звучат имена всё тех же персонажей. Для стариков рассуждать о политике — милое дело.

А вообще, в нашей деревне мир и покой. Что говорить, американцы умеют наслаждаться жизнью, ценить её блага. Недаром слово enjoy они употребляют так часто, так охотно.

И мне это очень нравится, только следовать их примеру трудно. Мировые скорби не дают ни покоя, ни роздыха. Хотя в таком месте не хочется думать о грустном.

Старожилы рассказали мне, что многие обитатели «райского» уголка пережили Холокост, прошли через гетто, лагеря смерти и чудом уцелели. Уж они-то заслужили и комфорт, и покой, и маленькие удовольствия жизни.

Когда человек знает: его бокал с драгоценной жидкостью, изготовленной из солнечных ягод, что выращены где-нибудь в Калабрии или Провансе, больше не наполнят, он пьёт из него медленно, смакуя и наслаждаясь последними каплями. Как хочется продлить эту хлопотную, тяжкую, порой невыносимую и всё же прекрасную жизнь…

А время от времени приезжают бесшумные машины неотложной медицинской помощи, и из домиков, увитых цветами, выносят иссохшиеся тела тех, чей бокал выпит до дна.

Что поделаешь, нежный возраст.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]