Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

ВОЗВРАЩАЯСЬ К НАПЕЧАТАННОМУ

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

Памяти мушкетёра
Вместо цветов на могилу Леонида Тарасюка

В силу своего долголетия я становлюсь профессиональной плакальщицей. Весь ужас в том, что оплакивать Тарасюка я не собиралась, ибо полагала его живущим и здравствующим в Париже, куда его пригласили работать в Лувр. Такие ходили слухи. Еще одна легенда вокруг его имени, на сей раз посмертная. О том, что его уже четырнадцать лет нет в живых, я узнала из подробной и обстоятельной статьи Александра Горфункеля («Вестник «№ 11, 2004 г.) Насколько я знаю, русскоязычная пресса не откликнулась на его смерть. Поэтому для меня эта потеря свежа.

Мне посчастливилось быть знакомой с Леонидом Ильичем, и даже взять у него интервью. Особой моей заслуги в этом нет: мы оказались в одной команде, организованной недавно ушедшим из жизни писателем Марком Поповским. Команда эта называлась устным журналом «Берег», и была предтечей всех последующих эмигрантских театрально-художественных начинаний. Поповский развил бешеную деятельность по внедрению своего детища в массы, что несколько противоречило его репутации кабинетного писателя-исследователя, но видно уж слишком долгими и тягостными для его деятельной натуры оказались «римские каникулы». В единой упряжке оказались: юморист Консон, журналистка Юлия Тролль, писатель Аркадий Львов, хирург-ортопед Голяховский, кто ещё, уже не помню. Такая «смесь одежд и лиц, имен, наречий, состояний» возможна только в эмиграции. Позже Поповский рекрутировал только что приехавшего Сергея Довлатова.

Помню первое явление Довлатова народу. Когда подняли занавес, Довлатов сидел за столом в джинсовой куртке и с хмурым видом перебирал страницы какого-то блокнота (как оказалось, это были его знаменитые «Записные книжки»). Поповский представил его творчество в ретроспективе, поскольку для большинства собравшихся его имя не говорило ровно ничего, а потом попросил подняться, дабы публика могла убедиться, что Довлатов велик не только в своих произведениях. Довлатов продолжал сидеть. Поповский, несколько уязвленный, настаивал, но Довлатов не двинулся с места. В конце концов, Поповский сдался и объявил номер. Довлатов начал читать с тем же угрюмым выражением. Публика покатывалась со смеху, а он на протяжении всего чтения даже не улыбнулся. Дали занавес. Довлатов так и не поднялся. Характер.

«Берег» колесил по Нью-Йорку и окрестностям, безденежный, безмашинный, но веселый и опьяненный воздухом свободы. Компания была довольно пестрая, в основном все были «мастерами разговорного жанра». У каждого было что рассказать, и почти каждый умел это делать. Тарасюк рассказывал о курьезных случаях, которыми изобиловала его профессиональная жизнь. Профессия у него была, в полном смысле слова, уникальная — специалист по старинному оружию, холодному и огнестрельному. Экспертов его класса в мире единицы. Говорил Тарасюк с юмором, легко и артистично, слушать его было интересно, и если бы не совет Поповского взять у него интервью, он остался бы в моей памяти этаким весельчаком-балагуром, любителем розыгрышей и шуток.

Но даже интервью и последующее общение не давали полного представления о масштабе его личности, потому что был он человеком скромным и отнюдь не выпячивал свои достоинства. Когда я восхищалась его английским, он говорил. «Я всегда рассматривал язык в профессиональном плане, как инструмент для работы. Если для того, чтобы навести справку или прочитать книгу я каждый раз должен буду заглядывать в словарь, — какой толк от такого чтения?!». «Конечно, конечно», — вежливо соглашалась я, понимая, что мои требования к себе в этом плане значительно более скромные. У Тарасюка слово с делом не расходилось. Он выучил итальянский в тюрьме за три месяца по учебнику итальянского языка и двум коммунистическим газетам: «Поэза сера» и «Унита» (он объединял их одним заголовком «Поэза сера в унитаз»). Всего лишь по двум этим газетам, многократно прорабатывая тексты, он научился свободно читать по-итальянски и сетовал, что ему не хватает разговорной практики (откуда ей взяться в советской тюрьме?). Немецкий он тоже выучил в следственной тюрьме — по самоучителю. Таким образом он отметил шестую годовщину восстания берлинских рабочих. Скажите, способны ли вы выучить иностранный язык в честь какого-нибудь выдающегося исторического события? Скажем, одной из революций 1917 года? Или обретения независимости Соединенными Штатами? То-то же. Тарасюк был полиглот-самоучка. Французский он знал с детства, вместе с сыном выучил иврит, когда жил в Израиле, английский выучил во время блокады (ничего не скажешь, хорошее время для занятий языком, но у Тарасюка, похоже, не пропадала в жизни ни одна минута). Когда готовился к побегу, он усовершенствовал свой английский. Об этом — ниже.

Л.И.Тарасюк

Такие люди чаще всего рождаются в эпохи безвременья. Их называют по-разному: дон-кихотами, насреддинами, даже швейками и чонкиными. Но во все времена они выполняют функцию возмутителей общественного спокойствия — таково их земное предназначение. Прозвище Тарасюка было Д’Артаньян. И не только из-за высокого роста и лихо закрученных усов: он был, кроме всего, ещё и профессиональным фехтовальщиком. Ставил сцены фехтования во многих ленинградских театрах и в «Гамлете» Козинцева.

Тарасюк отнюдь не считал себя диссидентом. Его «проказы» были своеобразной формой протеста против идиотизма советской жизни, конечно, не без примеси лихачества. У него была врожденная идиосинкразия к пошлости, тупости и мещанству. В сочетании с природным юмором и бьющей через край молодой энергией получалась гремучая смесь.

Представьте себе на минутку такую картину. Молодой сотрудник Эрмитажа, недавно принятый на работу, готовит свою первую выставку. Он работает на стремянке под самым потолком, обливаясь потом. Август. Жара. Эрмитаж не кондиционирован. Сроки поджимают. И всё время, черт бы его побрал, звонит телефон. Молодой человек кубарем скатывается с четырехметровой высоты и бежит в дальний конец коридора, чтобы в десятый раз услышать надоевший вопрос секретарши: когда будут хоронить такого-то (на свою беду младший научный сотрудник был членом похоронной комиссии, правда, отнюдь не главным)? Доведенный до отчаяния жарой, усталостью и упорством явно неравнодушной к нему барышни, Тарасюк присел за стол и с холодной яростью проговорил в трубку:

— Ну откуда я знаю, когда его будут хоронить? Может быть, его вообще не будут хоронить, — вдруг неожиданно для себя добавил он. На том конце провода повисла мучительная пауза. — Как это? — испуганно спросила, наконец, трубка. Но Тарасюка уже несло: — Я слышал, его собираются заспиртовать. — Вы это серьезно? — задохнулась трубка. — Вполне. И если вы действительно хотите мне помочь, взяли бы, милая, бланк и написали бы заявку на 30 литров спирта. Да поторапливайтесь. Вы обратили внимание, какая сегодня жара?

Репертуар у Тарасюка был обширный, адреса — разнообразные. Он «работал» под эстонского искусствоведа, продающего гравюры (эстонский акцент удавался ему особенно хорошо), и под французского импресарио, и даже под работника аппарата Фурцевой. Помогало знание иностранных языков и врожденный талант имитатора. Жертвами его розыгрышей становились друзья, сослуживцы, партийные и советские чиновники и даже собственной персоной директор Эрмитажа. Далеко не всем этo нравилось, и поэтому большинство розыгрышей приходилось на первое апреля, официальный день смеха.

На двери манхэттенской квартиры Тарасюка была прикреплена мишень со следами шести попаданий в десятку: убедительное предупреждение возможному грабителю. Тарасюк имел право на хранение оружия и стрелял, как снайпер. Немногие знали, что он практически полуслепой. У него было отслоение сетчатки, и операция, сделанная в Нью-Йорке, лишь частично вернула ему зрение. Кстати, именно это обстоятельство привело его к переезду в США: израильские специалисты не могли помочь ему.

Уже в 50-х Тарасюк решил, что жить в Советском Союзе он не будет. Будь он один —нашел бы способ вырваться. Но оставлять заложниками родителей он не мог, а потом появились жена, дети. В 1972 году он подал документы на выезд в Израиль для всей семьи. Незадолго до того получил вожделенные ключи от отдельной трехкомнатной квартиры. До этого фронтовик, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Эрмитажа только дважды в жизни имел отдельную комнату: когда работал в Вильнюсе в экспедиции у Козинцева и когда сидел в тюрьме. Остальное время он прожил в одной комнате в коммунальной квартире сначала с мамой и папой, а потом с женой и детьми. …В отказе он просидел 10 месяцев.

Археолог по образованию, еврей по национальности, историк оружия по призванию, полиглот в силу необходимости, Тарасюк по окончании университета не имел ни малейшего шанса устроиться по специальности. Выручил его научный руководитель, профессор Гайдукевич. Тарасюк уехал на полгода в археологическую экспедицию. Потом по большому и многоступенчатому блату ему удалось «втиснуться» в Эрмитаж на внештатную должность научно-технического сотрудника с окладом 42 рубля в месяц. Но Тарасюка это не смущало. Деньги его не интересовали. Он был счастлив уже тем, что занимался любимым делом: готовил первую после войны выставку оружия. Он пропадал на работе, ночью думал о том, что сделает завтра. Директор Эрмитажа молча осмотрел выставку и дал приказ: зачислить в штат. С той же зарплатой. А уезжал Тарасюк старшим научным сотрудником с окладом в 220 рублей — максимальным по тем временам.

А до этого была история, которая стоила ему трех лет тюрьмы.

Если бы эту историю мне рассказал кто-то другой, я бы сочла её досужим вымыслом. Но я услышала её от самого автора-исполнителя, и в таком контексте, который исключал всякую возможность домысла. Что говорить — этот человек относился к той породе инакомыслящих и инакоживущих людей, которым органически противопоказан советский строй…

История такая: в 50-х годах в руки Тарасюка и его кузена Шмуклера попали секретные справочники евреев Ленинграда. Братья стали собирать дополнительные сведения. Их самые худшие опасения подтвердились: Сталин готовил массовую депортацию. Братья решили действовать, и разработали план настолько грандиозный, что потом сами удивлялись, как им удалось его осуществить. Они обследовали безлюдную горную часть Крыма и нашли глубокую пещеру. В эту пещеру они на плечах перетащили палатки, спальные мешки, оружие, приемник, одежду, медикаменты — всё, что могло понадобиться в бегах. Подготовка заняла много времени. Конечно, в этом был элемент военной игры, но оба относились к затее чрезвычайно серьезно. Они решили, что тот, кто выживет, на время скроется в пещере, потом уйдет в бега и расскажет миру о том, что произошло. (Кстати, в 80-х годах, когда я брала у него интервью, у Тарасюка не было ни тени сомнения, что план депортации евреев действительно существовал, и что от его осуществления евреев спасла только смерть Сталина). Со смертью тирана необходимость в убежище отпала, и подпольщики о нем забыли.

По прошествии какого-то времени местные ребятишки случайно набрели на медикаменты, выпавшие из размокшего мешка. Тайник был раскрыт. Местное КГБ решило, что это гнездо террористов. Искали передатчик, но нашли только приемник. Среди медикаментов искали яды, но и их не было. Оружие было (наверное, списанное из музейных запасников), оно стреляло, но свергнуть советскую власть с его помощью было невозможно. Следствию пришлось согласиться с версией обвиняемых, но версия эта была неудобной для разглашения. Публично признать, что в наше время люди пошли на такое, опасаясь погромов и депортации, следствию не хотелось. Поэтому дело решили замять. Приятелей посчитали «чокнутыми», а за незаконное хранение оружия Тарасюку дали три года. Шмуклер отделался исключением из партии.

Свой срок Тарасюк отсидел от звонка до звонка — сначала во внутренней тюрьме КГБ, потом в Тайшете. Валил лес, преподавал в школе все дисциплины. После освобождения при помощи влиятельных друзей с трудом прописался в Ленинграде.

Потом была работа консультантом на «Ленфильме» у Козинцева. По словам Тарасюка, власти искромсали «Гамлета» почти до неузнаваемости. Все «культовые» сцены с портретами, бюстами и статуями Клавдия вырезали. В сцене, где Гамлет приглашает артистов, стояли трибуны и два офицера по бокам. Эти кадры тоже, конечно, пустили под нож. Но работа с Козинцевым была для Тарасюка большим счастьем…

 

Квартира Тарасюков в Манхэттене, неподалеку от музея Метрополитен, где он работал научным сотрудником отдела оружия, сама напоминала музей. Она была вся увешана темными «парсунами» рыцарей и дам прошедших веков. Гордостью хозяина были медальон с портретом «Орленка» — сына Наполеона и величественный портрет герцогини Пармской в раме XVIII века. В гостиной висел большой портрет хозяина маслом в мушкетерских доспехах и с рукой на эфесе шпаги. Это не маскарад: Тарасюк не просто изучал оружие — он владел им. Из старинных кремниевых пистолетов он стрелял не хуже, чем те, для кого они предназначались. У него была международная судейская категория по шпаге и рапире. Он садился на коня в полном рыцарском облачении. Незадолго до нашей встречи он получил американское гражданство и очень этим гордился: в рамке под стеклом висел сертификат гражданина Соединенных штатов. У четы Тарасюков было двое детей: сын и дочь. Жена, Нина Ростовцева происходила из старинной дворянской семьи; дочка училась в балетной школе.

Что касается столь богатой коллекции, которую Тарасюк никак не мог собрать на скромную по американским масштабам зарплату старшего научного сотрудника в 17 тысяч (он работал на полставки), то её происхождение объясняется очень просто. Музей время от времени проводил инвентаризацию имущества и списывал работы, по мнению экспертов, не имеющие большой художественной ценности. Эти-то работы и скупал за бесценок Тарасюк. Не хочу говорить, как он при этом комментировал работу экспертов.

Александр Горфункель пишет, что в 1990 году Тарасюк в месте с женой поехал во Францию — посмотреть коллекции оружия в местных музеях и посетить могилу Д’Артаньяна. 11 сентября в Бретани, неподалеку от города Кемпер машина, в которой находился Тарасюк, его жена и еще два человека, попала в аварию. Все четверо погибли. «Нью-Йорк Таймс» опубликовала некролог.

Какая жестокая и несправедливая судьба!

После него остались две книги по истории оружия (одна — капитальная), свыше пятидесяти научных статей в профессиональных журналах, которые создали ему репутацию крупнейшего специалиста в своей области, и — благодарная память современников, которым посчастливилось знать этого удивительного человека.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(351) 7 июля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]